Работа студента театрального института Козырева С.А.
Поезд подходил к Москве. Уже не в первый раз за последние несколько лет Дмитрий смотрел на обычные привокзальные картинки за окном вагона. Здесь все еще было по- прежнему, в отличие от того места, откуда он выехал. Там закипало, накапливалось, дымилось, неслось и, в общем-то, уже было понятно, к чему идет дело.
Хотя ему-то, внештатному корреспонденту одного из известных парижских изданий, не самому крупному и влиятельному, а так, среднего уровня, и постоянному сотруднику нескольких мелких, направляющемуся в очередную командировку, какая забота? Как обычно, выяснить обстановку, настроения в Москве по поводу заключенных недавно договоров между некоторыми европейскими странам, да и с российскими делами на месте ознакомиться. Это всегда входило в его обязанности и задания.
Он уже давно журналист, обозреватель, репортер. В этот раз немного поменялась привычная дорога: Париж-Берлин-Польша-Украина. Сейчас получалось Швейцария, Австрийско-Итальянское приграничье, далее через территории славянской Европы, Германия уже не пропускала. Подольше вышло. Зато много всякого попало на глаза.
«Начинается», - так говорили и думали многие вокруг. Сдвиг накануне лета тридцать девятого года был на поверхности. И только перед самой границей с Советами стало поменьше народу; пока пересекали Европу, было столпотворение. Ну и, конечно, это был уже далеко не тот Восточный Экспресс, который еще совсем недавно курсировал между столицами, не говоря уже о том незабываемом путешествии, в котором Дима побывал в другой, навсегда исчезнувшей жизни. Та же Франция, малолетний Димка, очередное присвоенное отцу звание, всегда прекрасная мама – какое это было счастье!
Так уж сложилось, что местом проживания родственных семейств Захаровых и Весниных во Франции стал Эльзас, этот тревожный, исторически нестабильный район на границе Франции и Германии. По большому счету, эмигрантам, спасающимся в ту еще пору из большевистской России, было лучше уже повсюду, лишь бы подальше от «товарищей» и ГПУ. Некоторый необыкновенный колорит и сложности местной жизни их не особенно заботили. Устраиваться как-то надо было независимо от нюансов обстановки. А впрочем, это оказалось даже и впрок. Поскольку в роду Захаровых, Весниных всегда придавалось большое значение образованию, давно было заведено денег на это не жалеть, в отличие от многих российских семейств из глубинки, не утруждавших себя науками.
И когда Дмитрию пришлось определяться, чем зарабатывать на жизнь, вышло, что можно вписаться и к тем и к другим: взяли в отдел криминальных происшествий местной французской газеты и боши тоже согласились сотрудничать с полицай-репортером.
Для местных жителей территория конфликтная – постоянные ссоры, споры на национальной почве, до драк. Воровства и грабежей тоже хватало. Это все сверху, как бы мелочи, но выяснились и другие более серьезные интересы.
Его пребывание на этой должности оказалось привлекательным во многих отношениях: нейтрален, свободен, легален, вхож в полицейские территориальные органы той и другой стороны. Достаточно сдержан, служебные обязанности сформировали обширный круг знакомств, образовались полезные связи.
Отсюда и потянулась не бог весть какая ниточка в центральную французскую прессу.
«От нашего внештатного корреспондента на границе Франции и Германии» - так обычно теперь представляли сообщения Дмитрия в ворохе парижских новостей.
Первыми пригласили к более углубленному сотрудничеству французы – департамент внешней разведки. Так, в легкую, обращались иногда власти за некоторыми разъяснениями по интересующим их местным жителям. Вроде просто, но уголовный мир другой и Дмитрий был с ним уже знаком.
А что до прошлых лет, то вспоминать не хотелось, но и забыть не удалось. Всякого тогда насмотрелся со всех сторон - и свои показали, на что, оказывается, способны, ну а «красные товарищи» все итоги подвели и до сих пор лютуют.
