Часть 1. Оспа
Пролог
Читатель, если ты держишь в руках эту повесть, знай: она повествует о событиях, кои начались с великого сбоя в самой основе мироздания. И подобно тому, как один-единственный камень, сорвавшись с горной вершины, может породить обвал, сокрушающий целые долины, началось всё с малого — с того, что я очнулась не в том времени и не в том месте. В буквальном смысле этих слов. Мерный, убаюкивающий скрип колёс, луч солнца, с трудом пробивавшийся сквозь плотно занавешенные окна, — вот первые впечатления мои в этом новом мире. Звуки, запахи, тряска кареты существовали где-то вдали, за гранью моего внимания. Я же, ничего не зная об уготованной мне судьбе, в странном оцепенении следила сквозь опущенные ресницы за пляской золотистых пылинок в луче света. Вскоре сон сомкнул мои веки. Так, незаметно, началась моя новая жизнь.
За два месяца до описываемых событий. Магерит
Кабинет был мрачен и аскетичен, ничто в нём не напоминало, что его хозяин — властелин величайшей империи, над коей никогда не заходит солнце. Голые побеленные стены, грубая дубовая мебель без намёка на резьбу и позолоту, распятие на стене, огромная подробная карта Испанской империи. Трепещущий свет двух жалких свечей лишь едва разгонял окружающую тьму. Воздух пах воском, старым пергаментом, древесиной и ладаном. В этой унылой келье и вершились судьбы народов.
Мужчина, сидевший за массивным столом, заваленным кипами бумаг, был столь же невыразителен и лишен суетности, как и его обитель. Невысокий, тщедушный, с бледным продолговатым лицом, тяжёлой челюстью и оттопыренной губой Габсбургов. Лишь в его водянисто-голубых глазах, устремлённых на пламя свечи, временами вспыхивал огонь фанатичной убеждённости. Его собеседник, одетый в чёрное, стоял в тени, недвижимый, как изваяние.
— Эта английская блудница, — тихо, но с ледяной яростью начал Филипп Второй, король Испании, — эта еретичка ведёт свой народ в геенну огненную. Она — язва на теле христианского мира. Её наглость не знает пределов. Он медленно поднял взгляд на собеседника. — Мы обязаны положить конец этому безумию. Вернуть заблудшую овцу в лоно истинной церкви. Огонь и меч — вот единственный язык, который понимают эти северные варвары. Их хаос должен быть сокрушён, иначе он поглотит и нас.
Тень у стены слегка склонила голову.
— Ваше Величество изволит говорить о войне?
— Я говорю о долге, — поправил король. — Мы должны позаботиться о новой королеве Англии. Благочестивой. Нашей королеве. Сообщите де ла Куадре… Пусть начинает действовать.
За два месяца до описываемых событий. Луандун.
Покои королевы Елизаветы были полной противоположностью магеритскому аскетизму. Воздух был пропитан ароматами душистых трав, розовой воды и воска. Солнечный свет, врывавшийся в огромные окна, играл в в огромных венецианских зеркалах, рисовал искры на золотой парче, сиял на драгоценных камнях, сверкавших в рыжих, как медь, волосах самой владычицы. Но сама она, обычно столь падкая на роскошь и лесть, сегодня была сосредоточена на другом. Перед ней, склонившись в почтительном поклоне, замер невысокий седобородый человек. Его тёмный камзол казался пятном мрака в этом сияющем покое.
— Встань! — её голос, резкий и высокий, разрушил звенящую тишину. Королева нервно била сложенным веером по ладони. — Оставь церемонии! Пока мы здесь кланяемся, этот паук, этот Филипп, плетёт свою паутину в Магерите! Он уже смог ограбить меня! Ограбить Англию!
Она сделала шаг вперёд, и глаза её горели яростью.
— Миллион фунтов! Миллион! Упущенная добыча в Мексиканском заливе из-за его пиратов! Это не война, это — воровство! И он не остановится. Он мечтает стереть меня с лица земли!
Собеседник королевы поднял голову. Его лицо было непроницаемо.
— Чтобы посадить на ваше место, Ваше Величество, леди Кэтрин Грей, — тихо закончил он её мысль.
