Караки, но тот, обретя долгожданную свободу, тут же умчался к окраине небольшой лужайки на берегу, к густым зарослям шиповника, за которыми журчал стекающий с вершины ручей – пить из озера Караки не стал.
Джонатан размял затёкшие руки – рана на плече больно заныла. Он посмотрел на зеркальную гладь священного озера, собираясь с духом, как послышалось хлопанье крыльев.
– Зверь мёртв, – подтвердил Туатахи догадки Джонатана. – Корвус тоже идёт сюда, восстановить силы.
– Хорошо. Я как раз его дождусь.
Джонатан снял покрытый городской пылью плащ, принялся расстёгивать пуговицы, изредка поглядывая на озеро. Ворон проследил за его взглядом, понаблюдал за нервными резкими движениями и начинающими дрожать от холода руками.
– Решил окунуться в Источник?
– Раз уж я здесь, – пожал плечами Джонатан, снимая с себя последнюю одежду. – Может, я смогу найти ответы.
Туатахи проскрипел клювом, и Джонатан с трудом проигнорировал это. Как бы он ни хотел скрывать, как тошно ему было каждый раз опускаться в Источник, это у него получалось крайне плохо. Особенно тяжело ему давались встречи с теми, кто всё ещё обитал в тёмных глубинах горного озера, скрывающего далеко не только силу и власть Создателя.
Джонатан подошёл к самой кромке воды, с опаской вглядываясь в своё неподвижное отражение. В ущелье заглянул ночной ветерок, забрался в волосы, растрепал их и разбросал по лицу, но водная гладь так и осталась неподвижной. Джонатан, собрав в грудь последний глоток пахнущего хвоей и камнем воздуха, шагнул вперёд. Земля резко оборвалась, и он с головой ушёл под воду.
Давление в ушах, вой ветра, сменившийся гулом в висках, а потом – ничего. Звуки мира тонули и гасли в звенящей воде, ледяные потоки пробирались в сознание, вытесняя мысли и чувства. Совсем скоро Джонатан полностью погрузился в бесконечный омут, забыв о холоде, страхе, воздухе и дыхании жизни. Всё это осталось по другую сторону зеркальной глади.
Первозданная темнота, окутавшая его, медленно таяла, светлые образы проявлялись во тьме, но звуки ещё не доходили до Джонатана. Сам он точно повис в небытие. В его сознании мелькали давние воспоминания – Источник хранил не только силу и жизни, но и память всех, кто погружался в него.
Вот Джонатан разглядел размытый, источающий свет силуэт матери, различил запах лаванды и старого дерева, расслышал обрывок колыбельной, который тут же унёсся в темноту. Мать склонилась над ним, чтобы поцеловать в лоб перед сном. Он отчётливо видел её светлые, волнистые волосы, а вот лицо размывалось, таяло, хотя ему казалось, что он прекрасно помнил её. Вот вдалеке раздался громкий смех сестры – единственный отчётливый звук, который он услышал здесь. Он повернулся к ней, и увидел её, точно живую – тонкая фигура в охотничьем костюмчике и высоких тяжелых ботинках. У неё на поясе висит небольшой клинок, а ведь ей всего лет десять. Лицо, как всегда, озарено улыбкой. В этой детской улыбке ещё не было той боли, той ненависти и злобы, которые поселились в сердце сестры позже.
Луиса поманила его пальцем, и сама развернулась, отбросила за спину длинную русую косу и пошла меж сгущающихся теней вдаль, туда, где виднелся отблеск света.
Джонатан обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на смутный образ матери, но та растворилась, не оставив после себя ничего. Ничего не оставалось, как следовать за сестрой.
Железная подошва громко отстукивала торопливые шаги, звон разносился по всей пустующей, леденяще-холодной королевской зале, ударялся об украшенные золотом и красным камнем стены, звенел в ушах. Луиса уверенно шла к возвышающемуся трону. Её волосы всё ещё убраны в косу, но теперь на ней красный приталенный камзол, короткий кинжал сменил меч, а зелёные глаза метали искры холодного, стального гнева.
– Отец! – ещё издали выкрикнула она и, отбросив косу, встала на одно колено.