Почти двадцать лет здесь на службе, конечно, срок. Заработано право бывать там, откуда когда-то вырывались немыслимыми усилиями и где человеческим ценностям не было никакой цены.
И даже картинки проживаемой в Совдепии жизни рассматривал достаточно отстраненно: ну родился здесь, жил, был, даже воевал. И что - теперь вы мне никто и я вам тоже не родня. Я гражданин другого государства, и здесь по своим делам. Что говорить, хорошо устроенное положение обеспечили ему, конечно, не репортажи с московских праздничных площадей, а услуги, оказываемые попутно соответствующим компетентным органам французского МИДа. Кто-то из здешних, московских, может, и догадывался и подозревал… И скорее да, чем нет.
Но хоть кем вы меня теперь считайте и докапывайтесь до бывшего белого офицерика. Уже не укусишь.
«Москва, сударь», - раздалось как-то по старинному услужливо за спиной. И если бы Дмитрий не знал точно, что вся обслуга на всех контактах с иностранцами является агентами НКВД, то, может быть, и побеседовал бы с этим дядькой. Но интереса уже не было. А тому, видно, очень хотелось, как опытный сотрудник он понимал, кем могут являться такие пассажиры.
Брестский вокзал, Тверская, то есть Максима Горького, гостиница «Националь», номер по чину, не Hammer, чай.
На следующее утро – аккредитация в Комитете по печати, формальности в МВД – и свободен. А уж с посольством своим договоримся - расписание встреч, пресс-конференции, сбор корреспондентов и прочая рутина, как всегда. Но кто бы что ни говорил и каким бы независимым и безразличным к окружающей действительности не выглядел Дмитрий Веснин, все это было только прикрытием, верхним слоем, внешним рисунком, маской, если читателя не смущает этот набор штампов.
Все эти годы, так удачно вытолкнувшие Дмитрия на легальное законное положение, он проживал свою внутреннюю, никому не объясняемую цель заинтересованности в поездках в Россию. Здесь погиб его отец, исчезла вечная боль всей семьи – любимая двоюродная сестра Оля, разделив судьбу мужа, белогвардейского офицера. Не отказалась, не отреклась, сгинула на необъятных российских тюремных просторах.
Узнавал, отыскивал Дима Веснин слышавших что-нибудь свидетелей, очевидцев этих бед.
И нашел, выяснил. И даже очень просто все объяснилось. Зависть, злоба человеческая. Рядом был негодяй, в друзьях числился, в дом входил.
А потом, в лихие времена, когда всем было непросто, не выдержал, стал Иудой, вылезло гнилое нутро Пети Крапивина и сполна начал рассчитываться за прошлые обиды, унизительную бедную молодость, какое-то невнятное происхождение, за несостоявшуюся любовь молодой женщины, с которой случайно познакомил Веснина и которая сразу пошла за Дмитрием, не повернув головы в сторону прежнего остолбеневшего поклонника.
Вот за весь букет сразу и расквитался Петя Крапивин.
Рассчитывал при новом режиме подняться.
Да не вышло, сейчас после всех этих дел стало ясно, как он ошибся, поставив на эту власть, которая его как будто приподняла и куда-то там выдвинула. Да о чем речь? Какая власть? Куча сиволапого, полуграмотного отребья? Погань пьяная, быдло вокруг, что могут знать или понимать они о той прежней жизни? Вляпался. Поздно что-то менять. Что уж перед собой притворяться.
А молодой ушел, ушел гимназический приятель, покинул отечество, не достал его Петя. Но с папенькой рассчитались, хотя тоже не сдался, не смирился, плюнул всем Петиным друзьям-товарищам в глаза. Хотя какие они друзья, только для грязных дел и надобны. С волками жить – по волчьи выть, рассчитался хоть как-то с этим вечно недосягаемым семейством, в любой ситуации находящемся на высоте. Гордецы, удачливые, залюбленные властью, обожаемые друзьями, само все шло в руки, карьера, деньги, любовь. Хоть одного человека из них подставил под красный топор. И дочери Захаровых жить не дал. Нашлись люди, рассказали Дмитрию, как отец ушел из жизни, не дожидаясь издевательств и мучений.
