Наконец-то, Марта в своем доме. Сколько мечтала, представляла, и как сейчас хвалила себя за то, что купила его, приложила немало усилий, хотя в те времена многие продавали. Уезжали, если разрешали, и не были уверены, что вернутся, что все восстановится и опять оживут хорошенькие веселенькие верандочки, увитые летом зеленью, а зимой засыпанные снегом,
с легким дымком от печей и каминов. Не очень богатые, не очень обустроенные домики в подмосковных дачных местах.
Кому-то от властей они задаром доставались для поправки растраченного в революционных боях здоровья или же за особые заслуги. Марта купила. Все честь по чести. Коллективного совместного жилья не признавала, хотя и сподобилась получить ордер на комнатушку в коммунальной квартире, как трудящаяся работница легпрома. Разрешение на покупку загородного домика тоже, кстати, получала как та же самая трудящаяся. Комнатка в Москве была крохотная, зато в центре, от работы близко. Только разве можно это сравнивать с собственным домом?
уу,
Какую вообще злобную извращенную фантазию надо иметь,
чтобы заставить всяких разных, таких сяких, не таких, других,
совместимых и нисколько не подходящих друг другу ни по каким
качествам людей, жить вместе. И не месяц, не год, не в общежитие поселиться на три года, а порой на все жизнь.
Издевательский, нигде больше в мире в таких масштабах не
встречающийся эксперимент. Во что может превратиться
человек, если его окружить теми, кого он не может переносить?
Так что, свой угол надо было добыть и Марта это сделала. Конечно, домик не нов, надо бы и подремонтировать и, может, что-то и переделать. Но, главное, есть хорошая комната для Марты, есть рабочий угол для машинки, манекена и болванок, можно отдыхать, а можно и поработать.
Кухня настоящая с плитой и выходом на веранду и в кладовку, столовая, наверху тоже есть, где расположиться и даже
мансардочка небольшая впридачу. В общем, с виду кажущийся
, '
небольшим домишко, внутри оказался толком спланированным и
удобным. Участок невелик, но есть настоящие деревья, сосны
елки и выход к речке. Как же не радоваться!
Угол. Дом. Забор. Бумага оформлена. Разрешено. Свое.
Тем более, что по документам выходило вовсе старенькое небольшое строеньице, тоже как бы для компенсации потери здоровья на производстве. Подыши-ка целыми днями старыми мехами! Новые-то нынче редкость.
Соседи не близко, такие же несерьезные дачки, и вроде не пролетарии. На станции электрички есть пост милиции и в поселке какая-то местная власть. Со сторожем сельсовета Марта договорилась, обещал присматривать, да и в доме пока завидного особо ничего не было. Ну, загород, конечно, не очень близко, правда. Но и Марте не по гудку вставать к станку.
Почти лучшему скорняку Мослегпрома Марте всегда пойдут навстречу. Не обидел бог талантом - всю верхушку дамскую при всех властях и режимах одевать требуется. Было, было время, когда красная косынка да кожаная скрипящая куртка все наряды заменяли. Прошло, слава богу, тут и НЭП подоспел и каких только шляп и манто не притащил за собой! Тогда вот деньги на домик и выросли и даже еще немножко осталось. А «вольную» с виду жизнь Марта тоже осторожненько встретила, сама ничего не затевала, ателье на себя не открывала, мастериц не нанимала, работала на хозяина. Только что он без нее-то! Вывеска, помещения, зеркала - это да, его. Марта только служащая, модельер-скорняк. Только к ней - в очередь.
Когда же стали прикрывать всякую экономическую самостоятельность,
покатила Марта на тех же рельсах дальше в светлое будущее. Хозяин, (теперь заведующий) остался тот же, цену Марте знал. Перевесил портреты вождей на место видов Парижа и лондонской непогоды и начал осваивать промфинплан в составе Наркомата легкой промышленности. Ну и что для нее изменилось? Раньше, все за деньги, а сейчас другое заработало: СВЯЗИ. Люди, по сути, не меняются, уж это Марта хорошо усвоила. Хоть какую власть устройте, пить, есть, одеваться надо всем.
И как бы не нравился Марте ее домик, заповедное желанное местечко, все же большую часть времени приходилось проводить в Москве, все-таки работа, вот и в комнатке во Вспольном переулке пришлось обустраиваться.
