Много всякого повидала Марья в поездки свои челночные, но такое видела впервые. А кума ничего, подбоченилась, хоча сперва тож пасть-то раззявила, да с губ сронила пирог с яйцом у лотошника купленный на радость гулубям-птицам.
- Ищем мы, добрая женщина,- начала речь кума на языке басурманском, коей самую малость понимала и Марьюшка,- неведому вещь. Крестник мой заказал в подарок. Рейсфедер называется. Вам не встречалося где похожее?
Девица улыбнулась густо крашеными губами и закивала:
- Приводите сыночка ко мне. Сделаю ему рейсфедер,- облизнула она губы алые и добавила, голос понизив до шепота:- Обещаю, он доволен останется.
Марья-то закивала, конечно. Она и думала взять в наступну поездку Осмомыслушку. И чего не показать его доброй женщине, хоть и с виду чудной. Чай не испугается телес девичьих под газовой тканиной. Он парень в возрасте, хоть и не видный, но с девками давно пора хороводиться. Да не замечала Марьюшка за ним прыти молодецкой. На Путяту девки жаловались - больно руки распускает. И Доброжирушка от брата не отставал. А меньшенький, за коего сердце-то больше всего болело, все глаз сушил над книгами, коих куповал, почтитай, кожный ярмарок.
- А может вы с нами скатаетесь?- кума не отставала, напирая.- Уж больно просил сынок у мамани рейсфедер. Так ему нужон, что дело встало у него и стоит. Кума, скажи?
- Не движется дело,- подтвердила Марьюшка слова кумы своей, вспомнив сетования Осмомысла.
- Понимаю, что стоит,- закивала молодица.- Я бы с радостью. Но запрет у нас на выезд в страны заморские. И когда снимут тот запрет – не ведомо.
Поохали бабы, побранили законы не людские и вернулись в гавань, где ужо их добро, сгруженное в трюмы больших челнов, стерегли нанятые молодцы. Разошлись по своим клетям, да спать завалились. В морской дороге это первейшее дело. Спишь себе, а время проходит, минуты летят, точно птицы перелетные. Только тут были, и уже след простыл.
Надеялись Марья с кумой, что этот случай, как и все попередние, обойдет их беда-кручина стороной, да зря. Только отошли оне от Царьграда, как разыгралась на море-окияне страшная буря…
Ветер паруса рвет и челноки точно скорлупки малые с волны на волну перебрасывает. Сам подводный царь забавляется. Плачет кума, и Марьюшка плачет, но еще молитвы шепчет. Просит богородицу-заступницу сберечь ее душу. Не за себя боязно, за деток. Куме-то что, у ней дочки. Девки пригожие да рукастые тринадцати и четырнадцати годов. Таки не пропадут. А у Марьюшки сыночки. Старшенькому всего-то двадцать второй пошел. Дитя совсем. Как они, не пристроенные, без ее догляду останутся. Ведь пропадут соколики. Худые люди оберут, объегорят. И так без батьки росли, теперь и без матери. Сиротами круглыми по миру пойдут.
Плачет-горюет мать, рвет сердце не за себя за свою кровинушку.
Челнок, что перышко, кидает вверх-вниз. Воет волчицей дикой ветер за дверью. Громом падающих камней перекатываются волны через всю посудину. И в дверь волна рвется-бьется, рычит раненым зверем, впустить требует. Кума Настасья подперла дверь большим сундуком кованым. Не пущает природу-стихию. И откуда токмо силы взялись. С перепугу, видать. Но чует она, смерь ужо близко. Обняла Марьюшку и каяться начала. Как поросенка ее лучшего окормила травой горькой, и тот околел. Как дважды подпалить ее лавочку пыталась, да то кресало икры не давало, то дождь портил, то солома отсырела и не бралась огнем. Как оговорила перед людом честным ее саму, обозвав трупердой негодящей.
Марьюшка слушала, ушам своим не верючи. Ее подружайка близкая, вдовушка-сирота и такое непотребство ей причиняла. Она и про бурю забыла. И не кидало бы челн, не держись она, то вцепилась в Настасьины космы и проредила их как след за такие-то паскудства.
