Всё проще. У неё появился назойливый и ревнивый ухажёр. Как полагалось в те времена, это был самовлюблённый гопник на последней модели отечественного авто цвета «мокрый асфальт», КМС по боксу, член ОПГ. Ева жутко стеснялась его, но прожила с ним четыре года. Когда он ненароком на Новый Год попутал рамсы в ресторане «Анжела», который через десять лет будет называться «Яръ», его, как собаку, пристрелили члены другой ОПГ. Почти сразу рядом с Евой окажется другой гопник, тоже КМС, тоже член ОПГ. Лучший друг первого. За этого Ева выйдет замуж. Имярек у него был неблагозвучный, и она оставила себе свою фамилию. Бездетно прожив с ним десять лет, Ева проводила его в пожизненное заключение. Адвокат сокрушался: были бы дети, можно было бы настаивать на двадцати пяти годах.
Третьего ОПГешника не было. И времена изменились, и с Украины с Евой связались. Она встреч сама не искала, но и никогда не забывала про старшего сводного брата. Любила его. В одной семье им жить не приходилось, но отец часто устраивал им встречи, обходя запреты своей законной супруги. Возил их на Северский Донец, где брат учил её плавать, пока бывалый подпольный миллионер блеснил с детства знакомые воды. В одну из таких поездок брат за волосы вытащил Еву из водоворота. Дал ей пару раз по щекам, чтобы пришла в себя и перестала реветь. Потом сговорились, что отцу ни слова не скажут, а то конец поездкам. Довольный батя пришёл к ним часа через полтора с двумя щуками. Обеих отдали Еве. Один только раз отец отправил их вместе в Артек. Потом брат вышел из пионерского возраста, и Ева ещё несколько раз ездила в Артек одна. Потом отца опять посадили.
Спустя много лет, когда вскроют его завещание, Виктору Дмитриевичу, депутату Верховной Рады Украины, замыслившему стать кандидатом в её президенты, станет ясно, что надо активизировать розыски сестры где-то там, на просторах давно потерявшей свою цельность Целины. Конечно, можно было не ставить Еву в известность, кто бы его упрекнул, уж не украинская Фемида точно. Но он питал к сестре по-настоящему тёплые чувства. Со времени детских забав он чувствовал, что в них плещется одна и та же кровь. И вообще, что такое два с половиной миллиона? Это же в шесть раз меньше, чем его доля.
Поцелуй, которым Ева Дмитриевна впилась в губы Карачагова, смутил не только мужчину, доедавшего мороженое, а сердце Фёдора Павловича освободил (конечно, только на время) от застарелых обид.
- Майн либе, Тео! – закричала она на весь зал, оторвавшись от его губ.
И сотрудник аэропорта, наблюдавший за вещами сестры нового украинского президента, и лысеющий мужчина, и многие другие из видевших эту сцену, почувствовали пикантный привкус странного коктейля исключающих друг друга чувств зависти и брезгливости. Не тот возраст.
Фёдор Павлович, тогда ещё не сотрудничавший с американской фармакологией, вечером не нашёл в себе твёрдости. И, надо отдать дань уважения Еве Дмитриевне, ей на это было совершенно плевать. Если Милана не упускала случая при таких осечках, случавшихся всё чаще, побольнее его укусить за живое, то Ева просто ныряла в воспоминания и если кусала, то только свои губы. А после сорока пяти кусать свои губы дело безобидное и многим привычное.
Фёдор Павлович наслаждался разразившейся между его женщинами конкуренцией. Он считал, что ему плевать на обеих, но неожиданно для себя болезненно пережил последнюю сплетню о том, что Милана тайно встречается не только с ним, но и не то с директором рынка, не то с его сыном. «Я давно замечал, что у неё, - хотел он сказать Рыжову, характеризуя Милану, - коленки трясутся от одного взгляда на таких «одиозных» мужиков». Хотел, но промолчал. Поразмыслив после сплетни и понимая, что день за днём поджидать Милану смысла больше нет, Фёдор Павлович решил остаться в объятиях Евы и стал жить с ней открыто. «Кого ждать - задавался он вопросом, - эту неутолимую, похотливую, грязную нимфу, эту неупиваемую чашу, жену когда-то лучшего друга?» Решил жить с Евой, но всё-таки недоумевал, не видя абсолютно никакой реакции со стороны Миланы.