Да не беда уют навести, невелика жилплощадь. Отремонтировала комнатушку, обставила несильно тесно, дверь поставила нехлипкую, настоящую. Вот и еще угол.
И что уж говорить, себя она не забывала. Не сапожник без сапог, одевалась с иголочки. Картинка!
Одна беда – соседи, вот уж здесь за все приходилось расплачиваться сполна. И так-то получалось, что только ночевать приходила. Опять же неладно. Квартира была не так уж, чтобы чересчур перенаселенная, жильцов с полдюжины, но каких!
Исправить положение можно было только обменом, но опять это могла быть только комната в другой коммуналке, может быть большей площади или с обветшалым балконом. Может, какими-то сверх - героическими усилиями удалось бы провести себе воду и поставить личный умывальник, но все равно, это опять общая кухня, уборная, коридоры, куча звонков на двери и ненужные чужие люди вокруг. А на отдельное жилье одинокая женщина со статусом скорняка-портняжки даже с хорошей репутацией официально в Москве тогда претендовать не могла. Марте же очень хотелось бывать за городом, в лесу, среди зелени. Так вот домик-то и образовался.
Да ладно бы, комнатушка крохотная, но в общей кухне, где воняли несколько керосинок на огромной, залитой всем подряд дровяной плите и вечно висело какое-то потрясающее белье, и собирались жильцы для постоянных обсуждений и выяснения отношений, Марта старалась не появляться. Воду вскипятит для чая-кофе и на помыться, и все. Прикупила у одной из своих заказчиц умывальник старого буржуйского фасона фарфоровый, с цветочками, зеркалом, полочками и обходилась. О ванной и речи не было, никто там и не мылся по настоящему, душик хлипенький, вода только холодная. Так что, как все - в баньку общественную.
Самое же неудобное, ненужное – соседи.
Сколько в спину шипели! И ремонт-то у нее сделан, и не пускает к себе, и сама ни к кому не ходит, одевается как барыня, но ведь не придраться: трудящаяся да еще по высокой ставке. И ведь никому ничего не сшила, сколько не просили. Занята шибко, видите ли.
Ну не уважает она соседей, здоровается только вежливо, но как-то не по-простому, не от души. Нет, чтобы поговорить, рассказать чего – даже не мечтай. Всегда занята, в кухне-то не бывает. А ведь только там и жизнь, сколько обсуждать всего приходится у плиты или глядя в окно (не сильно, правда мытое). Первое время кое-кто еще делал попытки заглянуть к ней в комнату, спросить чего-то там, попросить и опять же обсудить. Да где там!
И кому понравится такая соседка?!
А уж когда Марта наняла уборщицу Евдокию для мытья всяких мест общего пользования под предлогом, что ей нельзя портить руки, всегда должен быть маникюр, т.к. работает с тонкими шелками, вуалью, кисеей и т.д., тут уж ее репутация в коллективном общежитии окончательно рухнула.
Это надо же какая цаца! Да где это видано? За что боролись, за что кровь проливали!!!
Мало того, это Евдокия ее еще и обстирывает, эта барыня, видите ли, не переносит запаха белья, часами кипятящегося в цинковых бачках на кухне. Некоторые особо рьяные соседи попытались доложить, куда следует, об этих буржуйских замашках. Но пока не вышло, оказывается, с Дунькой все оформлено по закону.
Одно хорошо и приятно было людям: при всех этих выпендриваниях, шляпках, шубках, брезгливости простым народом, не видать было у дамочки семьи-то, т.е мужа, мужика, деток!
Ну, может и было что, когда-то, не молоденькая, поди, да попробуй, узнай. Сколько раз бабы ни пытались привлечь ее к этим разговорам и по-доброму и ехидничали и подковыривали – ничего не выходило. Один сосед – инвалид не то с гражданской, не то по какому другому делу контуженный, так и заявлял авторитетно:
- У, пустоцвет, ни богу свечка, ни черту кочерга - особенно, когда в очередной раз не разживался у Марты на выпивку и всяко укорял ее, что живет только для себя, небо коптит (при своем-то полном одиночестве). Да только ей до всех никакого дела, а что говорят – и не слушает.
Имеется, правда, какой-то родственник. Где-то, говорят, учится на казенный счет, вроде в какой-то военной школе. Бывает у нее на выходных, дак ведь опять никаких разговоров, обсуждений.