- И пошто мне такие от тебя приветы? Где я тебе, кумушка, дорогу перебежала?- орала Марья, не злости ради, а чтоб вой ветра перекрыть.- Али я тебя чем обидела? Всегда привечала и тебя, и голубок твоих. Али сыновья мои твоих дочек забижали?
Тут Марья была уверена в своих соколиках. Строго настрого запретила им даже смотреть в сторону Настасьиных дочек.
- Старшей моей Рогнеде уж больно люб твой Доброжир,- громко вопит ей в ухо Настасья.- Что ж ты кума сватов все не шлешь? Девке уже пятнадцатый идет – заневестилась.
- Так не люба она Доброжирушке! Сынок мой хочет жениться на Кощеевой дочке!- в ответку рвет глотку Марьюшка.- Жар Птица ему люба. Уж как люба, что на других не глядит.
От грохота и треска ломающейся двери оглохли бабы. Криками своими да склоками царя морского достали, видать. Горько-соленой ледяной волной ослепило их, подхватило обеих и потащило вон. Волна, точно лапа звериная, швырнула их за борт, оставив тонуть в пучине морской. Ни та, ни другая рук так и не разжали для спасения. Долго ли коротко ли швыряли их волны, но не пришел, видно, их срок на Суд Божий явиться, или царь морской не схотел Марью да Настасью в свиту свою. Токмо выбросило обеих на песок острова необитаемого, посередь моря-окияна лежачего.
Пришли бабоньки в себя от жажды сильной, иссушившей нахлебавшееся воды и горящее гиеной огненной нутро.
- Где это мы?- поднялась Марья, оглядывая окрест, да приглаживая жесткий от воды волос.
- Земля чужая,- пересыпая из руки в руку песок жемчужный, отвечает кума.- Нет такого песку в землях наших. Уж больно мягок да бел. Только у царя таким дорожки посыпать.
- Твоя правда. Токмо без толку неча сидеть. Надо людей искать, да выбираться отсюдова,- командует себе и куме Марьюшка.
- А я бы сидела и сидела. Хорошо. Вода теплая. Песок, что твоя перина, мяконький.
Стаскивает кума с себя сарафан и сапоги сафьяновы. Да в чем мать родила в волны кидается.
Жарко, парко Марье. Во рту сушь, губы, точно листы прошлогодни сухи, едва шевелятся. По телу белому пот ручьем льет, платье мокро и липнет к ногам. Сапоги свои она утопила. Песок горяч обжигает ноги белые к жару непривычные. А кума себе резвится, плещется, гогочет радостная, что русалка, нежить поганая, в лунную ночь.
Страшно Марье в месте безлюдном, незнакомом, с кумою ополоумевшей.
- Куму зачаровало. Заколдовано место,- испуганно оглядывается в поисках креста, да мелко крестится Марья.- Вылезай, Настасья, время идти нам,- зовет ее, да никак не дозовется. Не разумеет ее кума. Плещется, точно дитя неразумное.
- Да скидывай ты тряпье свое, да обмойся! Вода, что парное молоко,- кричит кума и ныряет, сверкает телесами бесстыжими.
- Дома дети ждут, а ты туточа точно нежить поганая ныряния соромные устроила,- стыдит куму Марья, да из волос и сарафана воду выжимает.- Не вылезешь тотчас – без тебя уйду и помирай одна.
Как за детей услышала кума – опомнилась. Вышла из вод тиха, молчалива и глаза в песок. Оделась и быстрее Марьи в сторону деревьев зашагала, загребая босыми ногами песок.
- Спасибо, Марья. Бесовское сие место,- пролепетала кума и перекрестилась кума от страху сафьяновыми сапогами.- Зачаровано. Так и тянет растянуться на песке, да косточки свои погреть.
- Верно, Настасья, верно,- поддакивает Марья, да спешит уйти подальше от взморья.
- А тебя и не взяло,- дивуется кума.- Неужто не хотелось окунуться в воды морские?
- Накупалась я, Настасья, на жизть вперед. Мутит и воротит меня от моря-окияна. Ежели выберемся, не стану больше челночить. Вот те крест, что завяжу.- Оглянулась Марья, ища кресты золотые, не углядевши, так перекрестилась.- Буря эта окаянная – знак мне, что пора на покой.