На троне сидел излучающий белый свет силуэт. От него осталось лишь несколько светлых пятен, по которым можно было отличить лицо и руки. Казалось, он едва удерживался в этом мире, готовый с минуты на минуту рассыпаться угасающими искрами, как только что рассыпалось воспоминание о матери.
Он что-то говорил, и лицо сестры лишь мрачнело. Тут свет вздрогнул, вытянулся – король встал, протянул руку, и беззвучно, точно в подсознании, раздалось пронзительное «Прочь!».
Луиса встала, бросила на отца последний взгляд, развернулась и вышла. Джонатан долго смотрел ей вслед, до тех пор, пока стены не распались по камешкам, пока силуэт отца полностью не погас, пока воспоминание не утонуло во тьме.
Джонатан прикрыл глаза. Он отчётливо вспомнил как сам вскоре после изгнания Луисы оказался в этом зале, как умолял отца простить сестру… И как в порыве чувства несправедливости и отчуждённости сам отрекся от престола. Отец рассмеялся ему в лицо, лениво указал на распахнутые двери за спиной сына и промолчал.
Он разгорался всё сильнее и сильнее, пока вспышка света не залила весь зал и не ослепила Джонатана. Через мгновение она погасла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и пятна в глазах.
Зал, в котором теперь оказался Джонатан был меньше и скромнее, чем королевский, и всё же мощные стены из тёмного камня излучали силу. Становилось всё темнее, тени сгущались в углах, наползая от стен, точно чёрная вода, пока в помещении не повисла полутьма, точно наступала ночь. Стены растворялись во тьме, и совсем скоро Джонатан едва мог различить их. И лицо сестры.
Луиса снова стояла напротив и смотрела недовольно, исподлобья, сложив руки на груди и выгнув бровь.
– Что ты сделал? – переспросила она.
Джонатан с трудом приоткрыл рот и еле слышно ответил:
– Отрёкся от престола.
Брови сестры поднялись, нижнее веко дрогнуло, и вот Луиса залилась смехом, совсем как отец в тронном зале. Джонатан стоял перед ней, и каждый удар сердца оставлял внутри глубокую рану.
– Идиот… – проговорила Луиса, наконец успокоившись. Она глянула на брата и впервые Джонатан увидел на ней эту улыбку – холодную, жестокую, чужую. – Надо было тебе остаться с отцом.
Джонатан резко вдохнул, точно задыхался, но и его вздох, и слова Луисы потонули в густой, обволакивающей тьме… Джонатан зажмурился, прислушиваясь к своему сердцу, успокаивая вновь кровоточащие старые шрамы в груди.
В темноте раздался холодящий хруст, и Джонатан с ужасом открыл глаза.
Из клетки на него смотрела огромная волчья морда. Чёрная шерсть была покрыта кровью, переломанная челюсть складывалась в кривую ухмылку. Волк захрипел, из пасти брызнула кровь. Он сунул лапу в просвет меж решёток и дёрнул. Ещё один хруст – лапа вывернулась под неправильным углом, и Джонатан, не выдержав, отвернулся и встретился взглядом с сестрой.
Она стояла за его спиной и ухмылялась. Уже ничего не осталось от той детской улыбки, и всё же Джонатан продолжал пытался разглядеть под ней ту сестру, которую так любил.
Хруст. Тихий, сдавленный вой. Рваное, хриплое дыхание.
Луиса глянула Джонатану за спину, туда, где, ломая себе кости, огромный волк превращался в человека.
– Так-так, – протянула она и вяло перевела взгляд на брата. – Становится всё интереснее.
– Луиса… – выдохнул Джонатан, но все остальные слова застряли в горле.
Узкую, душную темницу наполнял звук ломающихся костей. Джонатан тщетно пытался забыть картину, разворачивающуюся у него за спиной. Он смотрел на сестру, а та смотрела в ответ. Она улыбалась, но глаза оставались мёртвыми, как гладкие камни на самом дне чёрного, забирающего жизни Источника.
Вот она покачала головой и жалостливо протянула:
– Ты сам решил пойти за мной.
Не успел Джонатан задуматься, что именно она имеет в виду: когда он ушёл за ней после изгнания или сейчас, в её воспитания, – как его снова окутала тьма, точно потемнело в глазах. Он словно начал куда-то падать, дыхание перехватило… И тут кто-то схватил его под руку.