Прибегут вместе с полными сумками и опять же такими, что ничего не видно, что там у них там накуплено. Что ж это за безобразие такое? Люди вон приходят на кухню из магазина, все сумки выворачивают, где взяли, что, почем. Обсудить же надо!
А эти опять только чайник вскипятят и, даже не услышишь, о чем разговаривают. Дверь-то настоящая! А потом убегают, да все по театрам да паркам, а то и в ресторане обедают. Видели люди, видели. На сопляка какого-то денег не жалеет, говорят там стакан чая, сколько шкалик водки стоит. Или исчезают куда-то, даже не ночуют по нескольку дней и опять же ничего не объясняют. Так уж когда очень долго пропадала, обмолвилась, что за город, мол, ездила, гостила у знакомых на дачке.
Как же им с ней несподручно! А уж Марте-то… Может они, в общем-то, и неплохие люди, но зачем же так ломиться в чужую жизнь?!
Единственное соседство, не доставлявшее никакого беспокойства или раздражения, находилось рядом в двух крохотных проходных комнатках. Глава семейства - спокойный, рукастый, немногословный молодой мужчина, редко бывающий дома. Какой-то спец. на электростанции в Подмосковье, как сплетничали на кухне. Техник какой-то. Приятная приветливая жена его, Лидия, воспитывала двух славненьких малышей, один , совсем кроха. Хозяйка Лида была отменная, в кухонных посиделках не участвовала, с утра до вечера в хлопотах, дети в порядке, муж обихожен, сама не замарашка, в свободную минутку рукодельничала, вышивала красиво. Если выпадало время, они с Мартой обменивались парой слов и явно симпатизировали друг другу. Но у семьи была своя жизнь, личная, не выставляемая, в отличие от большинства соседей, на показ, а Марта и не стремилась туда заглядывать. Правда, старшая девочка, Катя, очень привязалась к Марте, ну да это и понятно, столько красивых картинок и лоскутков было у тети.
Вот так обстояли дела дома у Марты, о личной жизни еще поговорим, а что у нее на работе?
Все ее описанное выше благополучие (относительное или совсем незначительное для кого-то) основывалось, конечно же, на профессии.
Вот хоть раздери глотку на митингах или истолкись за прилавком в магазине, никогда бы не добиться Марте того, что имела к 25-27 году. Ну не врач она, не стоматолог, не художник в театре оперетты, и не поет и не танцует в мюзик-холле. Все дала профессия. Научилась как-то быстро, вкус сам заговорил в полный голос, а на первых порах и в простых мастерицах осваивалась. Слава богу, быстро пошло. Давно у Матвея Моисеевича лучше Марты никого нет. Ателье-мастерская небольшая в центре, с десяток мастериц-швей, приходящий наладчик машинок, заведующий, он же бухгалтер, он же снабженец. Все остальное – Марта: модельер-закройщик, скорняк, зав. производством.
Власть такая или другая, но никто не отменял простых человеческих ценностей, даже пламенным аскетичным революционерам надо пить, есть, где-то жить, иметь быт и, извините, конечно, за выражение, одеваться. Объяснять это нормальному человеку не требуется. И никаким суровым бывшим политкаторжанкам, не одобрявшим всякие там финтифлюшки, этого не запретить. Несколько вызывающие мысли по тому времени, но Марта и не высказывалась, просто делала свое дело.
Она твердо усвоила с самого начала, что головной убор и обувь – главные детали в одежде женщины. Можно и без этого прожить, можно. И семья будет и детки и положение, где надо. Но Марта недаром думала по-своему. Появились и на местном политическом небосклоне звезды и звездочки. Горжетки и шляпки носили Полина Жемчужина, Розенель-Луначарская, красота и мода требовалась Зинаиде Райх, сестрам Брик, эти на слуху, а уж, что касается театров – для актрис, певиц и балерин был всегда непочатый край работы. Жизнь продолжалась с вечными радостями, бедами, проблемами и требовала внешнего оформления. Шли спектакли в театре оперетты, пели Вадим Козин, Изабелла Юрьева, пели и танцевали в варьете, работали рестораны, люди стали ездить на курорты.
- Помнишь осень на юге, берег Черного моря - заливался Лещенко.
И всегда кого-то от этого перекашивало, а кто-то радовался.