- Кто ж за тебя челночить пойдет?- качает головой кума, руками листы раздвигая заморских дивных дерев.
Марья глядит на лес и дивуется. Ни сосен, ни берез в нем нет, а только чудные дерева, в которых широкий лист на верхушке, на самой маковке собран. А под листом плоды разные, да больно чудные.
- Чудны каки,- дивуется кума на дары чужого леса.- Одне как репа желты, токмо длинны и сладки. Други вроде орехов волохатых. Видала я такие на базарах в Царьграде, да испужалась куповать.
- Ежели людей не найдем, так до скончания веку будешь их вкушать.
Марья вперед спешит, торопиться дотемна выйти к людскому селению. А в думках сказ одного моряка бывалого за мужика, душу грешную, прожившего на острове сам друг без малого два десятка лет. Страшно Марье. А ну как и они с кумой на такой остров попали. Свербит ей поделиться с Настасьей думкою, но жалеет ее, не пужает раньше времени. Сама думку гонит, а та, точно кошка поганая, назад лезет.
- Марья, гляди, там горит, точно зарево,- тычет перстом в сторону кума.- Не лес, горит. А точно в окошке кто лучину зажег.
Очнулась от тяжких дум Марьюшка, вгляделась. И верно, мерцает среди дерев огонечек. То тускнет, то ярче разгорается. Точно заманивает глупых, уставших бабенок.
- И хочется, и колется, и мама не велит,- прошептала кума, со страху прижавшись к Марье.
- Тьфу на тебя, кума! Накаркаешь еще!- в сердцах сплюнула Марья.- Вечно ты об одном. А ну, как там разбойное логово. Будет тебе утех на всю ночь. И моей голове с твоей пропадать.
- Молчу, молчу,- притихла кума, прикусив болтливый язык.- Чего делать-то будем?
Огонек мерцает, да так приветливо, точно в доме родном, родительском. И не страшно Марье, а любопытно лишь.
- Глянем, кума. Двум смертям не бывать, а одной не миновать,- храбриться перед кумой Марьюшка, присказки припоминает.
Глянула на темнеющее небо Челночница, повела плечами усталыми, выбрала сук покрепче и шагнула в сторону огонька зазывного. Следом кума семенит, бормочет про себя молитвы и крестами осеняется.
Торопятся бабоньки, ноги сбивают, а огонек ближе ни на шаг не приблизился. Марья уж упрела вся, кума дородная рядом стонет, а зарево все вдали маячит и манит к себе.
- Уф, сил моих нет никаких,- Марья согнулась, уперлась в колени, дыша как лошадь загнанная.
- Колдовство это, Манька. Огонек начарованный колдуном злым,- бормочет кума да всхлипывает.- Ох, пропали мы, голуба моя! Не увидеть мне дочек своих, а тебе твоих соколиков. Наказывает нас судьбинушка, да за каки грехи-то-о-о…- волком завыла кума,- детушки-то сиротами останутся-а-а...
И Марья запричитала бы, куме подвывая, да отдышаться все не может. И супротивное воле чужой внутри ее заставляет дальше идти-двигаться, с судьбою, что крест на них поставила, упрямством мериться.
- Не померли еще - не хорони,- остудила она куму словом гневным.- Вернемся мы к детям. Я не я буду, а увижу своих соколят, сыночков своих любимых.
И только сказала она эти слова, как потемнело все перед глазами и дернуло Марью с такой силой, что на ногах не устоять. Зажмурилась она со страху и прощаться стала с деточками, да прощения просить мысленно у всех, кого помнила. Так и провалилась в тьму-тьмущую.
Очнулась от ароматов сладких да птичьего дивного щебета. Повела окрест себя взором опасливым. В незнакомых палатах она. А палаты те царских-то куда богаче. Высоки палаты, стены цветами и зверьем неведомым разрисованы, да златом-серебром расписаны. Шкафы-то все резные из драгоценного дерева, а в них посуда заморская, тонкая, златом расписанная. Кубки и чарки серебряные. Посуда из стекла граненного, в злато оправленная, в гранях узорных радуга заблудилась. От такой красы глаз не отвесть. И Марья-то рот раскрыла, дивясь на богатство такое.