Обидно Пете, его-то ведь тоже вроде как не под забором нашли, дворянином записан. Правда, был слушок, что маменька под венец отправилась с почти новорожденным сынком. Ну да если и был грех, то покрыт. А вот папенька его со временем с чего-то вдруг запил, да по-настоящему, по-простому. И так-то небогато жили, а винцо с водочкой и не такие благосостояния приговаривали. Служить пробовал, не вышло, с носом в стакане нигде не получалось. Одна оплошность, другая, просили освободить место. А у Петра, наоборот, совсем другие планы, не отцовские заботы. Учился хорошо, даже очень, в приличной гимназии, имел за отличные успехи бесплатную учебу, угождал и старался так, что руководство только руками разводило, закончил одним из первых и дальше на казенный счет постарался устроиться. В гимназии же и сошелся не без задних мыслей с лучшими, сильными, чтобы попасть в верхнее влиятельное общество.
В самые престижные известные высокопоставленные учебные заведения не удалось, конечно, пробиться, там требовались не только успехи в учебе, а многое, вплоть до безупречной родословной и приличной финансовой обеспеченности. Потому, чем располагал, то и применил. Военное училище по картографии, топографии и фортификации для младшего офицерского состава. Это вам не блестящие высшие военные заведения, где некоторые детки знати больше развлекались, чем учились. Тут надо корпеть над картами, чертежами, рисовать версты схем, планов, укрепрайонов, прочих инженерных сооружений. Не каждый захочет.
Но Петя и здесь умудрился с первых дней зарекомендовать себя первым, лучшим, старательным по всем непростым предметам, опережая остальных.
Для него это дорога, служба, возможно, карьера. Помогать некому.
Журналист-репортер.
И почти сразу, как только Дмитрий Веснин ступил на Московскую улицу, обнаружился и куратор, один из прежних, специально, что ли, так делали, давая попривыкнуть, не опасаясь неожиданностей? Чуть ли не здоровались уже.
Каждого прибывшего из-за рубежей так или иначе в Москве без внимания не оставляли.
Конечно, Дмитрий по всем параметрам подходил под наблюдение. ……. Ну и порекомендовали нашему разведуправлению приглядеться, что же за персона? Он, в общем-то, ждал этого, мало, что у себя дома имел контакты с разведками двух совсем уже недружественных стран и был неофициальным членом российского воинского союза во Франции. Так и здесь и сейчас, подловив его на мелочевке (на какой-то секретный забор загляделся, в ресторане случайно оказался на празднике по случаю награждения красных офицеров, дал солдату закурить, спросив чего-то и т. д. Набралось!), ему предложили и на сторону советов поработать. Просто, без затей, объяснив, что могут за всю эту ерунду обвинить в шпионаже. Состоялся разговор, все по честному, и старо как мир. Это случилось в один из его предыдущих приездов, ну а сейчас от него уже ждали свежих европейских новостей.
А вот это легко, сведений полно, как Адольф Гитлер отношения с Европой обустраивает, вот вам о Польше, вот про Австрию, а вот полтора часа беседы фюрера с главой Лихтенштейна князем Францем Иосифом. Разбирайтесь, анализируйте, фантазируйте, докладывайте своему руководству.
И у Димы здесь тоже свой интерес, как бы зарплата, это само собой, всем шпионам платят, не запутаться бы только, кому чего передавать.
Но и вы господа-товарищи тоже окажите услугу, поделитесь, чем сможете.