Как-то в гостях довелось ей услышать чтение рассказа, написанного молодым начинающим автором по фамилии Лебедев (это уж потом он еще и Кумачем станет!). И этот сатирическая зарисовка, напечатанная позже под названием «Защитный цвет», долгое время веселила Марту и лишний раз убеждала в правильности ее выбора и поведения.
Держалась она скромно, старалась сложить достойные, независимые отношения в этом непростом, достаточно капризном дамском мире. Дал бог терпения, в приятельницы, подружки не навязывалась, ничего не просила, Матвей Моисеевич даже удивлялся. Журнальчик мод заграничный презентуют, была благодарна и то норовила расплатиться.
Вроде бы все и просто, мало ли таких ателье по Москве, да вот случай, например.
Однажды к вечеру заявилась Евдокия на квартиру Марты с полными сумками и сразу с ключами в ее комнату. Ну а соседке Анне Егоровне до всего же дело:
- Чего это, ты, Дуня, приперла-то?
Евдокия Ивановна тоже не больно-то жаловала соседушек:
- Твое-то какое дело?
- Дак видно же, что харчи тащишь, вон и палка колбасы копченой, поди, торчит. Уж совсем тебя Марта в прислуги определила.
Рассердилась Евдокия Ивановна.
_ Да подь ты, отсюда, Анька! Занята Марта Васильевна, шьют, срочно в заграницу заказ сполняют – не удержалась Евдокия от распиравшей ее важности за причастность к событию. – Неколи ей по лавкам шастать. На правительство шьют, Матвей Моисеевич кричат, ругаются на девок, дым коромыслом, все носятся как нашпаренные. А к ней племянник обещался.
Правда, здесь Марта прикусила язычок, уж не стала рассказывать, что в Елисеевский ее послали с записочкой к Якову Осиповичу, чтобы все в точности было куплено и денег, сколько надо, дали. Дуне самой-то и не пришлось ничего выбирать. Пакеты вынесли и сдачу отсчитали.
- А чего взяла-то - не отставала Анна Егоровна.
-Да опять, твоя какая печаль!? Лезешь везде.
-Дуня, ну запусти хоть глазком взглянуть на Марткину комнату. Говорят, шибко богато живет. И ключи ведь тебе доверяет.
-Да отстань, ты от греха, отвяжись - захлопнула дверь Евдокия. И так много сказала. А как не загордиться, если Марта Васильевна сына Дунькиного, Кольку в ученики в мастерскую пристроила.
с легким дымком от печей и каминов. Не очень богатые, не очень обустроенные домики в подмосковных дачных местах.
Кому-то от властей они задаром доставались для поправки растраченного в революционных боях здоровья или же за особые заслуги. Марта купила. Все честь по чести. Коллективного совместного жилья не признавала, хотя и сподобилась получить ордер на комнатушку в коммунальной квартире, как трудящаяся работница легпрома. Разрешение на покупку загородного домика тоже, кстати, получала как та же самая трудящаяся. Комнатка в Москве была крохотная, зато в центре, от работы близко. Только разве можно это сравнивать с собственным домом?
уу,
Какую вообще злобную извращенную фантазию надо иметь,
чтобы заставить всяких разных, таких сяких, не таких, других,
совместимых и нисколько не подходящих друг другу ни по каким
качествам людей, жить вместе. И не месяц, не год, не в общежитие поселиться на три года, а порой на все жизнь.
Издевательский, нигде больше в мире в таких масштабах не
встречающийся эксперимент. Во что может превратиться
человек, если его окружить теми, кого он не может переносить?
Так что, свой угол надо было добыть и Марта это сделала. Конечно, домик не нов, надо бы и подремонтировать и, может, что-то и переделать. Но, главное, есть хорошая комната для Марты, есть рабочий угол для машинки, манекена и болванок, можно отдыхать, а можно и поработать.
Кухня настоящая с плитой и выходом на веранду и в кладовку, столовая, наверху тоже есть, где расположиться и даже
мансардочка небольшая впридачу. В общем, с виду кажущийся
, '
небольшим домишко, внутри оказался толком спланированным и
удобным. Участок невелик, но есть настоящие деревья, сосны
елки и выход к речке. Как же не радоваться!
Угол. Дом. Забор. Бумага оформлена. Разрешено. Свое.
Тем более, что по документам выходило вовсе старенькое небольшое строеньице, тоже как бы для компенсации потери здоровья на производстве. Подыши-ка целыми днями старыми мехами! Новые-то нынче редкость.