- Ты, наверное, думаешь, что это я её соблазнил? – спросил Карачагов блогера, доцеживающего последние густые капли Порто. Фёдор Павлович взял в дорогу только три бутылки. За сутки до белокаменной надо было остановиться, чтобы не расстраивать анализами американцев. Он же обещал им не злоупотреблять. Но как осилить дальнюю дорогу без портвейна?
Рыжову скорее было неинтересно и даже неприятно слушать этот отрезок откровений попутчика, но хипстер так увлёкся, что Гене ничего не оставалось, как изображать в лице и во взгляде любопытство.
- Я всего лишь позволил себе однажды безобидную шуточку, о которой потом старался не вспоминать; стеснялся. Я тогда ещё чувствовал себя достаточно сносно, можно даже сказать молодцом по сравнению с тем, что от меня осталось сегодня. Естественно, иногда и гормоны пели строевые песни, командуя моим поведением. И вот проснусь, бывало, ночью, вспомню о лошадиной дозе радионуклидов, которую хапнул мой организм, и выть хочется.
Первое время после спасения просто радовался каждому новому дню, как чуду. О своём нерастраченном капитале, в смысле потенциале, даже не вспоминал. Был уверен, что не зря раскулачила меня болезнь, разказачила. И просто искал, чем пустоту заполнить. Купил гитару, купил телескоп. Йогой занимался, другими духовными практиками. С Акацием стал старого попа посещать, было дело, в дальний монастырь с ним ездил за правдой. Да только однажды увидели бесы, что упускают меня из своих цепких лап.
Рыжов смотрел на Фёдора Павловича во все глаза и тихо, незаметно, скрытно, как жена от мужа посылает СМС любовнику, попробовал включить диктофон.
- И вот по их милости так во мне одним прекрасным утром заколоссилась, от слова «колосс», моя потенция, что я чуть зрение не потерял, так на глаза давила.
Давно Гена так не хохотал. Он даже ноутбук уронил. Он даже давно пустой стакан спихнул на пол. Фёдор Павлович махнул рукой. Обиделся.
- Какой актёр в вас умирает! Конгениальное чувство юмора, конгениальное чувство роли! Брависсимо!
Обратив свой взгляд к недостижимому горизонту, Карачагов с грустью ухмылялся. Отчасти он был доволен произведённым эффектом, но не до конца.
- Я эту роль выстрадал.
Когда Рыжов успокоился и убедился, что ноутбук вовсе не пострадал от падения на пол, Фёдор Павлович рассказал ему, как таким же летним днём в большом злакоградском универмаге позади столпившихся у прилавка покупателей увидел Милану. Она тоже хотела бросить взгляд на новый товар и для этого вставала на цыпочки. Её облегало лёгкое платье. На спине сквозь платье проступали врезавшиеся в аппетитное тело бретельки и застёжка бюстгалтера, сомкнутая с последним рядом петелек. Карачагов удивлялся, как ей удаётся удерживать равновесие. Она тогда была блондинкой, и солнечные лучи, путавшиеся в её кудрях, как бы говорили: «Она выбрала правильный цвет». Когда Карачагов приблизился к ней, Милана продолжала заглядывать за головы и плечи других покупателей и стоять на цыпочках. Та часть её тела, на которую нацелилась рука Фёдора Павловича, была особенно притягательна. Едва он успел подумать, уместной ли будет шутка, и задержал движение руки, как в него ткнулась какая-то бесцеремонная сотрудница магазина, прокладывая себе дорогу. Так его касание получилось и более чувственным, и более плотным, но при этом стало вполне объяснимым. Была бы это не Милана, конфуз бы тем и исчерпался. Но Милана не верила в случайности. Улыбаясь и не краснея, она смерила Карачагова взглядом и весело обозвала его дураком. Потом они посмеялись, поговорили, не касаясь больше друг друга, прошлись рядом пару кварталов, и, передав привет Акацию, Карачагов свернул в свою улицу.
