— Надо же, Бен. А говорил, что другой, — приветствовала его Салли на выходе. Она сторожила, воровато озираясь, вещи, все так же обнимая любовно сумку.
— Да! Другой! — шикнул на нее Бен. Но Салли пожала плечами:
— Ничего-ничего. Если приобрел хорошую вещь, то надо и пользоваться. А другим скажи, что отравишь, если кто к ней сунется. Или ты ее в аренду сдавать собрался? Удобно! И долг быстрее вернешь!
Гип ощутил, как холод прошел вдоль позвоночника. Если бы такое сказал главарь, он бы и бровью не повел, но слышать такие спокойные предложения из уст семнадцатилетней девочки… Ох, дико! Дико! Слишком дико!
Больше говорить с Салли не хотелось, просто не о чем стало. С другой стороны, он предполагал, что так все и будут реагировать, не объяснять же им, что он увидел в клетке ангела. Это даже для себя являлось странным объяснением выбора. Совесть… Она не мучила, потому что разорвалась на мелкие клочки от противоречий. И никакая вера не могла подсказать верного решения. На шею тяжелый камень привесили, впору топиться или ко дну себя прикреплять, чтобы не сносило случайными течениями.
Убеждения — это тот же камень, порой в омут тянут, но порой от кружения в водовороте спасают. Что только делают искаженные ценности? Не волей человека, но самой системой организации жизни в конкретном тесном сообществе.
Для начала стоило убедить пленницу, что он ее друг. Но вернулся он только ближе ко второй половине дня, так как в штабе собрались пираты вместе с главарем, в частности, шли переговоры с командирами наемников. Хойт наотрез отказывался посылать своих людей для сокрушения ракьят, потому что за каждую боевую единицу властелин южного острова платил звонкой монетой, жалование у наемников не шло в сравнение с тем, что получали рядовые в банде, а дикари не особо мешали. Конечно, ведь обширные поля на северном острове охранялись пиратами! И если набегали ракьят, то потери нес Ваас. Но что они особо могли сделать? Из луков стреляли, автоматами ржавыми еще иногда завладевали. Для Хойта — сущий пустяк, а вот Вааса явно бесило.
Бен ощущал себя лишним на этом военном совете, считая, что он мог понадобиться только в том случае, если бы главаря хватил удар от ярости. Но будто хватит его! Однако доктора сочли нужным ввести в курс дела хотя бы на ролях молчаливой галлюцинации, впрочем, договора все равно не достигли. Ваас только принялся срываться на подчиненных, поэтому доктор под благовидным предлогом избежал потока бранных слов или случайного тумака, просачиваясь туманом в слегка приоткрытую дверь, понимая, что его больше никто не держит.
Воздух за пределами душной приземистой хибары был намного свежее, хотя в нем все равно витал дух обжитого места, в котором не следят за чистотой. Доктор расправил плечи, давя ладонями на поясницу. Солнце приятно слепило глаза, рассыпаясь радугой сквозь ресницы, свежий бриз трепал край красной майки. На миг показалось, что мир замер, застыл, однако вокруг сновал народ. Едва не сбив Бена, к причалу прошествовали наемники. Каждый из них был оснащен по последнему слову, защищен бронежилетами и касками, которые они, правда, не побоялись снять на аванпосте во время переговоров. Доктор давно отметил, что среди них много людей европеоидной расы, крепких мужчин с бесстрастным взглядом машин для убийства. Неизвестно, кто еще больше пугал. Хотя неуравновешенные пираты во главе с не менее безумным их лидером порой могли сочинить что-нибудь настолько ненормальное, что себе вредили. Но в их среде Бен оказался нужной фигурой, Хойт бы вряд ли выпустил его из клетки, он предпочитал проверенных людей, а пушечное мясо отправлялось Ваасу.
Доктор отвлекся от нехитрых рассуждений, прихватив бутылку воды для своей пленницы, не придумав, что же он ей скажет в свое оправдание. Заходить в душный затхлый сарайчик, вдохнув морскую свежесть, не хотелось, но, видимо, женщине там тоже сидеть было несладко. Он пообещал себе сделать все, чтобы девушка в скором времени смогла свободно передвигаться по лагерю.