Соседи не близко, такие же несерьезные дачки, и вроде не пролетарии. На станции электрички есть пост милиции и в поселке какая-то местная власть. Со сторожем сельсовета Марта договорилась, обещал присматривать, да и в доме пока завидного особо ничего не было. Ну, загород, конечно, не очень близко, правда. Но и Марте не по гудку вставать к станку.
Почти лучшему скорняку Мослегпрома Марте всегда пойдут навстречу. Не обидел бог талантом - всю верхушку дамскую при всех властях и режимах одевать требуется. Было, было время, когда красная косынка да кожаная скрипящая куртка все наряды заменяли. Прошло, слава богу, тут и НЭП подоспел и каких только шляп и манто не притащил за собой! Тогда вот деньги на домик и выросли и даже еще немножко осталось. А «вольную» с виду жизнь Марта тоже осторожненько встретила, сама ничего не затевала, ателье на себя не открывала, мастериц не нанимала, работала на хозяина. Только что он без нее-то! Вывеска, помещения, зеркала - это да, его. Марта только служащая, модельер-скорняк. Только к ней - в очередь.
Когда же стали прикрывать всякую экономическую самостоятельность,
покатила Марта на тех же рельсах дальше в светлое будущее. Хозяин, (теперь заведующий) остался тот же, цену Марте знал. Перевесил портреты вождей на место видов Парижа и лондонской непогоды и начал осваивать промфинплан в составе Наркомата легкой промышленности. Ну и что для нее изменилось? Раньше, все за деньги, а сейчас другое заработало: СВЯЗИ. Люди, по сути, не меняются, уж это Марта хорошо усвоила. Хоть какую власть устройте, пить, есть, одеваться надо всем.
И как бы не нравился Марте ее домик, заповедное желанное местечко, все же большую часть времени приходилось проводить в Москве, все-таки работа, вот и в комнатке во Вспольном переулке пришлось обустраиваться.
Да не беда уют навести, невелика жилплощадь. Отремонтировала комнатушку, обставила несильно тесно, дверь поставила нехлипкую, настоящую. Вот и еще угол.
И что уж говорить, себя она не забывала. Не сапожник без сапог, одевалась с иголочки. Картинка!
Одна беда – соседи, вот уж здесь за все приходилось расплачиваться сполна. И так-то получалось, что только ночевать приходила. Опять же неладно. Квартира была не так уж, чтобы чересчур перенаселенная, жильцов с полдюжины, но каких!
Исправить положение можно было только обменом, но опять это могла быть только комната в другой коммуналке, может быть большей площади или с обветшалым балконом. Может, какими-то сверх - героическими усилиями удалось бы провести себе воду и поставить личный умывальник, но все равно, это опять общая кухня, уборная, коридоры, куча звонков на двери и ненужные чужие люди вокруг. А на отдельное жилье одинокая женщина со статусом скорняка-портняжки даже с хорошей репутацией официально в Москве тогда претендовать не могла. Марте же очень хотелось бывать за городом, в лесу, среди зелени. Так вот домик-то и образовался.
Да ладно бы, комнатушка крохотная, но в общей кухне, где воняли несколько керосинок на огромной, залитой всем подряд дровяной плите и вечно висело какое-то потрясающее белье, и собирались жильцы для постоянных обсуждений и выяснения отношений, Марта старалась не появляться. Воду вскипятит для чая-кофе и на помыться, и все. Прикупила у одной из своих заказчиц умывальник старого буржуйского фасона фарфоровый, с цветочками, зеркалом, полочками и обходилась. О ванной и речи не было, никто там и не мылся по настоящему, душик хлипенький, вода только холодная. Так что, как все - в баньку общественную.
Самое же неудобное, ненужное – соседи.
Сколько в спину шипели! И ремонт-то у нее сделан, и не пускает к себе, и сама ни к кому не ходит, одевается как барыня, но ведь не придраться: трудящаяся да еще по высокой ставке. И ведь никому ничего не сшила, сколько не просили. Занята шибко, видите ли.
Ну не уважает она соседей, здоровается только вежливо, но как-то не по-простому, не от души. Нет, чтобы поговорить, рассказать чего – даже не мечтай. Всегда занята, в кухне-то не бывает. А ведь только там и жизнь, сколько обсуждать всего приходится у плиты или глядя в окно (не сильно, правда мытое). Первое время кое-кто еще делал попытки заглянуть к ней в комнату, спросить чего-то там, попросить и опять же обсудить. Да где там!