Слухом земля полнится, говорят, у вас тут в совдепии образовался какой-то уникальный спец по части шифрования. Мы там, в Париже, уперлись в одну хитрую бумагу, вроде как еще с Первой мировой, и ни с места. Где-то чего-то построили, потом спрятали, потом бумаги зашифровали так, что никто ничего понять не может. И на этой почве опять склока между дорогими Францией и Германией. «Посодействуйте, господа хорошие, поделитесь, одолжите квалифицированного криптолога, разрешите воспользоваться услугами и так далее», – разливался соловьем Веснин.
«Ах, ты боже мой, он сидит?!!! И такие у вас сидят?! Да у нас бы его уже золотом засыпали!»
«Ах, не по делу? Просто спрятали? На время реформирования органов? Ах, вот оно что? Чтобы не попал под раздачу? Их очень мало таких в армии! Да их на белом свете мало!»
«Жаль, а мы так надеялись!»
После такого взволнованного монолога Диме пообещали изучить вопрос, разобраться, обстановка в органах стабилизировалась, сидит этот спец уже давненько, правда в хороших условиях и далеко от начальства, но, говорят, работа ждет, таких действительно мало. Не зря прячут.
С вашими представителями, господин Веснин, свяжутся по этому вопросу.
Шток.
Знакомимся со следующим участником, другом, приятелем из группы товарищей.
Из-за чего еще весь этот сыр-бор-то, оказывается.
Исчез, подевался куда-то третий участник рассматриваемой компании по имени Семен Моисеевич Шток, из того же гимназического выпуска.
Непростым делом занимался Сеня, редкую имел специальность шифровальщика, криптографа, если такое слово тогда уже существовало. Этими не часто встречающимися способностями владело очень ограниченное число людей в армии. Семен среди таких считался одним из наиболее способных и квалифицированных. Да их и было-то, по всем фронтам если собрать, не более дюжины. Работали при главных штабах, числились по отделениям переводчиков.
А тут на беду грянула очередная смена власти в органах НКВД и повальная реорганизация. Как всегда, кто где числился, чем занимался, мели, не разбирая. Но здесь новый начальник, хорошо понимавший уникальность таких профессионалов, как Шток, проявил настойчивость и принял меры по временной реорганизации, а, по сути, по укрыванию этих буквально нескольких десятков человек на обширных просторах подведомственной территории. Под особым контролем и наблюдением, но только не в традиционных центральных тюремных стенах, а подальше от столиц и нового крутого начальства поглубже постарались услать этих ценных спецов и списочек в новые еще пустые сейфы запрятали. До лучших времен. Вот так Семен Шток оказался на весьма отдаленной территории нового малозаселенного лагеря (что, впрочем, вскоре было исправлено), но на особых условиях и где начальником был временно назначен Крапивин.
Но не был бы Сеня Штоком, если бы не сумел в самом начале появления в лагере не дать знать закадычному детскому дружку Лешке Соловьеву, с кем свела его судьба в лагере.
И вот этот-то пожар и полыхнул в их старой гимназической компании.
Выручать надо, значит, будем.
Веснин уже тут со своей идеей. Придумал и уговорил свое французское начальство привлечь к сложной работе какого-то знаменитого, необыкновенного. И кто же это? Да шифровальщик правильный у русских завелся. Ну не совсем уж чтобы русский, ну да это мелочи.
А Пете Крапивину новая головная боль: этот замудреный Шток под охрану. Еще в гимназии от него ничего хорошего Петя не видал, вечно везде самый первый, умный, до всего догадается, со всеми дружит, да еще и родня была - все столичные евреи-банкиры. Что ж так жизнь-то несправедливо устроена?
Вот и сейчас с ним такая бумага прислана, что хоть сейчас на волю отпускай или курорт здесь устраивай. Чтоб ни волоска не слетело и пылинки с него сдували. У Пети уже было таких несколько, и за что им такие льготы в этом месте полагались? Под Петину личную ответственность. Может, наоборот, от большого доверия Петру Николаевичу? Да знаем мы эти дела. Тоже ничего хорошего.