Возле хибарки, будто караульный, все так же сидела Салли, прислонясь к торчавшему, как кость, ребру недоделанной деревянной лодки.
— О, привет. А мы вот уже с твоей немного поговорили, — улыбнулась девочка, но добавила, придвигаясь к уху Гипа. — Осторожней, Бен, она на месте не сидела. Мне кажется, она вообще подкоп пыталась рыть!
Доктор встряхнул головой, взметнув неровно подстриженные кудри, словно ветер морскую пену. Он подозревал, что пленница не сдастся, хоть лишилась ножа. В ее темно-вишневых глазах "покупатель" сразу же прочел неукротимую жажду борьбы, волю никогда не сдаваться. Это могло стать проблемой. По крайней мере, когда Бен приоткрыл с опаской дверь, привыкая к темноте, он тут же получил неслабый удар прямо в нос, из которого немедленно потекла струйка крови.
— Ау! Больно же! — инстинктивно потер левой рукой ушибленное место, Бен, а правой ему уже пришлось ловить новый удар, оттесняя неугомонную девушку в дальний угол барака и захлопывая дверь, отчего пленница зарычала не хуже гарпии, шипя, словно змея так, что жутко делалось. Правда, ее поведение казалось бравадой малосильной кошки перед огромным псом.
— Да угомонись же ты! Я с тобой ничего не сделаю! — пытался утихомирить ее Бен, пока его пытались ударить ногой в живот, однако не слишком умело, поэтому уклоняться получалось неплохо. Когда девушка освободилась от веревок, удалось установить по взгляду на осколки стекла, разбросанные на щелястом полу, и запаху продуктов нефти. Кажется, пленница разбила керосиновую лампу и допилила почти перерезанные путы осколком стекла, о чем свидетельствовала кровь на ее пальцах.
Никакие уговоры на нее не действовали, а потасовка в темноте без возможности нормально атаковать и уклоняться в замкнутом пространстве выводила доктора из себя. Он же добро пытался делать! Правда, кажется, забывал, что это у него на лбу не написано.
В конце концов, пришлось резко выкрутить правую руку девушки, заводя за спину. Однако она не унималась и еще пыталась лягаться. Тогда Бен как можно аккуратнее опрокинул ее плашмя, заломив и другую руку, легонько придавив коленом спину. Девушка, поняв, что сопротивление бесполезно, от ужаса только глухо завыла, выгибаясь бьющейся в агонии змеей.
— Все! Тихо! — говорил доктор как можно более дружелюбно. — Так… С чего ж начать. Короче! Мы в лапах пиратов! Бежать некуда. Я тебя купил, чтобы спасти. Если сейчас вылетишь за пределы лагеря, тебя либо они расстреляют, либо звери съедят, либо дикари в жертву принесут. А что еще хуже — просто продадут! Ну, хватит уже! Я правда с тобой ничего не сделаю!
Бен ощущал, как девушку начинает колотить крупная дрожь, она обмякла, приникая лицом к грязному полу. Кажется, она заплакала, тихо спросив сорвавшимся голосом:
— А как же… Как же девочки? Что… Что с ними будет?
— Прости. Им я не в силах помочь, — тяжело дались очевидные слова доктору. — Но и ты их не освободишь уже… Послушай, ну не губи себя!
Девушка больше не сопротивлялась, только громче заревела. Когда доктор отпустил ее, она сжалась на полу в клубок, скребя ногтями по доскам. Мужчина испугался, что она навредит себе, ведь мелкие стекла могли попасть в глаза. Поэтому осторожно, но настойчиво поднял и усадил на табуретку, которую еще пришлось поискать в устроенном разгроме. Благо, никто не намеревался выяснять, что на самом деле творилось за саваном прогнивших досок. Казалось только, что Ваас изначально догадывался об истинных намерениях доктора, слишком уж злорадно он смеялся.