– Вставай, – прохрипел над ухом низкий рычащий голос. – Луиса убьёт меня, если с тобой что-то случится.
Джонатан поднял глаза. Во тьме, что окружала их, он мог разглядеть лишь растрёпанные чёрные волосы и чёрные, как бездна, глаза – те самые, что смотрели на него из клетки, в луже крови, в обрывках чёрной волчьей шкуры…
– Отпусти, Ингварт, – Джонатан вырвался из хватки и отстранился, споткнулся и упал на колени.
– Ингварт? – раздался из сгущающейся темноты голос. – Ты что, так и не узнал моего имени?
Прежде чем тьма снова окружила Джонатана, он успел поймать удивлённый взгляд.
Дыхание остановилось. Его точно кто-то подбросил вверх, на мгновение Джонатан завис в невесомости, а после – полетел вниз.
Его тело тяжело опустилось, деревянные доски больно ударили в лицо и грудь, выбив из лёгких воздух.
Не сразу Джонатан смог подняться. Казалось, эта сумасшедшая карусель по воспоминаниям из прошлого не закончится никогда… Он устал, силы оставляли его, а воздуха становилось всё меньше и меньше. Тьма душила его, утягивала вниз, всё глубже… Точно не хотела отпускать. И Джонатан вдруг подумал, что, может, в этот раз Источник не отпустит его? Может, наконец-то пришло его время?..
Чья-то ладонь легла ему на щёку, повернула голову, и Джонатан зажмурился от представшего перед ним яркого женского образа. Сначала он подумал, что это его мама, но вот в белом сгустке света мелькнули два тёмно-зелёных глаза, и сердце Джонатана затрепетало.
– Джеки… – еле слышно прошептал он.
Девушка, состоящая из света, наклонилась к нему, и он почувствовал на губах тепло. Грудь сжалась, выдавливая из горла мучительные всхлипы, по щеке потекла слеза.
Она отпустила его, её свет медленно угасал – как и прочий свет, который был так дорог Джонатану, – послышался еле уловимый голос:
– Не давай им задирать тебя.
Образ девушки залился ярким светом. Светящиеся точки рассыпались, уплыли, как золотистая пыль на чёрном ветру, падали на пол и, точно огоньки, попавшие в воду, шипя, гасли один за другим. Джонатан так и остался сидеть в темноте, которую тут же разорвал резкий голос сестры:
– Помилуйте меня всесоздатели!
Джонатан сжался, зажмурился, желая раствориться в темноте так же, как это только что сделала некогда любимая им женщина. Остаться с ней, в тишине и покое. Навсегда…
Но голос сестры не отпускал:
– Ты – сын Создателя. Она пользуется тобой. Охмурила тебя, одурманила, чтобы, если что, всегда иметь возможность спрятаться под твоим крылом. А ты…
Джонатан не выдержал, грозно глянул на сидящую рядом с ним на корточках сестру и сказал:
– И эти слова я слышу от дочери Создателя, решившей связать свою жизнь с падшим.
– Я знаю, с кем имею дело. А ты – нет. Она тебе не по зубам.
Голос Луисы звучал точно гул тонких листов металла, звенящих под сильными порывами ветра – безжизненно, бесчувственно… Джонатан зажмурился, пытаясь вспомнить лицо, зелёные глаза, смотрящие на него с любовью, светлые локоны волос вокруг аккуратного, круглого личика… Едва сохраняя сознание, он, точно пытаясь убедить самого себя, тихо прошептал:
– Но я знаю её… Ты видишь в людях только плохое. Ты никогда не видишь ничего хорошего.
– М-м… – Луиса покачала головой и сжала губы. – Возможно, я действительно не замечаю ничего хорошего. Но я точно знаю, как выглядит плохое. И я говорю тебе – она не та, кем тебе кажется.
Джонатан зажал уши, замотал головой и точно молитву проговорил:
– Я не хочу тебя слышать…
– Что-что? – раздалось прямо под ухом. – Что ты там мямлишь?