— Именно! — выкрикнула Елизавета. — Эту змею с ангельским лицом! Эта интриганка лишь притворяется протестанткой, в её жилах течёт католическая кровь. Более того, кровь Тюдоров, и Филипп видит в ней свою марионетку!
Седобородый сделал ещё один, почти незаметный шаг.
— Её притязания, Мадам, так и останутся притязаниями. Пустыми надеждами. Вам не о чем беспокоиться. Я… позабочусь об этом.
Его голос, тихий и вкрадчивый, подействовал на королеву, как ведро холодной воды. Она замерла, часто заморгала и так глубоко вздохнула, как будто весь воздух в ее легких разом закончился. Затем резко повернулась к окну, словно страшась посмотреть на своего собеседника.
— Смотри же, сдержи своё слово, — прозвучало уже без прежнего пыла. — И я больше не хочу об этом ничего слышать. Ни слова, сэр Фрэнсис. Ты понял меня?
За два месяца до описываемых событий. Думнон.
Он мчался сквозь чащу, не разбирая дороги. Ноги, казалось, не касались земли, в груди пылал огонь, каждый судорожный вдох обжигал легкие. Он слышал за спиной погоню: лай собак, крики людей. Лес, некогда родной, стал ловушкой. Ветки хлестали по лицу и цеплялись за одежду. Холодный ветер свистел в ушах, рвал серебристые волосы и бил в лицо ледяными брызгами дождя. Воздух, ещё час назад напоённый ароматом мха и папоротника, теперь был горьким от запаха человеческого пота. Они были близко: люди с их смертоносным холодным железом и горящей в глазах фанатичной верой. Раньше он чувствовал лес — каждый скрип ветки, каждое биение сердца зверя в норе, каждый сокровенный ритм роста. Это было древнее, певучее знание, текущее в его крови. Теперь этот внутренний огонь гас, захлебывался под тяжким дыханием погони. С каждым следующим шагом воздух становился плотнее, грубее, словно сама реальность застывала в неудобных, угловатых формах.
Он перепрыгнул через ручей, едва коснувшись скользкого камня, и рванул вверх по склону. Сердце колотилось, словно пыталось вырваться из груди. Воздух свистел в ушах, но сквозь этот шум он ясно слышал далекие, грубые крики, лязг железа и топот тяжелых сапог. Люди не понимали кто он. Они видели в нём диковинку, существо для клетки и потехи. А он видел в них смерть — тупую, безжалостную.
Он резко свернул в заросли папоротников и на мгновение прижался к стволу древнего дуба. С каждым шагом его сила таяла, вытесняемая грубой, тяжелой реальностью нового мира. Он видел, как знакомые поляны тускнели, а ручьи, прежде звонко певшие ему, теперь лишь глухо бормотали. Цвета мира блекли, запахи едва ощущались, а древние, незримые нити, связывавшие все живое, рвались одна за другой. Он бежал не только от людей. Он бежал от наступающей пустоты, от безмолвия, в которое погружался его дух. И лес, его древний дом, уже не мог укрыть его, лишь молчаливо провожал на казнь. И он бежал, чувствуя, как с каждым вздохом из него вытекает последнее дыхание забытых времен, а на его место вползает ледяной, бездушный порядок нового мира. Он зажмурился, пытаясь унять дрожь в руках. Ещё немного — и он достигнет Забытой пещеры. Или погибнет.
Глава 1
Где-то на пыльной грунтовой дороге. День первый.
Откровенно говоря, читатель, я не помню ничего из того, что описывали в книгах или показывали в кино. Не было никакого ослепительного света в конце туннеля, никакого голоса, приглашающего в райские кущи за мои великие заслуги. Да и заслуг-то, если разобраться, не было вовсе. Жизнь моя была самой заурядной, серой, как питерское небо в ноябре. Брак, давший трещину и развалившийся в прах, взрослый сын, кошка, работа, которую я терпеть не могла, и вечная нехватка денег — вот и весь мой багаж к сорока годам. Перспектив не было никаких, а желание что-либо менять давно угасло, словно тлеющий уголек в холодном камине.