Девушка молчала, опустив плечи, очевидно, готовясь упасть в обморок после вспышки ярости, в которую вложила все оставшиеся силы — все зря. Бен дал ей воды и приоткрыл дверь, чтобы проветрить и впустить немного света. Из той же бутылки он слегка плеснул на лицо пленницы, заставляя смотреть на себя, ощущая, что необходимо продолжать разговор:
— Как тебя зовут?
— Нора, — хрипло отозвалась девушка, тоскливо глядя на дверь, точно птица из клетки.
— Хорошо, Нора… Ты… — бормотал Гип, разводя руками. — Ты теперь свободна!
— Свободна? О чем ты! Это игра? — она съежилась, упираясь локтями в колени и сдавливая ладонями виски. — За что мне все это…
— Нет, это не игра, — наклонился к ней Гип, участливо, но ненавязчиво поглаживая по плечу. — Послушай, я не пират на самом деле, я врач вообще-то.
— Отлично, но ты уже пират! — немедленно огрызнулась Нора, поднимая резко голову, вновь сверкая гневно глазами. — И ты купил меня, как рабыню.
— Я потратил на тебя все сбережения, — совершенно невпопад случайно вырвалось у доктора, который подсознательно страшился того, что могло случиться, если бы он не смог выплатить часть суммы, уже думая, как ему дальше существовать без денег, да еще с пленницей.
— И отпускаешь, чтобы меня снова поймали и снова продали? — усмехнулась душераздирающе спокойно и небрежно Нора, при этом взгляд ее потух, точно жаркие согревающие угли под проливным дождем.
— Это ты права, — неловко замялся доктор, понимая, что разговор приобретает неприятное русло.
— И все же ты купил меня, — продолжала она твердо и колко, очевидно, поняв, что ей пока и правда не намерены причинять боль. — Не помог сбежать, а ведь видел, как я стащила нож у одного мерзавца, а именно купил!
— Но ты сама сказала, что тебе дал бы побег. Что? Ничего! — немного разозлился доктор, активно жестикулируя, раскидывая руки, словно стремясь поймать ветер пальцами.
Нора напряженно сопела, сверля испытующе взглядом блестящих в полумраке глаз. Но тут в дверной проем просунулась каштановая голова, а ее обладательница совершенно беспардонно встряла в диалог, развязным тоном спрашивая, вскидывая расслабленно безразлично брови:
— Вы о чем, голубки? С этого острова не сбежать. Его даже на картах нет. Аномалия?.. А?
— Салли, что с твоими волосами? — только заметил изменение в девушке Бен, раньше не до того было, он вообще все хуже помнил все, какая цель привела его на аванпост в этот раз, точно вьюга лиан заметала все, что он пережил до встречи с Норой.
Лицо девочки слегка вытянулось, но она, опуская драгоценную сумку с чужими вещами, развела беззаботно руками:
— Новая партия товара пока не прибывает, старая скоро будет распродана, с ракьят стычки не учащались. Ему стало скучно. Брось, док, не смотри на меня так. Я же его кукла, — но треснувшим стеклом донеслось эхо ее голоса: — Кукла…
***
Снова она играла на публику, потому что так обманывала не только доктора, но и себя.
Салли вспоминала, что было потом, после того, как Ваас выбрил ее виски, оставив клок на макушке, вроде под стать своему ирокезу, но только ирокез, как гребень динозавра или казуара, торчал кверху, а ее оставшиеся космы падали на лоб. Точно намеренно по контрасту: бледная тень господина-повелителя.
Потом было то же, что и всегда, то же, к чему она уже почти привыкла, потому что выбора у нее не оставалось. Ведь это только к главным героиням прилетает принц на белом коне, выхватывая в последний миг из грязных лап злодея. Нора… Зачем она только появилась? Зачем доктор, принц, спас ее? Салли тихо злилась, это чувство имело корни сродни ревности, но содержало что-то и от чисто детской обиды и страха, что те жалкие крохи внимания, которые она получала со стороны Бена, теперь уйдут этой разнесчастной Норе. Героине, звезде! А Салли по странному стечению обстоятельств судьба всучила роль убогой статистки, персонажа, которого в фильмах обычно рисуют в массовке, того, кого нет в реальности.