И кому понравится такая соседка?!
А уж когда Марта наняла уборщицу Евдокию для мытья всяких мест общего пользования под предлогом, что ей нельзя портить руки, всегда должен быть маникюр, т.к. работает с тонкими шелками, вуалью, кисеей и т.д., тут уж ее репутация в коллективном общежитии окончательно рухнула.
Это надо же какая цаца! Да где это видано? За что боролись, за что кровь проливали!!!
Мало того, это Евдокия ее еще и обстирывает, эта барыня, видите ли, не переносит запаха белья, часами кипятящегося в цинковых бачках на кухне. Некоторые особо рьяные соседи попытались доложить, куда следует, об этих буржуйских замашках. Но пока не вышло, оказывается, с Дунькой все оформлено по закону.
Одно хорошо и приятно было людям: при всех этих выпендриваниях, шляпках, шубках, брезгливости простым народом, не видать было у дамочки семьи-то, т.е мужа, мужика, деток!
Ну, может и было что, когда-то, не молоденькая, поди, да попробуй, узнай. Сколько раз бабы ни пытались привлечь ее к этим разговорам и по-доброму и ехидничали и подковыривали – ничего не выходило. Один сосед – инвалид не то с гражданской, не то по какому другому делу контуженный, так и заявлял авторитетно:
- У, пустоцвет, ни богу свечка, ни черту кочерга - особенно, когда в очередной раз не разживался у Марты на выпивку и всяко укорял ее, что живет только для себя, небо коптит (при своем-то полном одиночестве). Да только ей до всех никакого дела, а что говорят – и не слушает.
Имеется, правда, какой-то родственник. Где-то, говорят, учится на казенный счет, вроде в какой-то военной школе. Бывает у нее на выходных, дак ведь опять никаких разговоров, обсуждений.
Прибегут вместе с полными сумками и опять же такими, что ничего не видно, что там у них там накуплено. Что ж это за безобразие такое? Люди вон приходят на кухню из магазина, все сумки выворачивают, где взяли, что, почем. Обсудить же надо!
А эти опять только чайник вскипятят и, даже не услышишь, о чем разговаривают. Дверь-то настоящая! А потом убегают, да все по театрам да паркам, а то и в ресторане обедают. Видели люди, видели. На сопляка какого-то денег не жалеет, говорят там стакан чая, сколько шкалик водки стоит. Или исчезают куда-то, даже не ночуют по нескольку дней и опять же ничего не объясняют. Так уж когда очень долго пропадала, обмолвилась, что за город, мол, ездила, гостила у знакомых на дачке.
Как же им с ней несподручно! А уж Марте-то… Может они, в общем-то, и неплохие люди, но зачем же так ломиться в чужую жизнь?!
Единственное соседство, не доставлявшее никакого беспокойства или раздражения, находилось рядом в двух крохотных проходных комнатках. Глава семейства - спокойный, рукастый, немногословный молодой мужчина, редко бывающий дома. Какой-то спец. на электростанции в Подмосковье, как сплетничали на кухне. Техник какой-то. Приятная приветливая жена его, Лидия, воспитывала двух славненьких малышей, один , совсем кроха. Хозяйка Лида была отменная, в кухонных посиделках не участвовала, с утра до вечера в хлопотах, дети в порядке, муж обихожен, сама не замарашка, в свободную минутку рукодельничала, вышивала красиво. Если выпадало время, они с Мартой обменивались парой слов и явно симпатизировали друг другу. Но у семьи была своя жизнь, личная, не выставляемая, в отличие от большинства соседей, на показ, а Марта и не стремилась туда заглядывать. Правда, старшая девочка, Катя, очень привязалась к Марте, ну да это и понятно, столько красивых картинок и лоскутков было у тети.
Вот так обстояли дела дома у Марты, о личной жизни еще поговорим, а что у нее на работе?
Все ее описанное выше благополучие (относительное или совсем незначительное для кого-то) основывалось, конечно же, на профессии.