В те времена у отдельных личностей уже были мобильные телефоны. Но Карачагов, у которого был очень ограниченный круг знакомых, с кем он мог захотеть срочно посоветоваться, не видел в телефоне большой необходимости, даже в стационарном. Милана же им грезила, но у неё банально не хватало денег. Общедоступное интерактивное поле с головой их накроет нескоро. Может быть, поэтому её следующий шаг станет таким романтичным и легкомысленным.
Домофонов тогда тоже ещё не было, и никто никогда не удивлялся звонкам в свои двери. Не удивился и Фёдор. За дверью, ехидно щерясь, стояла пьяненькая женщина, прилично одетая, относительно молодая, но, видимо, давно уже растерявшая естественную женскую привлекательность. Левый глаз её, почти заживший, давал понять собеседнику, что не более, как месяц назад, получала она хорошую оплеуху. Потом Карачагов узнает, что это была детская подружка Миланы, которую она встретила ненароком на улице, предложила выпить за встречу и потом использовала как посыльного.
- Чем могу?
- Записка тебе, красавчик. Пляши!
В руке горожанки (так почему-то Фёдор окрестил про себя эту бабу) колыхался, как веер, самый обычный почтовый конверт. По стрекозиным глазам её было видно, что она знает содержание записки. И надорванные края конверта говорили о том же.
- Ручку позолотишь?
Фёдор любил швыряться мелочью, но в этот раз сказал:
- С чего бы это? Отправитель должен платить.
— Вот дурачина, - загыгыркала горожанка, - любой другой за такое письмецо тыщу бы выложил, а ему полтинника жалко. Знал бы ты, какая Мерилин Монро тебе предлагается…
«Ну а что?» - подумал Карачагов и, усмехаясь такой интриге и самому себе, полез в карман.
Утром он скажет Милане, отрывая её от себя:
- Ты хоть знаешь, что эта дура сказала мне на прощание?
Взгляд отрешился от Фёдора, устремился сквозь тюль в заоконные дали, демонстрируя равнодушие, но она как будто окаменела, как будто вся превратилась в слух. Насчёт себя она не питала иллюзий, знала и понимала себе цену, но как мучительно она не хотела лишать этих иллюзий других.
- Горожанка взяла у меня пятихатку, отдала конверт и, отвернувшись, разочарованно сказала: «Надо было Акацию отнести, он бы больше дал».
У Миланы по животу разлилась было холодная желчь тревоги, но она быстро взяла себя в руки, подумав: «Сам виноват». И кроме этой мысли Фёдор ничего не услышал в её лице.
По суду
Даже война через несколько лет не поможет Рыжову вернуть своим проектам былую популярность. Когда другие блогеры, независимо от их точки зрения, набивали рекламными и спонсорскими деньгами карманы, когда их рейтинги, особенно у тех, кто имел левобережный акцент, взмывали в небо, Гена на тему спецоперации стыдливо молчал. Сначала он не мог найти слова, чтобы выразить тот парализовавший его ужас, о котором нельзя говорить простым языком, а потом понял, что устал их искать. И решил не участвовать в этом тренде. В результате ещё на стадии переговоров потенциальным участникам его передач и стримов требовалось всё больше времени, чтобы вспомнить, кто такой Руфулос.ры? Руки опускались от их вопросительных взглядов. А случавшиеся всё чаще отказы буквально заполняли душу отчаяньем, как холодный ленточный червь заполняет кишечник. Гена понимал, что это неизбежное логическое развитие любого творческого явления, будь то художник, или режиссёр, или поп-звезда, или блогер. Конец предсказуем. Сначала ты надежда, потом гордость, потом пик славы, потом ты набиваешь оскомину. Наверное, только умершим на пике удаётся избежать этой последовательности…
Много раз Гена хотел отрефлексировать закат своей звезды, вспомнить и понять, с чего он начался. Но каждая попытка приносила ему столько мучений, что он оказывался один на один с бутылкой дорогого, а последнее время и не очень дорогого виски. Последний большой успех Руфолосу.ры принесла его программа о пронёсшемся над южной Сибирью более полувека назад вирусе, поразившем неизвестной дотоле заразой широколиственные деревья и оставшимся совсем незамеченным хвалёной официальной советской наукой. Рыжов, можно сказать, выкрал в тех местах у одного учёного маргинала дневник наблюдений и другие его записи, выводы и высказанную в черновиках пугающую гипотезу о возможных последствиях.