Повела Челночница рукой по ковру пушистому, точно кота любимого поласкала. Мягко да лоскотно. Есть и у нее такие. Марья их на половицы не стелет, на стены не вешает, бережет сынам любимым в приданое.
Поднялась на ноги и соромно ей стало, что одежей мокрой в песке вымаранной попортила хозяйски сокровища. Ну да делать нечего. Коль пустили на порог, то и така мила.
Ходит Марья по хоромам, во все углы заглядывает – хозяев ищет. Красотой любуется, богатству завидует. Большие у хозяев горницы, а все чисто-прибрано, но ни одной души живой не видать. Уж из сил выбилась. Ночь цельную в море буря полоскала, потом солнышко нещадно палило, а во рту маковой росинки не было, и нет. За глоток водицы студеной, колодезной Марьюшка бы и душу сейчас продала. Ноги-то подгибаются, руки трясутся у страдалицы. Перед глазами круги цветные скачут. Вот-вот отдаст богу душу.
Идет, уже и сама не видит куда. Не глядя толкнула малую дверку, на узорной стене неприметную. Вошла в махоньку горницу, разительно от других отличающуюся. Огляделась, удивленно подняла брови соболиные, на чудную обстановку глядючи. И куда вся усталость подевалась…
Стол большой посреди, на нем с десяток свечек в малый поставец собраны. Множество пергаменту разбросано и пустых листов, и с записями, и карты мореходные промеж них есть. Перья гусиные и лебединые торчат из серебряных чернильниц. А других предметов Марья не знает, и названия их не ведает. Дивуется Челночница, одной рукой стекло увеличительно крутит, другой рукой бархатну зелену коробочку к себе тянет. Любопытно ей глянуть, что внутри за украшения. Открыла и обмерла. Не украшения там, а чудные штуки рядками умело уложены. И дивно ей, к чему хозяевам такое. Какая с этих штук корысть. Одне, что с иглами колючими на концах, ей не понравились. Схватила Марья не колючую, крутит в пальцах, да прикидывает, к чему такое в доме приспособить можно. Был бы рядом Осмомыслушка, подсказал бы. Меньшенький в штуках заморских зело добре понимал, как сама Марьюшка в шелках. А в ее шелках дочки царские и боярские на приемах щеголяли.
- Как ты, смертная, посмела украсть рейсфедер мой, профессора подарок! Еще и сломала, поди!- взревело вдруг страшным голосом.- Радость моя в той готовальне. Смотрю на нее, пальцами циркули перебираю, вспоминаю молодость свою, студенчество беззаботное. Ворвалась в дом, натоптала по помытому, радости единственной лишила! Ответишь за то, гостья незваная!
Взметнулись вверх шелковы шторы златотканые, и выступило вперед… чудище жуткое. Тело сгорблено, горб в черный балахон прячется, волос не чесан и сбит так, что не прочесать более, лицо бледно, глаз горит алым, аки у кровопийцы. Губы синие трясутся. Худые руки с когтями длиннющими к Марьиному горлу тянутся.
Испужалась Марья, попятилась, осеняя себя крестом святым. Желанный рейсфедер к груди прижимает, но вертать его чудищу и не думает.
- Я же не для себя. Я для сыночки меньшего, любимого Осмомысла,- сжала крепче в деснице желанный подарок Марья.
- Для меньшего сына, говоришь?- задумавшись, молвило чудище да руки с когтями опустило.- А сколько их у тебя?
- Трое,- не перечит, отвечает как есть Марьюшка.- Доброжир, Путята и Осмомысл. Старшому двадцать второй годок. Самому меньшому осемнадцать. Дети совсем.
- Ладно. Забирай рейсфедер. Отвези его сыну, как обещалась.- От этих слов у Марьи от сердца отлегло, а от следующих вновь захололо.- Но не просто так я отдаю тебе готовальню, сердцу моему любую. Пусть один из твоих сыновей вернется ко мне. Ему здесь будет и почет, и уважение. Сама видела мои богатства. А его не обижу. Одарю по-царски. Но челядь моя разбежалась. Печь пироги, чинить порты рваные и мести хоромы самому придется. Я, бизнеследи, или баба со стальными «бубенцами», по-вашему, мне работой по дому, конями и охраной заниматься некогда. Но если не согласятся твои сыны ко мне явиться, сама ко мне вернешься. На утренней зорьке. Я за тобой пришлю лодью летучую.