Вот хоть раздери глотку на митингах или истолкись за прилавком в магазине, никогда бы не добиться Марте того, что имела к 25-27 году. Ну не врач она, не стоматолог, не художник в театре оперетты, и не поет и не танцует в мюзик-холле. Все дала профессия. Научилась как-то быстро, вкус сам заговорил в полный голос, а на первых порах и в простых мастерицах осваивалась. Слава богу, быстро пошло. Давно у Матвея Моисеевича лучше Марты никого нет. Ателье-мастерская небольшая в центре, с десяток мастериц-швей, приходящий наладчик машинок, заведующий, он же бухгалтер, он же снабженец. Все остальное – Марта: модельер-закройщик, скорняк, зав. производством.
Власть такая или другая, но никто не отменял простых человеческих ценностей, даже пламенным аскетичным революционерам надо пить, есть, где-то жить, иметь быт и, извините, конечно, за выражение, одеваться. Объяснять это нормальному человеку не требуется. И никаким суровым бывшим политкаторжанкам, не одобрявшим всякие там финтифлюшки, этого не запретить. Несколько вызывающие мысли по тому времени, но Марта и не высказывалась, просто делала свое дело.
Она твердо усвоила с самого начала, что головной убор и обувь – главные детали в одежде женщины. Можно и без этого прожить, можно. И семья будет и детки и положение, где надо. Но Марта недаром думала по-своему. Появились и на местном политическом небосклоне звезды и звездочки. Горжетки и шляпки носили Полина Жемчужина, Розенель-Луначарская, красота и мода требовалась Зинаиде Райх, сестрам Брик, эти на слуху, а уж, что касается театров – для актрис, певиц и балерин был всегда непочатый край работы. Жизнь продолжалась с вечными радостями, бедами, проблемами и требовала внешнего оформления. Шли спектакли в театре оперетты, пели Вадим Козин, Изабелла Юрьева, пели и танцевали в варьете, работали рестораны, люди стали ездить на курорты.
- Помнишь осень на юге, берег Черного моря - заливался Лещенко.
И всегда кого-то от этого перекашивало, а кто-то радовался.
Как-то в гостях довелось ей услышать чтение рассказа, написанного молодым начинающим автором по фамилии Лебедев (это уж потом он еще и Кумачем станет!). И этот сатирическая зарисовка, напечатанная позже под названием «Защитный цвет», долгое время веселила Марту и лишний раз убеждала в правильности ее выбора и поведения.
Держалась она скромно, старалась сложить достойные, независимые отношения в этом непростом, достаточно капризном дамском мире. Дал бог терпения, в приятельницы, подружки не навязывалась, ничего не просила, Матвей Моисеевич даже удивлялся. Журнальчик мод заграничный презентуют, была благодарна и то норовила расплатиться.
Вроде бы все и просто, мало ли таких ателье по Москве, да вот случай, например.
Однажды к вечеру заявилась Евдокия на квартиру Марты с полными сумками и сразу с ключами в ее комнату. Ну а соседке Анне Егоровне до всего же дело:
- Чего это, ты, Дуня, приперла-то?
Евдокия Ивановна тоже не больно-то жаловала соседушек:
- Твое-то какое дело?
- Дак видно же, что харчи тащишь, вон и палка колбасы копченой, поди, торчит. Уж совсем тебя Марта в прислуги определила.
Рассердилась Евдокия Ивановна.
_ Да подь ты, отсюда, Анька! Занята Марта Васильевна, шьют, срочно в заграницу заказ сполняют – не удержалась Евдокия от распиравшей ее важности за причастность к событию. – Неколи ей по лавкам шастать. На правительство шьют, Матвей Моисеевич кричат, ругаются на девок, дым коромыслом, все носятся как нашпаренные. А к ней племянник обещался.
Правда, здесь Марта прикусила язычок, уж не стала рассказывать, что в Елисеевский ее послали с записочкой к Якову Осиповичу, чтобы все в точности было куплено и денег, сколько надо, дали. Дуне самой-то и не пришлось ничего выбирать. Пакеты вынесли и сдачу отсчитали.
- А чего взяла-то - не отставала Анна Егоровна.
-Да опять, твоя какая печаль!? Лезешь везде.
-Дуня, ну запусти хоть глазком взглянуть на Марткину комнату. Говорят, шибко богато живет. И ключи ведь тебе доверяет.
-Да отстань, ты от греха, отвяжись - захлопнула дверь Евдокия. И так много сказала. А как не загордиться, если Марта Васильевна сына Дунькиного, Кольку в ученики в мастерскую пристроила.