Если углубляться в детали, то Рыжов, конечно же, ничего не крал. Просто перехватил инициативу. Никогда бы тот ботаник-маргинал не довёл бы свои научные изыскания до логического завершения. И даже если бы довёл, то они не получили бы того резонанса, который им обеспечил Руфулос.ры. Их бы никто не заметил, так же, как более полувека назад никто не обратил внимания на сам вирус. Если только десяток узких специалистов того же возраста, что и сам горе-исследователь. И только потому, думаю, что они восприняли бы его доклад как жалкое и неуместное «оскорблеяние» каким-то неудачником светлой памяти их «отцов».
Скорее всего, именно поэтому Рыжова совершенно не мучала совесть ни перед самим учёным, имени которого он так и не упомянул в своих стримах, ни перед его дочерью, у которой он выпросил разработки отца.
Когда Рыжов ещё только готовил сценарий своего самого успешного проекта, он не мог поверить, что кроме Пулиопулосов никто и впрямь не увидел угрозы сначала в самом вирусе, а потом и в необъяснимых изменениях ландшафтов сразу нескольких городов. Поэтому он решил прошерстить, насколько это сейчас возможно, южносибирскую периодику тех далёких лет. Гена искал любые упоминания об аномальных изменениях в природе и в научных изданиях, и в общественных, и в партийных, и даже в местной художественной беллетристике. Нигде не было ни слова. Но Гена не унимался. Не мог поверить. «Хотя, чему удивляться, - в то же время думал Рыжов, - с улиц наших городов практически исчезли воробьи, и нигде об этом страшном звоночке тоже ни слова. А ведь исчез целый биологический вид. Как такое возможно?»
Когда Гена просматривал толстые литературные журналы, издававшиеся в Сибири в те годы, в глаза ему бросилось название одного из них: «Сибирский Огонёк». «Откуда я могу его помнить? Почему у меня возникают рядом с этим словосочетанием устойчивые железнодорожные ассоциации?» - Рыжов закрыл глаза, и в памяти заскрипело:
- В девяносто шестом году один мой рассказ даже напечатали в «Сибирском Огоньке»! За месяц до своей смерти со мной встречался и хвалил сам Перлосмутов, этот корифей сибирского соцреализма. Ха-ха-ха. «Как, говорит, у вас, Федя, смелости хватило заглянуть в две тысячи двадцатый год!» И слогом восхищался, и успех пророчил. «Судьба не может, говорит, вас не отметить». Знал бы он, какие рассказики я писал под псевдонимом «Стояков» для газетки, в которой работал курьером. И куда там заглядывал.
И между слов на стыках рельс так романтично стучали колёса. И в подстаканниках пустые стаканы, а в них звенят чайные ложечки. И волосатый пожилой бунтарь в бакенбардах заливается смехом вперемешку с кашлем и портвейн называет железнодорожной водой. «Ну конечно же», - ударил себя по лбу Руфулос.ры. Гена, кстати, давно хотел найти тот рассказ. И теперь, когда у него всё было под руками - и возможность, и время, он принялся прокручивать «Сибирские Огоньки» за 1996-й год один за другим. И скоро нашёл.
Фёдор Карачагов
По суду
рассказ
Цена обывательскому счастью всей его жизни оказалась не так высока - всего лишь двадцать пять, пусть и полновесных, но всего лишь советских рублей. Ему было семнадцать лет, на дворе моросил 1986-й год.