Луиса схватила Джонатана за запястье и с силой подняла его. Он не успел ничего сделать, а она уже отбросила его от себя. В темноте, точно два изумруда, блеснули её яркие глаза и тут же исчезли.
Темнота и свет закрутились, свернулись в воронку над головой и сконцентрировались в одной точке. Джонатан, обессилено распластавшись на полу, смотрел на неё, наблюдал, как она медленно расширяется и освещает низкий деревянный потолок.
Тяжёлая дверь со скрипом распахнулась, впуская в избу холодный ночной ветер. Пламя в печи затрепетало, бросив на стены судорожный танец гигантских теней. Джонатан отполз в сторону к стене, пропуская завёрнутого в тёплый плащ мужчину в дом. Вот он снял промокший от дождя капюшон, и знакомые чёрные глаза уставились в противоположный угол небольшой комнаты.
Луиса, в простой рубахе и льняных штанах, сидела у печи и читала. Джонатан почти не помнил её такой – тихой, мирной, спокойной… Казалось, такие моменты покоя она считала проявлением слабости, и всё своё материнство не подпускала к себе никого. Особенно брата.
Дверь захлопнулась, и Луиса вскочила с плетёного кресла.
– Где Крайм?
Мужчина в дверях скинул плащ, пригладил растрепавшиеся чёрные волосы назад и глянул из-под бровей.
– Ты говорила, что он мой сын.
Даже в слабом отблеске свечи Джонатан увидел, как побледнела Луиса. Книга выпала из её рук, взгляд метался между мужчиной и тьмой за окном. Она шагнула вперёд и сжала кулаки.
– Ингварт, что ты сделал?
Но вместо ответа он зарычал, низко и гулко, совсем по-звериному. В несколько шагов сократил дистанцию и схватил Луизу за руку.
– Что ты сделал с Краймом?!
– Он не мой сын! – Ингварт тряхнул Луису за руку, точно пытаясь привести в чувства, навис над ней.
Луиса вырвала руку и, едва сдерживая дрожь в голосе и в руках, выплюнула:
– Я родила тебе дочь.
Ещё один низкий, клокочущий в груди рык. Ингварт покачал головой и повторил:
– А мне нужен сын.
Не успела Луиса что-либо ответить, как Ингварт схватил её за волосы и грубо потащил вверх по лестнице.
И снова Джонатан зажмурился, зажал уши, не в силах слышать отчаянные крики сестры. Сейчас он ничем не мог ей помочь, как и не смог помочь когда-то…
Но вот женские крики сменились пронзительным криком младенца. Джонатан, вымотанный и измученный, оторвал руки от ушей и открыл глаза.
Он лежал на полу в той же избе, но уже в другой комнате – меньше и темнее. За окном выла вьюга, бросая в стекло снежные порывы. В углу стояла крошечная колыбель, сбитая из грубых досок. Плач разрезал тягучее молчание избы, а Луиса лежала рядом, в узкой кровати, укрытая одеялом и смотрела в окно, где метель замазывала мир белой мукой, будто пытаясь стереть и его, и этот крик.
Раздалось хлопанье крыльев, и на перила колыбели сел ворон. Он глянул на младенца, на Луису и тихо прокаркал:
– Как назовёшь мальчика?
Луиса ответила, даже не повернув головы:
– Мне всё равно. Называй сам.
Туатахи щёлкнул клювом, глянул на новорождённого и, повернув голову, уставился на него чёрным глазом-бусинкой – таким же чёрным, как и у родившегося мальчика.
– Может… – протянул ворон, задумчиво нахохлившись. – Корвус?
Дверь открылась, голова Джонатана сама собой повернулась в ту сторону, точно кто-то повернул её. Там стоял юноша лет двадцати, с чёрными волосами, уложенными назад. На нём был чёрный камзол, на поясе – меч. Рука в толстой перчатке лежала на рукояти, а глаза, такие тёмные, что зрачок сливался с радужкой, смотрели с вызовом.
Только теперь Джонатан понял, что находится уже в совсем другой комнате, в совсем другом времени. Красные стены и тёмно-бордовые шторы, за которыми скрывался последний луч солнца, говорили об одном – они снова во дворце короля и Создателя Джерома.
– Тебя разве не учили манерам? – раздался до дрожи знакомый голос Луисы.