Поезд подходил к Москве. Уже не в первый раз за последние несколько лет Дмитрий смотрел на обычные привокзальные картинки за окном вагона. Здесь все еще было по- прежнему, в отличие от того места, откуда он выехал. Там закипало, накапливалось, дымилось, неслось и, в общем-то, уже было понятно, к чему идет дело.
Хотя ему-то, внештатному корреспонденту одного из известных парижских изданий, не самому крупному и влиятельному, а так, среднего уровня, и постоянному сотруднику нескольких мелких, направляющемуся в очередную командировку, какая забота? Как обычно, выяснить обстановку, настроения в Москве по поводу заключенных недавно договоров между некоторыми европейскими странам, да и с российскими делами на месте ознакомиться. Это всегда входило в его обязанности и задания.
Он уже давно журналист, обозреватель, репортер. В этот раз немного поменялась привычная дорога: Париж-Берлин-Польша-Украина. Сейчас получалось Швейцария, Австрийско-Итальянское приграничье, далее через территории славянской Европы, Германия уже не пропускала. Подольше вышло. Зато много всякого попало на глаза.
«Начинается», - так говорили и думали многие вокруг. Сдвиг накануне лета тридцать девятого года был на поверхности. И только перед самой границей с Советами стало поменьше народу; пока пересекали Европу, было столпотворение. Ну и, конечно, это был уже далеко не тот Восточный Экспресс, который еще совсем недавно курсировал между столицами, не говоря уже о том незабываемом путешествии, в котором Дима побывал в другой, навсегда исчезнувшей жизни. Та же Франция, малолетний Димка, очередное присвоенное отцу звание, всегда прекрасная мама – какое это было счастье!
Так уж сложилось, что местом проживания родственных семейств Захаровых и Весниных во Франции стал Эльзас, этот тревожный, исторически нестабильный район на границе Франции и Германии. По большому счету, эмигрантам, спасающимся в ту еще пору из большевистской России, было лучше уже повсюду, лишь бы подальше от «товарищей» и ГПУ. Некоторый необыкновенный колорит и сложности местной жизни их не особенно заботили. Устраиваться как-то надо было независимо от нюансов обстановки. А впрочем, это оказалось даже и впрок. Поскольку в роду Захаровых, Весниных всегда придавалось большое значение образованию, давно было заведено денег на это не жалеть, в отличие от многих российских семейств из глубинки, не утруждавших себя науками.
И когда Дмитрию пришлось определяться, чем зарабатывать на жизнь, вышло, что можно вписаться и к тем и к другим: взяли в отдел криминальных происшествий местной французской газеты и боши тоже согласились сотрудничать с полицай-репортером.
Для местных жителей территория конфликтная – постоянные ссоры, споры на национальной почве, до драк. Воровства и грабежей тоже хватало. Это все сверху, как бы мелочи, но выяснились и другие более серьезные интересы.
Его пребывание на этой должности оказалось привлекательным во многих отношениях: нейтрален, свободен, легален, вхож в полицейские территориальные органы той и другой стороны. Достаточно сдержан, служебные обязанности сформировали обширный круг знакомств, образовались полезные связи.
Отсюда и потянулась не бог весть какая ниточка в центральную французскую прессу.
«От нашего внештатного корреспондента на границе Франции и Германии» - так обычно теперь представляли сообщения Дмитрия в ворохе парижских новостей.
Первыми пригласили к более углубленному сотрудничеству французы – департамент внешней разведки. Так, в легкую, обращались иногда власти за некоторыми разъяснениями по интересующим их местным жителям. Вроде просто, но уголовный мир другой и Дмитрий был с ним уже знаком.
А что до прошлых лет, то вспоминать не хотелось, но и забыть не удалось. Всякого тогда насмотрелся со всех сторон - и свои показали, на что, оказывается, способны, ну а «красные товарищи» все итоги подвели и до сих пор лютуют.