- Ищем мы, добрая женщина,- начала речь кума на языке басурманском, коей самую малость понимала и Марьюшка,- неведому вещь. Крестник мой заказал в подарок. Рейсфедер называется. Вам не встречалося где похожее?
Девица улыбнулась густо крашеными губами и закивала:
- Приводите сыночка ко мне. Сделаю ему рейсфедер,- облизнула она губы алые и добавила, голос понизив до шепота:- Обещаю, он доволен останется.
Марья-то закивала, конечно. Она и думала взять в наступну поездку Осмомыслушку. И чего не показать его доброй женщине, хоть и с виду чудной. Чай не испугается телес девичьих под газовой тканиной. Он парень в возрасте, хоть и не видный, но с девками давно пора хороводиться. Да не замечала Марьюшка за ним прыти молодецкой. На Путяту девки жаловались - больно руки распускает. И Доброжирушка от брата не отставал. А меньшенький, за коего сердце-то больше всего болело, все глаз сушил над книгами, коих куповал, почтитай, кожный ярмарок.
- А может вы с нами скатаетесь?- кума не отставала, напирая.- Уж больно просил сынок у мамани рейсфедер. Так ему нужон, что дело встало у него и стоит. Кума, скажи?
- Не движется дело,- подтвердила Марьюшка слова кумы своей, вспомнив сетования Осмомысла.
- Понимаю, что стоит,- закивала молодица.- Я бы с радостью. Но запрет у нас на выезд в страны заморские. И когда снимут тот запрет – не ведомо.
Поохали бабы, побранили законы не людские и вернулись в гавань, где ужо их добро, сгруженное в трюмы больших челнов, стерегли нанятые молодцы. Разошлись по своим клетям, да спать завалились. В морской дороге это первейшее дело. Спишь себе, а время проходит, минуты летят, точно птицы перелетные. Только тут были, и уже след простыл.
Надеялись Марья с кумой, что этот случай, как и все попередние, обойдет их беда-кручина стороной, да зря. Только отошли оне от Царьграда, как разыгралась на море-окияне страшная буря…
Ветер паруса рвет и челноки точно скорлупки малые с волны на волну перебрасывает. Сам подводный царь забавляется. Плачет кума, и Марьюшка плачет, но еще молитвы шепчет. Просит богородицу-заступницу сберечь ее душу. Не за себя боязно, за деток. Куме-то что, у ней дочки. Девки пригожие да рукастые тринадцати и четырнадцати годов. Таки не пропадут. А у Марьюшки сыночки. Старшенькому всего-то двадцать второй пошел. Дитя совсем. Как они, не пристроенные, без ее догляду останутся. Ведь пропадут соколики. Худые люди оберут, объегорят. И так без батьки росли, теперь и без матери. Сиротами круглыми по миру пойдут.
Плачет-горюет мать, рвет сердце не за себя за свою кровинушку.
Челнок, что перышко, кидает вверх-вниз. Воет волчицей дикой ветер за дверью. Громом падающих камней перекатываются волны через всю посудину. И в дверь волна рвется-бьется, рычит раненым зверем, впустить требует. Кума Настасья подперла дверь большим сундуком кованым. Не пущает природу-стихию. И откуда токмо силы взялись. С перепугу, видать. Но чует она, смерь ужо близко. Обняла Марьюшку и каяться начала. Как поросенка ее лучшего окормила травой горькой, и тот околел. Как дважды подпалить ее лавочку пыталась, да то кресало икры не давало, то дождь портил, то солома отсырела и не бралась огнем. Как оговорила перед людом честным ее саму, обозвав трупердой негодящей.
Марьюшка слушала, ушам своим не верючи. Ее подружайка близкая, вдовушка-сирота и такое непотребство ей причиняла. Она и про бурю забыла. И не кидало бы челн, не держись она, то вцепилась в Настасьины космы и проредила их как след за такие-то паскудства.
- И пошто мне такие от тебя приветы? Где я тебе, кумушка, дорогу перебежала?- орала Марья, не злости ради, а чтоб вой ветра перекрыть.- Али я тебя чем обидела? Всегда привечала и тебя, и голубок твоих. Али сыновья мои твоих дочек забижали?