Она сидела в кресле у камина, держа в руках серебряный кубок.
Джонатан размял затёкшие руки – рана на плече больно заныла. Он посмотрел на зеркальную гладь священного озера, собираясь с духом, как послышалось хлопанье крыльев.
– Зверь мёртв, – подтвердил Туатахи догадки Джонатана. – Корвус тоже идёт сюда, восстановить силы.
– Хорошо. Я как раз его дождусь.
Джонатан снял покрытый городской пылью плащ, принялся расстёгивать пуговицы, изредка поглядывая на озеро. Ворон проследил за его взглядом, понаблюдал за нервными резкими движениями и начинающими дрожать от холода руками.
– Решил окунуться в Источник?
– Раз уж я здесь, – пожал плечами Джонатан, снимая с себя последнюю одежду. – Может, я смогу найти ответы.
Туатахи проскрипел клювом, и Джонатан с трудом проигнорировал это. Как бы он ни хотел скрывать, как тошно ему было каждый раз опускаться в Источник, это у него получалось крайне плохо. Особенно тяжело ему давались встречи с теми, кто всё ещё обитал в тёмных глубинах горного озера, скрывающего далеко не только силу и власть Создателя.
Джонатан подошёл к самой кромке воды, с опаской вглядываясь в своё неподвижное отражение. В ущелье заглянул ночной ветерок, забрался в волосы, растрепал их и разбросал по лицу, но водная гладь так и осталась неподвижной. Джонатан, собрав в грудь последний глоток пахнущего хвоей и камнем воздуха, шагнул вперёд. Земля резко оборвалась, и он с головой ушёл под воду.
Давление в ушах, вой ветра, сменившийся гулом в висках, а потом – ничего. Звуки мира тонули и гасли в звенящей воде, ледяные потоки пробирались в сознание, вытесняя мысли и чувства. Совсем скоро Джонатан полностью погрузился в бесконечный омут, забыв о холоде, страхе, воздухе и дыхании жизни. Всё это осталось по другую сторону зеркальной глади.
Первозданная темнота, окутавшая его, медленно таяла, светлые образы проявлялись во тьме, но звуки ещё не доходили до Джонатана. Сам он точно повис в небытие. В его сознании мелькали давние воспоминания – Источник хранил не только силу и жизни, но и память всех, кто погружался в него.
Вот Джонатан разглядел размытый, источающий свет силуэт матери, различил запах лаванды и старого дерева, расслышал обрывок колыбельной, который тут же унёсся в темноту. Мать склонилась над ним, чтобы поцеловать в лоб перед сном. Он отчётливо видел её светлые, волнистые волосы, а вот лицо размывалось, таяло, хотя ему казалось, что он прекрасно помнил её. Вот вдалеке раздался громкий смех сестры – единственный отчётливый звук, который он услышал здесь. Он повернулся к ней, и увидел её, точно живую – тонкая фигура в охотничьем костюмчике и высоких тяжелых ботинках. У неё на поясе висит небольшой клинок, а ведь ей всего лет десять. Лицо, как всегда, озарено улыбкой. В этой детской улыбке ещё не было той боли, той ненависти и злобы, которые поселились в сердце сестры позже.
Луиса поманила его пальцем, и сама развернулась, отбросила за спину длинную русую косу и пошла меж сгущающихся теней вдаль, туда, где виднелся отблеск света.
Джонатан обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на смутный образ матери, но та растворилась, не оставив после себя ничего. Ничего не оставалось, как следовать за сестрой.
Железная подошва громко отстукивала торопливые шаги, звон разносился по всей пустующей, леденяще-холодной королевской зале, ударялся об украшенные золотом и красным камнем стены, звенел в ушах. Луиса уверенно шла к возвышающемуся трону. Её волосы всё ещё убраны в косу, но теперь на ней красный приталенный камзол, короткий кинжал сменил меч, а зелёные глаза метали искры холодного, стального гнева.
– Отец! – ещё издали выкрикнула она и, отбросив косу, встала на одно колено.