Почти двадцать лет здесь на службе, конечно, срок. Заработано право бывать там, откуда когда-то вырывались немыслимыми усилиями и где человеческим ценностям не было никакой цены.
И даже картинки проживаемой в Совдепии жизни рассматривал достаточно отстраненно: ну родился здесь, жил, был, даже воевал. И что - теперь вы мне никто и я вам тоже не родня. Я гражданин другого государства, и здесь по своим делам. Что говорить, хорошо устроенное положение обеспечили ему, конечно, не репортажи с московских праздничных площадей, а услуги, оказываемые попутно соответствующим компетентным органам французского МИДа. Кто-то из здешних, московских, может, и догадывался и подозревал… И скорее да, чем нет.
Но хоть кем вы меня теперь считайте и докапывайтесь до бывшего белого офицерика. Уже не укусишь.
«Москва, сударь», - раздалось как-то по старинному услужливо за спиной. И если бы Дмитрий не знал точно, что вся обслуга на всех контактах с иностранцами является агентами НКВД, то, может быть, и побеседовал бы с этим дядькой. Но интереса уже не было. А тому, видно, очень хотелось, как опытный сотрудник он понимал, кем могут являться такие пассажиры.
Брестский вокзал, Тверская, то есть Максима Горького, гостиница «Националь», номер по чину, не Hammer, чай.
На следующее утро – аккредитация в Комитете по печати, формальности в МВД – и свободен. А уж с посольством своим договоримся - расписание встреч, пресс-конференции, сбор корреспондентов и прочая рутина, как всегда. Но кто бы что ни говорил и каким бы независимым и безразличным к окружающей действительности не выглядел Дмитрий Веснин, все это было только прикрытием, верхним слоем, внешним рисунком, маской, если читателя не смущает этот набор штампов.
Все эти годы, так удачно вытолкнувшие Дмитрия на легальное законное положение, он проживал свою внутреннюю, никому не объясняемую цель заинтересованности в поездках в Россию. Здесь погиб его отец, исчезла вечная боль всей семьи – любимая двоюродная сестра Оля, разделив судьбу мужа, белогвардейского офицера. Не отказалась, не отреклась, сгинула на необъятных российских тюремных просторах.
Узнавал, отыскивал Дима Веснин слышавших что-нибудь свидетелей, очевидцев этих бед.
И нашел, выяснил. И даже очень просто все объяснилось. Зависть, злоба человеческая. Рядом был негодяй, в друзьях числился, в дом входил.
А потом, в лихие времена, когда всем было непросто, не выдержал, стал Иудой, вылезло гнилое нутро Пети Крапивина и сполна начал рассчитываться за прошлые обиды, унизительную бедную молодость, какое-то невнятное происхождение, за несостоявшуюся любовь молодой женщины, с которой случайно познакомил Веснина и которая сразу пошла за Дмитрием, не повернув головы в сторону прежнего остолбеневшего поклонника.
Вот за весь букет сразу и расквитался Петя Крапивин.
Рассчитывал при новом режиме подняться.
Да не вышло, сейчас после всех этих дел стало ясно, как он ошибся, поставив на эту власть, которая его как будто приподняла и куда-то там выдвинула. Да о чем речь? Какая власть? Куча сиволапого, полуграмотного отребья? Погань пьяная, быдло вокруг, что могут знать или понимать они о той прежней жизни? Вляпался. Поздно что-то менять. Что уж перед собой притворяться.
А молодой ушел, ушел гимназический приятель, покинул отечество, не достал его Петя. Но с папенькой рассчитались, хотя тоже не сдался, не смирился, плюнул всем Петиным друзьям-товарищам в глаза. Хотя какие они друзья, только для грязных дел и надобны. С волками жить – по волчьи выть, рассчитался хоть как-то с этим вечно недосягаемым семейством, в любой ситуации находящемся на высоте. Гордецы, удачливые, залюбленные властью, обожаемые друзьями, само все шло в руки, карьера, деньги, любовь. Хоть одного человека из них подставил под красный топор. И дочери Захаровых жить не дал. Нашлись люди, рассказали Дмитрию, как отец ушел из жизни, не дожидаясь издевательств и мучений.