Тут Марья была уверена в своих соколиках. Строго настрого запретила им даже смотреть в сторону Настасьиных дочек.
- Старшей моей Рогнеде уж больно люб твой Доброжир,- громко вопит ей в ухо Настасья.- Что ж ты кума сватов все не шлешь? Девке уже пятнадцатый идет – заневестилась.
- Так не люба она Доброжирушке! Сынок мой хочет жениться на Кощеевой дочке!- в ответку рвет глотку Марьюшка.- Жар Птица ему люба. Уж как люба, что на других не глядит.
От грохота и треска ломающейся двери оглохли бабы. Криками своими да склоками царя морского достали, видать. Горько-соленой ледяной волной ослепило их, подхватило обеих и потащило вон. Волна, точно лапа звериная, швырнула их за борт, оставив тонуть в пучине морской. Ни та, ни другая рук так и не разжали для спасения. Долго ли коротко ли швыряли их волны, но не пришел, видно, их срок на Суд Божий явиться, или царь морской не схотел Марью да Настасью в свиту свою. Токмо выбросило обеих на песок острова необитаемого, посередь моря-окияна лежачего.
Пришли бабоньки в себя от жажды сильной, иссушившей нахлебавшееся воды и горящее гиеной огненной нутро.
- Где это мы?- поднялась Марья, оглядывая окрест, да приглаживая жесткий от воды волос.
- Земля чужая,- пересыпая из руки в руку песок жемчужный, отвечает кума.- Нет такого песку в землях наших. Уж больно мягок да бел. Только у царя таким дорожки посыпать.
- Твоя правда. Токмо без толку неча сидеть. Надо людей искать, да выбираться отсюдова,- командует себе и куме Марьюшка.
- А я бы сидела и сидела. Хорошо. Вода теплая. Песок, что твоя перина, мяконький.
Стаскивает кума с себя сарафан и сапоги сафьяновы. Да в чем мать родила в волны кидается.
Жарко, парко Марье. Во рту сушь, губы, точно листы прошлогодни сухи, едва шевелятся. По телу белому пот ручьем льет, платье мокро и липнет к ногам. Сапоги свои она утопила. Песок горяч обжигает ноги белые к жару непривычные. А кума себе резвится, плещется, гогочет радостная, что русалка, нежить поганая, в лунную ночь.
Страшно Марье в месте безлюдном, незнакомом, с кумою ополоумевшей.
- Куму зачаровало. Заколдовано место,- испуганно оглядывается в поисках креста, да мелко крестится Марья.- Вылезай, Настасья, время идти нам,- зовет ее, да никак не дозовется. Не разумеет ее кума. Плещется, точно дитя неразумное.
- Да скидывай ты тряпье свое, да обмойся! Вода, что парное молоко,- кричит кума и ныряет, сверкает телесами бесстыжими.
- Дома дети ждут, а ты туточа точно нежить поганая ныряния соромные устроила,- стыдит куму Марья, да из волос и сарафана воду выжимает.- Не вылезешь тотчас – без тебя уйду и помирай одна.
Как за детей услышала кума – опомнилась. Вышла из вод тиха, молчалива и глаза в песок. Оделась и быстрее Марьи в сторону деревьев зашагала, загребая босыми ногами песок.
- Спасибо, Марья. Бесовское сие место,- пролепетала кума и перекрестилась кума от страху сафьяновыми сапогами.- Зачаровано. Так и тянет растянуться на песке, да косточки свои погреть.
- Верно, Настасья, верно,- поддакивает Марья, да спешит уйти подальше от взморья.
- А тебя и не взяло,- дивуется кума.- Неужто не хотелось окунуться в воды морские?
- Накупалась я, Настасья, на жизть вперед. Мутит и воротит меня от моря-окияна. Ежели выберемся, не стану больше челночить. Вот те крест, что завяжу.- Оглянулась Марья, ища кресты золотые, не углядевши, так перекрестилась.- Буря эта окаянная – знак мне, что пора на покой.
- Кто ж за тебя челночить пойдет?- качает головой кума, руками листы раздвигая заморских дивных дерев.