На троне сидел излучающий белый свет силуэт. От него осталось лишь несколько светлых пятен, по которым можно было отличить лицо и руки. Казалось, он едва удерживался в этом мире, готовый с минуты на минуту рассыпаться угасающими искрами, как только что рассыпалось воспоминание о матери.
Он что-то говорил, и лицо сестры лишь мрачнело. Тут свет вздрогнул, вытянулся – король встал, протянул руку, и беззвучно, точно в подсознании, раздалось пронзительное «Прочь!».
Луиса встала, бросила на отца последний взгляд, развернулась и вышла. Джонатан долго смотрел ей вслед, до тех пор, пока стены не распались по камешкам, пока силуэт отца полностью не погас, пока воспоминание не утонуло во тьме.
Джонатан прикрыл глаза. Он отчётливо вспомнил как сам вскоре после изгнания Луисы оказался в этом зале, как умолял отца простить сестру… И как в порыве чувства несправедливости и отчуждённости сам отрекся от престола. Отец рассмеялся ему в лицо, лениво указал на распахнутые двери за спиной сына и промолчал.
Он разгорался всё сильнее и сильнее, пока вспышка света не залила весь зал и не ослепила Джонатана. Через мгновение она погасла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и пятна в глазах.
Зал, в котором теперь оказался Джонатан был меньше и скромнее, чем королевский, и всё же мощные стены из тёмного камня излучали силу. Становилось всё темнее, тени сгущались в углах, наползая от стен, точно чёрная вода, пока в помещении не повисла полутьма, точно наступала ночь. Стены растворялись во тьме, и совсем скоро Джонатан едва мог различить их. И лицо сестры.
Луиса снова стояла напротив и смотрела недовольно, исподлобья, сложив руки на груди и выгнув бровь.
– Что ты сделал? – переспросила она.
Джонатан с трудом приоткрыл рот и еле слышно ответил:
– Отрёкся от престола.
Брови сестры поднялись, нижнее веко дрогнуло, и вот Луиса залилась смехом, совсем как отец в тронном зале. Джонатан стоял перед ней, и каждый удар сердца оставлял внутри глубокую рану.
– Идиот… – проговорила Луиса, наконец успокоившись. Она глянула на брата и впервые Джонатан увидел на ней эту улыбку – холодную, жестокую, чужую. – Надо было тебе остаться с отцом.
Джонатан резко вдохнул, точно задыхался, но и его вздох, и слова Луисы потонули в густой, обволакивающей тьме… Джонатан зажмурился, прислушиваясь к своему сердцу, успокаивая вновь кровоточащие старые шрамы в груди.
В темноте раздался холодящий хруст, и Джонатан с ужасом открыл глаза.
Из клетки на него смотрела огромная волчья морда. Чёрная шерсть была покрыта кровью, переломанная челюсть складывалась в кривую ухмылку. Волк захрипел, из пасти брызнула кровь. Он сунул лапу в просвет меж решёток и дёрнул. Ещё один хруст – лапа вывернулась под неправильным углом, и Джонатан, не выдержав, отвернулся и встретился взглядом с сестрой.
Она стояла за его спиной и ухмылялась. Уже ничего не осталось от той детской улыбки, и всё же Джонатан продолжал пытался разглядеть под ней ту сестру, которую так любил.
Хруст. Тихий, сдавленный вой. Рваное, хриплое дыхание.
Луиса глянула Джонатану за спину, туда, где, ломая себе кости, огромный волк превращался в человека.
– Так-так, – протянула она и вяло перевела взгляд на брата. – Становится всё интереснее.
– Луиса… – выдохнул Джонатан, но все остальные слова застряли в горле.
Узкую, душную темницу наполнял звук ломающихся костей. Джонатан тщетно пытался забыть картину, разворачивающуюся у него за спиной. Он смотрел на сестру, а та смотрела в ответ. Она улыбалась, но глаза оставались мёртвыми, как гладкие камни на самом дне чёрного, забирающего жизни Источника.
Вот она покачала головой и жалостливо протянула:
– Ты сам решил пойти за мной.
Не успел Джонатан задуматься, что именно она имеет в виду: когда он ушёл за ней после изгнания или сейчас, в её воспитания, – как его снова окутала тьма, точно потемнело в глазах. Он словно начал куда-то падать, дыхание перехватило… И тут кто-то схватил его под руку.