Обидно Пете, его-то ведь тоже вроде как не под забором нашли, дворянином записан. Правда, был слушок, что маменька под венец отправилась с почти новорожденным сынком. Ну да если и был грех, то покрыт. А вот папенька его со временем с чего-то вдруг запил, да по-настоящему, по-простому. И так-то небогато жили, а винцо с водочкой и не такие благосостояния приговаривали. Служить пробовал, не вышло, с носом в стакане нигде не получалось. Одна оплошность, другая, просили освободить место. А у Петра, наоборот, совсем другие планы, не отцовские заботы. Учился хорошо, даже очень, в приличной гимназии, имел за отличные успехи бесплатную учебу, угождал и старался так, что руководство только руками разводило, закончил одним из первых и дальше на казенный счет постарался устроиться. В гимназии же и сошелся не без задних мыслей с лучшими, сильными, чтобы попасть в верхнее влиятельное общество.
В самые престижные известные высокопоставленные учебные заведения не удалось, конечно, пробиться, там требовались не только успехи в учебе, а многое, вплоть до безупречной родословной и приличной финансовой обеспеченности. Потому, чем располагал, то и применил. Военное училище по картографии, топографии и фортификации для младшего офицерского состава. Это вам не блестящие высшие военные заведения, где некоторые детки знати больше развлекались, чем учились. Тут надо корпеть над картами, чертежами, рисовать версты схем, планов, укрепрайонов, прочих инженерных сооружений. Не каждый захочет.
Но Петя и здесь умудрился с первых дней зарекомендовать себя первым, лучшим, старательным по всем непростым предметам, опережая остальных.
Для него это дорога, служба, возможно, карьера. Помогать некому.
Журналист-репортер.
И почти сразу, как только Дмитрий Веснин ступил на Московскую улицу, обнаружился и куратор, один из прежних, специально, что ли, так делали, давая попривыкнуть, не опасаясь неожиданностей? Чуть ли не здоровались уже.
Каждого прибывшего из-за рубежей так или иначе в Москве без внимания не оставляли.
Конечно, Дмитрий по всем параметрам подходил под наблюдение. ……. Ну и порекомендовали нашему разведуправлению приглядеться, что же за персона? Он, в общем-то, ждал этого, мало, что у себя дома имел контакты с разведками двух совсем уже недружественных стран и был неофициальным членом российского воинского союза во Франции. Так и здесь и сейчас, подловив его на мелочевке (на какой-то секретный забор загляделся, в ресторане случайно оказался на празднике по случаю награждения красных офицеров, дал солдату закурить, спросив чего-то и т. д. Набралось!), ему предложили и на сторону советов поработать. Просто, без затей, объяснив, что могут за всю эту ерунду обвинить в шпионаже. Состоялся разговор, все по честному, и старо как мир. Это случилось в один из его предыдущих приездов, ну а сейчас от него уже ждали свежих европейских новостей.
А вот это легко, сведений полно, как Адольф Гитлер отношения с Европой обустраивает, вот вам о Польше, вот про Австрию, а вот полтора часа беседы фюрера с главой Лихтенштейна князем Францем Иосифом. Разбирайтесь, анализируйте, фантазируйте, докладывайте своему руководству.
И у Димы здесь тоже свой интерес, как бы зарплата, это само собой, всем шпионам платят, не запутаться бы только, кому чего передавать.
Но и вы господа-товарищи тоже окажите услугу, поделитесь, чем сможете.