Когда именно погас во мне тот внутренний огонь, что теплится в каждом человеке, я сказать не могу. Быть может, в тот день, когда муж мой, как трусливый пес, сбежал, оставив меня с восьмимесячным младенцем на руках и без гроша за душой. Или в те бесконечные годы, когда я вкалывала по двенадцать часов в сутки, семь дней в неделю, чтобы просто свести концы с концами. Или когда молча сносила ядовитые шутки и подлые интриги коллег, ибо страх потерять хоть какую-то работу был сильнее гордости. А может, все случилось позже, когда сын вырос и отправился жить свою жизнь, и я, наконец, смогла оглядеться вокруг. И увидела лишь пустоту. Ни любящего мужа, ни верной подруги, ни даже простой приятельницы для болтовни за рюмкой чая. Одиночество, холодное и безмолвное, стало моим единственным спутником.
Обо всём этом я и размышляла в тряской карете после окончательного пробуждения. Что греха таить, увлекалась, увлекалась потихоньку чтением любовного фэнтези. Нет, на людях-то я строила из себя высокоинтеллектуальную особу, со знанием дела рассуждала о новинках из области "серьёзной литературы".
Скажу честно, все эти умные мысли брала из рассуждений критиков и блогеров. А сама, вечером, пока никто не видит, поглощала всеми осмеиваемые дамские романы. Особенно мне полюбились сюжеты про попаданок. Так приятно было думать, что очнувшись в другом мире, я буду молодой и красивой аристократкой (герцогиней, не меньше). Ну и любовь, как же без неё. Чтоб молодой и богатый герцог (или даже принц) сдувал с меня пылинки, баловал и клялся в нежной страсти. А главное, главное - я сразу стану эдакой средневековой бизнес-леди: удачливой, предприимчивой, авторитетной. И изобрету что-то чрезвычайно нужное: ароматизированное мыло, порох или, там, мартеновскую печь. Ну, дурак думками богатеет, как говорится.
Теперь все эти рассуждения показались мне просто смешными! Ибо я очнулась не на перине из пуха или бальной зале, а на жесткой скамье тряской, скрипучей кареты. Первым моим побуждением было вскрикнуть от неудобства и недоумения, однако благоразумие, которое, как известно, главная добродетель, приказало сохранять наружное спокойствие.
Все еще притворяясь спящей, я позволила себе украдкой осмотреться. Карета была самой что ни на есть заурядной и лишённой какого бы то ни было изящества. Воздух в ней был довольно тяжёл и отнюдь не благоухал.
«Так, — размышлял я про себя, с холодной ясностью, которая появлялась у меня только в крайне сложных ситуациях. — Судя по роскошному бархату платья и массивным перстням на моих пальцах, я — особа благородных кровей. Удача, раньше часто ко мне жестокая, на этот раз оказалась милостивой. Да, это огромная удача. Доля знати в Европе невелика, едва ли десятая часть от всех душ, и социальный лифт, о котором твердят в будущем, здесь заржавел намертво. Родился в грязи — в грязи и сгинешь, и никакая личная доблесть, увы, не пробьёт эту толщу предрассудков и сословных законов».
Я сидела по ходу движения, и эта мелкая деталь укрепил мою догадку. Значит, здесь я — главная. Власть, даже столь малая, как место в карете, — уже начало пути. Напротив, покачиваясь в такт подпрыгиванию экипажа, дремала худощавая женщина средних лет. Я изучал её украдкой, сквозь ресницы. Одеяние её было европейского покроя — в этом я был уверена твёрдо. Более всего оно напоминало костюмы из фильмов и пьес о временах Тюдоров. Однако ткань была проще, отделка беднее. Компаньонка? Или, быть может, горничная? Взгляд мой скользнул к её рукам, сжимавшимся в такт качке. На пальцах — пара тонких золотых колец. Значит, всё же компаньонка или, что вероятнее и обременительнее, старшая родственница без состояния. Такие особы часто бывают цепкими, зоркими и надоедливыми.