– Вставай, – прохрипел над ухом низкий рычащий голос. – Луиса убьёт меня, если с тобой что-то случится.
Джонатан поднял глаза. Во тьме, что окружала их, он мог разглядеть лишь растрёпанные чёрные волосы и чёрные, как бездна, глаза – те самые, что смотрели на него из клетки, в луже крови, в обрывках чёрной волчьей шкуры…
– Отпусти, Ингварт, – Джонатан вырвался из хватки и отстранился, споткнулся и упал на колени.
– Ингварт? – раздался из сгущающейся темноты голос. – Ты что, так и не узнал моего имени?
Прежде чем тьма снова окружила Джонатана, он успел поймать удивлённый взгляд.
Дыхание остановилось. Его точно кто-то подбросил вверх, на мгновение Джонатан завис в невесомости, а после – полетел вниз.
Его тело тяжело опустилось, деревянные доски больно ударили в лицо и грудь, выбив из лёгких воздух.
Не сразу Джонатан смог подняться. Казалось, эта сумасшедшая карусель по воспоминаниям из прошлого не закончится никогда… Он устал, силы оставляли его, а воздуха становилось всё меньше и меньше. Тьма душила его, утягивала вниз, всё глубже… Точно не хотела отпускать. И Джонатан вдруг подумал, что, может, в этот раз Источник не отпустит его? Может, наконец-то пришло его время?..
Чья-то ладонь легла ему на щёку, повернула голову, и Джонатан зажмурился от представшего перед ним яркого женского образа. Сначала он подумал, что это его мама, но вот в белом сгустке света мелькнули два тёмно-зелёных глаза, и сердце Джонатана затрепетало.
– Джеки… – еле слышно прошептал он.
Девушка, состоящая из света, наклонилась к нему, и он почувствовал на губах тепло. Грудь сжалась, выдавливая из горла мучительные всхлипы, по щеке потекла слеза.
Она отпустила его, её свет медленно угасал – как и прочий свет, который был так дорог Джонатану, – послышался еле уловимый голос:
– Не давай им задирать тебя.
Образ девушки залился ярким светом. Светящиеся точки рассыпались, уплыли, как золотистая пыль на чёрном ветру, падали на пол и, точно огоньки, попавшие в воду, шипя, гасли один за другим. Джонатан так и остался сидеть в темноте, которую тут же разорвал резкий голос сестры:
– Помилуйте меня всесоздатели!
Джонатан сжался, зажмурился, желая раствориться в темноте так же, как это только что сделала некогда любимая им женщина. Остаться с ней, в тишине и покое. Навсегда…
Но голос сестры не отпускал:
– Ты – сын Создателя. Она пользуется тобой. Охмурила тебя, одурманила, чтобы, если что, всегда иметь возможность спрятаться под твоим крылом. А ты…
Джонатан не выдержал, грозно глянул на сидящую рядом с ним на корточках сестру и сказал:
– И эти слова я слышу от дочери Создателя, решившей связать свою жизнь с падшим.
– Я знаю, с кем имею дело. А ты – нет. Она тебе не по зубам.
Голос Луисы звучал точно гул тонких листов металла, звенящих под сильными порывами ветра – безжизненно, бесчувственно… Джонатан зажмурился, пытаясь вспомнить лицо, зелёные глаза, смотрящие на него с любовью, светлые локоны волос вокруг аккуратного, круглого личика… Едва сохраняя сознание, он, точно пытаясь убедить самого себя, тихо прошептал:
– Но я знаю её… Ты видишь в людях только плохое. Ты никогда не видишь ничего хорошего.
– М-м… – Луиса покачала головой и сжала губы. – Возможно, я действительно не замечаю ничего хорошего. Но я точно знаю, как выглядит плохое. И я говорю тебе – она не та, кем тебе кажется.
Джонатан зажал уши, замотал головой и точно молитву проговорил:
– Я не хочу тебя слышать…
– Что-что? – раздалось прямо под ухом. – Что ты там мямлишь?
Луиса схватила Джонатана за запястье и с силой подняла его. Он не успел ничего сделать, а она уже отбросила его от себя. В темноте, точно два изумруда, блеснули её яркие глаза и тут же исчезли.