Марья глядит на лес и дивуется. Ни сосен, ни берез в нем нет, а только чудные дерева, в которых широкий лист на верхушке, на самой маковке собран. А под листом плоды разные, да больно чудные.
- Чудны каки,- дивуется кума на дары чужого леса.- Одне как репа желты, токмо длинны и сладки. Други вроде орехов волохатых. Видала я такие на базарах в Царьграде, да испужалась куповать.
- Ежели людей не найдем, так до скончания веку будешь их вкушать.
Марья вперед спешит, торопиться дотемна выйти к людскому селению. А в думках сказ одного моряка бывалого за мужика, душу грешную, прожившего на острове сам друг без малого два десятка лет. Страшно Марье. А ну как и они с кумой на такой остров попали. Свербит ей поделиться с Настасьей думкою, но жалеет ее, не пужает раньше времени. Сама думку гонит, а та, точно кошка поганая, назад лезет.
- Марья, гляди, там горит, точно зарево,- тычет перстом в сторону кума.- Не лес, горит. А точно в окошке кто лучину зажег.
Очнулась от тяжких дум Марьюшка, вгляделась. И верно, мерцает среди дерев огонечек. То тускнет, то ярче разгорается. Точно заманивает глупых, уставших бабенок.
- И хочется, и колется, и мама не велит,- прошептала кума, со страху прижавшись к Марье.
- Тьфу на тебя, кума! Накаркаешь еще!- в сердцах сплюнула Марья.- Вечно ты об одном. А ну, как там разбойное логово. Будет тебе утех на всю ночь. И моей голове с твоей пропадать.
- Молчу, молчу,- притихла кума, прикусив болтливый язык.- Чего делать-то будем?
Огонек мерцает, да так приветливо, точно в доме родном, родительском. И не страшно Марье, а любопытно лишь.
- Глянем, кума. Двум смертям не бывать, а одной не миновать,- храбриться перед кумой Марьюшка, присказки припоминает.
Глянула на темнеющее небо Челночница, повела плечами усталыми, выбрала сук покрепче и шагнула в сторону огонька зазывного. Следом кума семенит, бормочет про себя молитвы и крестами осеняется.
Торопятся бабоньки, ноги сбивают, а огонек ближе ни на шаг не приблизился. Марья уж упрела вся, кума дородная рядом стонет, а зарево все вдали маячит и манит к себе.
- Уф, сил моих нет никаких,- Марья согнулась, уперлась в колени, дыша как лошадь загнанная.
- Колдовство это, Манька. Огонек начарованный колдуном злым,- бормочет кума да всхлипывает.- Ох, пропали мы, голуба моя! Не увидеть мне дочек своих, а тебе твоих соколиков. Наказывает нас судьбинушка, да за каки грехи-то-о-о…- волком завыла кума,- детушки-то сиротами останутся-а-а...
И Марья запричитала бы, куме подвывая, да отдышаться все не может. И супротивное воле чужой внутри ее заставляет дальше идти-двигаться, с судьбою, что крест на них поставила, упрямством мериться.
- Не померли еще - не хорони,- остудила она куму словом гневным.- Вернемся мы к детям. Я не я буду, а увижу своих соколят, сыночков своих любимых.
И только сказала она эти слова, как потемнело все перед глазами и дернуло Марью с такой силой, что на ногах не устоять. Зажмурилась она со страху и прощаться стала с деточками, да прощения просить мысленно у всех, кого помнила. Так и провалилась в тьму-тьмущую.
Очнулась от ароматов сладких да птичьего дивного щебета. Повела окрест себя взором опасливым. В незнакомых палатах она. А палаты те царских-то куда богаче. Высоки палаты, стены цветами и зверьем неведомым разрисованы, да златом-серебром расписаны. Шкафы-то все резные из драгоценного дерева, а в них посуда заморская, тонкая, златом расписанная. Кубки и чарки серебряные. Посуда из стекла граненного, в злато оправленная, в гранях узорных радуга заблудилась. От такой красы глаз не отвесть. И Марья-то рот раскрыла, дивясь на богатство такое.
Повела Челночница рукой по ковру пушистому, точно кота любимого поласкала. Мягко да лоскотно. Есть и у нее такие. Марья их на половицы не стелет, на стены не вешает, бережет сынам любимым в приданое.