Поэтому за ней никто не приходил, она еще была в какой-то мере благодарна, что не стала "общим достоянием", потому что с кем-то судьба распоряжалась и так. Док сумел выкупить эту Нору для себя одного, а некоторым пиратам не хватало денег, и они покупали себе "постоянных" женщин на двоих-троих… Все это существовало рядом с ней. И рядом с каждым. Просто этот каждый иногда был отделен сотнями километров от разных непотребств и ужасов падения человеческого духа до состояния животного. От того мнилось им, далеким и неведомым, будто все это нереально, будто это страшная история на ночь и повод для извращенных фантазий.
Эту Нору выкупил… Вот она, главная героиня. И вот он, док, сказочный принц. И Салли безотчетно ощутила ненависть к этой высокомерной статной женщине в дредах. Женщине, которая не понимала, что ей просто слишком повезло, женщине, которая не могла даже нормально отблагодарить того, кто ее спас. И вообще она еще наивно не считала это спасением. Салли страшно сердилась на эту Нору, становилось обидно за доктора.
Завесу памяти пронзил сочувственный охрипший женский голос:
— Как ты все это терпишь? Как же это все отвратительно!
Это пленница успела уже посочувствовать "личной вещи", хотя сама находилась в положении не более выгодном.
Слушать ее слова жалости совершенно не хотелось. Не ей знать, через что проходят статисты, марионетки, массовка. И если героиня только испытывает шок от того, что чуть не случилось, то массовке приходится жить дальше с тем, что уже случилось. В здравом уме или нет — никого не интересует. Но однозначно жить лучше, чем умереть.
— Ничего отвратительного, — резко осадила Салли женщину, отшатываясь от двери, оставляя "голубков" наедине, сползая по стене с обратной стороны, утыкаясь лицом в колени, не выпуская из костлявых пальцев саквояж.
Только солнце плавило землю отсветами, поедало ясный цвет травы. Девочка ощутила, словно ее за шею схватила невидимая рука, поэтому вздрогнула. В голове отзывались слова Норы, такие неуместные, такие снисходительные, будто она к маленькой обращалась. Да, на вид Салли выглядела почти истощенным ребенком, но память ее хранила то, что не доводилось узреть тем, кто считал себя совершенно "взрослым", последние не сумели б прокомментировать врезавшиеся в сознание девочки картины.
Да, почти ничего отвратительного. Только она вспоминала собственный совершенно тупой взгляд, устремленный в деревянный грязный потолок, когда ее тело было распластано, точно на дыбе, на разгоряченном мускулистом теле хозяина. Он, очевидно, решил немного поиграть со своей "марионеткой". Двигался за ней, немо приказывая ей, точно второй внешний скелет, точно кукловод. Она практически не видела в ту ночь его лица, слышала только, похожее на рык хищника его дыхание над ухом. Уже привычное. И он сминал ее худые ребра, давил на грудь, слегка душил…
Много что еще творил и кое-что даже нравилось ее телу. Редко. Пожалуй, она не ощущала отвращения. Впрочем, она не ощущала ничего.
Только этот равнодушный взгляд в потолок. Только нежелание понимать, что и зачем происходит. Не испытывала омерзения и при свете дня, точно все ее чувства изошли в этот глухой гниющий потолок там… И даже не корила себя за то, что боится и одновременно ждет каждый раз появления, возвращения своего мучителя. Но хотелось, чтобы это происходило как можно реже, хотя ее никто не спрашивал. Она ждала его, потому что если не он бы прибыл, то известия о его гибели, а это страшнее. Не хватало еще терзать себя беспочвенными обвинениями со стороны какой-то там совести, хватало и физической боли, к которой приходилось привыкать, потому что редко ничего не болело.