Темнота и свет закрутились, свернулись в воронку над головой и сконцентрировались в одной точке. Джонатан, обессилено распластавшись на полу, смотрел на неё, наблюдал, как она медленно расширяется и освещает низкий деревянный потолок.
Тяжёлая дверь со скрипом распахнулась, впуская в избу холодный ночной ветер. Пламя в печи затрепетало, бросив на стены судорожный танец гигантских теней. Джонатан отполз в сторону к стене, пропуская завёрнутого в тёплый плащ мужчину в дом. Вот он снял промокший от дождя капюшон, и знакомые чёрные глаза уставились в противоположный угол небольшой комнаты.
Луиса, в простой рубахе и льняных штанах, сидела у печи и читала. Джонатан почти не помнил её такой – тихой, мирной, спокойной… Казалось, такие моменты покоя она считала проявлением слабости, и всё своё материнство не подпускала к себе никого. Особенно брата.
Дверь захлопнулась, и Луиса вскочила с плетёного кресла.
– Где Крайм?
Мужчина в дверях скинул плащ, пригладил растрепавшиеся чёрные волосы назад и глянул из-под бровей.
– Ты говорила, что он мой сын.
Даже в слабом отблеске свечи Джонатан увидел, как побледнела Луиса. Книга выпала из её рук, взгляд метался между мужчиной и тьмой за окном. Она шагнула вперёд и сжала кулаки.
– Ингварт, что ты сделал?
Но вместо ответа он зарычал, низко и гулко, совсем по-звериному. В несколько шагов сократил дистанцию и схватил Луизу за руку.
– Что ты сделал с Краймом?!
– Он не мой сын! – Ингварт тряхнул Луису за руку, точно пытаясь привести в чувства, навис над ней.
Луиса вырвала руку и, едва сдерживая дрожь в голосе и в руках, выплюнула:
– Я родила тебе дочь.
Ещё один низкий, клокочущий в груди рык. Ингварт покачал головой и повторил:
– А мне нужен сын.
Не успела Луиса что-либо ответить, как Ингварт схватил её за волосы и грубо потащил вверх по лестнице.
И снова Джонатан зажмурился, зажал уши, не в силах слышать отчаянные крики сестры. Сейчас он ничем не мог ей помочь, как и не смог помочь когда-то…
Но вот женские крики сменились пронзительным криком младенца. Джонатан, вымотанный и измученный, оторвал руки от ушей и открыл глаза.
Он лежал на полу в той же избе, но уже в другой комнате – меньше и темнее. За окном выла вьюга, бросая в стекло снежные порывы. В углу стояла крошечная колыбель, сбитая из грубых досок. Плач разрезал тягучее молчание избы, а Луиса лежала рядом, в узкой кровати, укрытая одеялом и смотрела в окно, где метель замазывала мир белой мукой, будто пытаясь стереть и его, и этот крик.
Раздалось хлопанье крыльев, и на перила колыбели сел ворон. Он глянул на младенца, на Луису и тихо прокаркал:
– Как назовёшь мальчика?
Луиса ответила, даже не повернув головы:
– Мне всё равно. Называй сам.
Туатахи щёлкнул клювом, глянул на новорождённого и, повернув голову, уставился на него чёрным глазом-бусинкой – таким же чёрным, как и у родившегося мальчика.
– Может… – протянул ворон, задумчиво нахохлившись. – Корвус?
Дверь открылась, голова Джонатана сама собой повернулась в ту сторону, точно кто-то повернул её. Там стоял юноша лет двадцати, с чёрными волосами, уложенными назад. На нём был чёрный камзол, на поясе – меч. Рука в толстой перчатке лежала на рукояти, а глаза, такие тёмные, что зрачок сливался с радужкой, смотрели с вызовом.
Только теперь Джонатан понял, что находится уже в совсем другой комнате, в совсем другом времени. Красные стены и тёмно-бордовые шторы, за которыми скрывался последний луч солнца, говорили об одном – они снова во дворце короля и Создателя Джерома.
– Тебя разве не учили манерам? – раздался до дрожи знакомый голос Луисы.
Она сидела в кресле у камина, держа в руках серебряный кубок.