Поднялась на ноги и соромно ей стало, что одежей мокрой в песке вымаранной попортила хозяйски сокровища. Ну да делать нечего. Коль пустили на порог, то и така мила.
Ходит Марья по хоромам, во все углы заглядывает – хозяев ищет. Красотой любуется, богатству завидует. Большие у хозяев горницы, а все чисто-прибрано, но ни одной души живой не видать. Уж из сил выбилась. Ночь цельную в море буря полоскала, потом солнышко нещадно палило, а во рту маковой росинки не было, и нет. За глоток водицы студеной, колодезной Марьюшка бы и душу сейчас продала. Ноги-то подгибаются, руки трясутся у страдалицы. Перед глазами круги цветные скачут. Вот-вот отдаст богу душу.
Идет, уже и сама не видит куда. Не глядя толкнула малую дверку, на узорной стене неприметную. Вошла в махоньку горницу, разительно от других отличающуюся. Огляделась, удивленно подняла брови соболиные, на чудную обстановку глядючи. И куда вся усталость подевалась…
Стол большой посреди, на нем с десяток свечек в малый поставец собраны. Множество пергаменту разбросано и пустых листов, и с записями, и карты мореходные промеж них есть. Перья гусиные и лебединые торчат из серебряных чернильниц. А других предметов Марья не знает, и названия их не ведает. Дивуется Челночница, одной рукой стекло увеличительно крутит, другой рукой бархатну зелену коробочку к себе тянет. Любопытно ей глянуть, что внутри за украшения. Открыла и обмерла. Не украшения там, а чудные штуки рядками умело уложены. И дивно ей, к чему хозяевам такое. Какая с этих штук корысть. Одне, что с иглами колючими на концах, ей не понравились. Схватила Марья не колючую, крутит в пальцах, да прикидывает, к чему такое в доме приспособить можно. Был бы рядом Осмомыслушка, подсказал бы. Меньшенький в штуках заморских зело добре понимал, как сама Марьюшка в шелках. А в ее шелках дочки царские и боярские на приемах щеголяли.
- Как ты, смертная, посмела украсть рейсфедер мой, профессора подарок! Еще и сломала, поди!- взревело вдруг страшным голосом.- Радость моя в той готовальне. Смотрю на нее, пальцами циркули перебираю, вспоминаю молодость свою, студенчество беззаботное. Ворвалась в дом, натоптала по помытому, радости единственной лишила! Ответишь за то, гостья незваная!
Взметнулись вверх шелковы шторы златотканые, и выступило вперед… чудище жуткое. Тело сгорблено, горб в черный балахон прячется, волос не чесан и сбит так, что не прочесать более, лицо бледно, глаз горит алым, аки у кровопийцы. Губы синие трясутся. Худые руки с когтями длиннющими к Марьиному горлу тянутся.
Испужалась Марья, попятилась, осеняя себя крестом святым. Желанный рейсфедер к груди прижимает, но вертать его чудищу и не думает.
- Я же не для себя. Я для сыночки меньшего, любимого Осмомысла,- сжала крепче в деснице желанный подарок Марья.
- Для меньшего сына, говоришь?- задумавшись, молвило чудище да руки с когтями опустило.- А сколько их у тебя?
- Трое,- не перечит, отвечает как есть Марьюшка.- Доброжир, Путята и Осмомысл. Старшому двадцать второй годок. Самому меньшому осемнадцать. Дети совсем.
- Ладно. Забирай рейсфедер. Отвези его сыну, как обещалась.- От этих слов у Марьи от сердца отлегло, а от следующих вновь захололо.- Но не просто так я отдаю тебе готовальню, сердцу моему любую. Пусть один из твоих сыновей вернется ко мне. Ему здесь будет и почет, и уважение. Сама видела мои богатства. А его не обижу. Одарю по-царски. Но челядь моя разбежалась. Печь пироги, чинить порты рваные и мести хоромы самому придется. Я, бизнеследи, или баба со стальными «бубенцами», по-вашему, мне работой по дому, конями и охраной заниматься некогда. Но если не согласятся твои сыны ко мне явиться, сама ко мне вернешься. На утренней зорьке. Я за тобой пришлю лодью летучую.