Сама карета была далека от моих представлений о комфорте. Деревянные стенки, лишённые какой бы то ни было мягкой обивки, жесткие скамьи, кожаные занавески на окнах пропускали лишь скудные лучи света. Рессор, как я могла судить по немилосердной тряске, не было и в помине. Неужели я столь стеснена в средствах? Или же все экипажи в этой стране настолько примитивны? Вопрос оставался без ответа. Больше ничего примечательного рассмотреть не удалось.
Пришлось опять прикрыть глаза и думать дальше. От бездействия и неведения стал подкрадываться страх — холодный, липкий. А ведь был простой выход: протянуть руку, коснуться плеча спящей напротив женщины, разбудить её и задать вопросы. Но я не смела. Нет, я боялась до дрожи в коленях, до спазма в горле. Боялась, что не знаю ее имени или заговорю на неведомом здесь языке. И тогда, тогда я предстану перед ней как нечто неправильное, тёмное, подозрительное. А в такие времена подозрительность часто находит выход в пламени костра или в холодной темнице. Нет, лучше молчать. Лучше наблюдать. Выжидать.
Впрочем, долго думать мне не пришлось. Карета, подпрыгивая на каждом ухабе, въехала в город. И случились сразу две вещи: проснулась тётка напротив, и в тот же миг в окно, сквозь щели в занавесях, проникло удушающее, плотное зловоние. Оно было не просто неприятным. Оно было осязаемым, словно тухлый, тёплый, склизкий суп. В нахлынувших миазмах плавали ноты нечистот, гниющей соломы, кислого пота и чего-то ещё, невыразимо мерзкого. Горло сжал спазм. «Вот оно, — пронеслось в моём воспалённом сознании с ледяной ясностью, пока я судорожно глотала воздух, пытаясь не опозориться. — Вот подлинное лицо, вернее запах, этой эпохи. Теперь я понимаю этих бесчисленных героинь из иных миров, что начинали свой путь с варки мыла. Но мыло — капля в море. Тут нужен огонь и решимость Нерона, чтобы спалить эту вонючую язву и отстроить заново. Лошадям — мешки под хвост, людям — отмыться, а улицам… О, улицам нужна немедленно Большая Клоака, как в древнем Риме, иначе чума скосит всех нас».
Мои яростные, бессильные мечты о гигиеническом крестовом походе прервал голос. Тот самый, что принадлежал даме с неясным статусом.
— Your Ladyship…
Дальнейшие её слова словно поглотил густой туман. Голова закружилась, в ушах зазвенело, а во рту появился знакомый горький привкус паники. Мысли забегали, лихорадочные и обрывистые: «Английский. Чёртов, шекспировский, незнакомый, английский. А в школе был французский… Да и какой прок от школьного «London is the capital of Great Britain» теперь? Где же моё преимущество? Где рояль в кустах, дар языков, всезнающий наставник? Пустота. Полная пустота».
Эта немая истерика, однако, продлилась недолго. Женщина напротив, видя мою бледность и испуганный взгляд, встревожилась не на шутку. И следующая её фраза прозвучала не на том твёрдом, чуждом наречии, а на языке, который мой слух, к несказанной радости, распознал.
— Ваше сиятельство… ваше сиятельство, что с вами, вам дурно? — запричитала она, и в её голосе сквозила неподдельная, почти материнская тревога. Облегчение, сладкое и головокружительное, нахлынуло на меня. Мне пришлось сделать усилие, чтобы голос не дрогнул от ликования.
— Всё в порядке, не кричи, — попросила я, — Просто немного устала в дороге.
Однако, удача тут же оставила меня. В тот самый момент, когда дверца кареты со скрипом отворилась и слуга в ливрее подставил скрипучую деревянную ступеньку, в мою голову, уже отягощённую впечатлениями, вонзилась новая мысль. «Ваше сиятельство… — ужаснулась я про себя, застыв на пороге. — Это кто? Герцогиня? Маркиза? Графиня? Английский язык, платье, похожее на тюдоровское, этот титул… Не могла же я, по какой-то адской прихоти судьбы, угодить прямиком в самое пекло, в эпоху Генриха и его шести жён? Неужели я теперь — Анна Болейн, обречённая на плаху?» Эта последняя, паническая мысль накрыла меня с головой, унося в сладкое, беспамятное ничто.