Слухом земля полнится, говорят, у вас тут в совдепии образовался какой-то уникальный спец по части шифрования. Мы там, в Париже, уперлись в одну хитрую бумагу, вроде как еще с Первой мировой, и ни с места. Где-то чего-то построили, потом спрятали, потом бумаги зашифровали так, что никто ничего понять не может. И на этой почве опять склока между дорогими Францией и Германией. «Посодействуйте, господа хорошие, поделитесь, одолжите квалифицированного криптолога, разрешите воспользоваться услугами и так далее», – разливался соловьем Веснин.
«Ах, ты боже мой, он сидит?!!! И такие у вас сидят?! Да у нас бы его уже золотом засыпали!»
«Ах, не по делу? Просто спрятали? На время реформирования органов? Ах, вот оно что? Чтобы не попал под раздачу? Их очень мало таких в армии! Да их на белом свете мало!»
«Жаль, а мы так надеялись!»
После такого взволнованного монолога Диме пообещали изучить вопрос, разобраться, обстановка в органах стабилизировалась, сидит этот спец уже давненько, правда в хороших условиях и далеко от начальства, но, говорят, работа ждет, таких действительно мало. Не зря прячут.
С вашими представителями, господин Веснин, свяжутся по этому вопросу.
Шток.
Знакомимся со следующим участником, другом, приятелем из группы товарищей.
Из-за чего еще весь этот сыр-бор-то, оказывается.
Исчез, подевался куда-то третий участник рассматриваемой компании по имени Семен Моисеевич Шток, из того же гимназического выпуска.
Непростым делом занимался Сеня, редкую имел специальность шифровальщика, криптографа, если такое слово тогда уже существовало. Этими не часто встречающимися способностями владело очень ограниченное число людей в армии. Семен среди таких считался одним из наиболее способных и квалифицированных. Да их и было-то, по всем фронтам если собрать, не более дюжины. Работали при главных штабах, числились по отделениям переводчиков.
А тут на беду грянула очередная смена власти в органах НКВД и повальная реорганизация. Как всегда, кто где числился, чем занимался, мели, не разбирая. Но здесь новый начальник, хорошо понимавший уникальность таких профессионалов, как Шток, проявил настойчивость и принял меры по временной реорганизации, а, по сути, по укрыванию этих буквально нескольких десятков человек на обширных просторах подведомственной территории. Под особым контролем и наблюдением, но только не в традиционных центральных тюремных стенах, а подальше от столиц и нового крутого начальства поглубже постарались услать этих ценных спецов и списочек в новые еще пустые сейфы запрятали. До лучших времен. Вот так Семен Шток оказался на весьма отдаленной территории нового малозаселенного лагеря (что, впрочем, вскоре было исправлено), но на особых условиях и где начальником был временно назначен Крапивин.
Но не был бы Сеня Штоком, если бы не сумел в самом начале появления в лагере не дать знать закадычному детскому дружку Лешке Соловьеву, с кем свела его судьба в лагере.
И вот этот-то пожар и полыхнул в их старой гимназической компании.
Выручать надо, значит, будем.
Веснин уже тут со своей идеей. Придумал и уговорил свое французское начальство привлечь к сложной работе какого-то знаменитого, необыкновенного. И кто же это? Да шифровальщик правильный у русских завелся. Ну не совсем уж чтобы русский, ну да это мелочи.
А Пете Крапивину новая головная боль: этот замудреный Шток под охрану. Еще в гимназии от него ничего хорошего Петя не видал, вечно везде самый первый, умный, до всего догадается, со всеми дружит, да еще и родня была - все столичные евреи-банкиры. Что ж так жизнь-то несправедливо устроена?
Вот и сейчас с ним такая бумага прислана, что хоть сейчас на волю отпускай или курорт здесь устраивай. Чтоб ни волоска не слетело и пылинки с него сдували. У Пети уже было таких несколько, и за что им такие льготы в этом месте полагались? Под Петину личную ответственность. Может, наоборот, от большого доверия Петру Николаевичу? Да знаем мы эти дела. Тоже ничего хорошего.