Третьего ОПГешника не было. И времена изменились, и с Украины с Евой связались. Она встреч сама не искала, но и никогда не забывала про старшего сводного брата. Любила его. В одной семье им жить не приходилось, но отец часто устраивал им встречи, обходя запреты своей законной супруги. Возил их на Северский Донец, где брат учил её плавать, пока бывалый подпольный миллионер блеснил с детства знакомые воды. В одну из таких поездок брат за волосы вытащил Еву из водоворота. Дал ей пару раз по щекам, чтобы пришла в себя и перестала реветь. Потом сговорились, что отцу ни слова не скажут, а то конец поездкам. Довольный батя пришёл к ним часа через полтора с двумя щуками. Обеих отдали Еве. Один только раз отец отправил их вместе в Артек. Потом брат вышел из пионерского возраста, и Ева ещё несколько раз ездила в Артек одна. Потом отца опять посадили.
Спустя много лет, когда вскроют его завещание, Виктору Дмитриевичу, депутату Верховной Рады Украины, замыслившему стать кандидатом в её президенты, станет ясно, что надо активизировать розыски сестры где-то там, на просторах давно потерявшей свою цельность Целины. Конечно, можно было не ставить Еву в известность, кто бы его упрекнул, уж не украинская Фемида точно. Но он питал к сестре по-настоящему тёплые чувства. Со времени детских забав он чувствовал, что в них плещется одна и та же кровь. И вообще, что такое два с половиной миллиона? Это же в шесть раз меньше, чем его доля.
Поцелуй, которым Ева Дмитриевна впилась в губы Карачагова, смутил не только мужчину, доедавшего мороженое, а сердце Фёдора Павловича освободил (конечно, только на время) от застарелых обид.
- Майн либе, Тео! – закричала она на весь зал, оторвавшись от его губ.
И сотрудник аэропорта, наблюдавший за вещами сестры нового украинского президента, и лысеющий мужчина, и многие другие из видевших эту сцену, почувствовали пикантный привкус странного коктейля исключающих друг друга чувств зависти и брезгливости. Не тот возраст.
Фёдор Павлович, тогда ещё не сотрудничавший с американской фармакологией, вечером не нашёл в себе твёрдости. И, надо отдать дань уважения Еве Дмитриевне, ей на это было совершенно плевать. Если Милана не упускала случая при таких осечках, случавшихся всё чаще, побольнее его укусить за живое, то Ева просто ныряла в воспоминания и если кусала, то только свои губы. А после сорока пяти кусать свои губы дело безобидное и многим привычное.
Фёдор Павлович наслаждался разразившейся между его женщинами конкуренцией. Он считал, что ему плевать на обеих, но неожиданно для себя болезненно пережил последнюю сплетню о том, что Милана тайно встречается не только с ним, но и не то с директором рынка, не то с его сыном. «Я давно замечал, что у неё, - хотел он сказать Рыжову, характеризуя Милану, - коленки трясутся от одного взгляда на таких «одиозных» мужиков». Хотел, но промолчал. Поразмыслив после сплетни и понимая, что день за днём поджидать Милану смысла больше нет, Фёдор Павлович решил остаться в объятиях Евы и стал жить с ней открыто. «Кого ждать - задавался он вопросом, - эту неутолимую, похотливую, грязную нимфу, эту неупиваемую чашу, жену когда-то лучшего друга?» Решил жить с Евой, но всё-таки недоумевал, не видя абсолютно никакой реакции со стороны Миланы.
- Ты, наверное, думаешь, что это я её соблазнил? – спросил Карачагов блогера, доцеживающего последние густые капли Порто. Фёдор Павлович взял в дорогу только три бутылки. За сутки до белокаменной надо было остановиться, чтобы не расстраивать анализами американцев. Он же обещал им не злоупотреблять. Но как осилить дальнюю дорогу без портвейна?
Рыжову скорее было неинтересно и даже неприятно слушать этот отрезок откровений попутчика, но хипстер так увлёкся, что Гене ничего не оставалось, как изображать в лице и во взгляде любопытство.
- Я всего лишь позволил себе однажды безобидную шуточку, о которой потом старался не вспоминать; стеснялся. Я тогда ещё чувствовал себя достаточно сносно, можно даже сказать молодцом по сравнению с тем, что от меня осталось сегодня. Естественно, иногда и гормоны пели строевые песни, командуя моим поведением. И вот проснусь, бывало, ночью, вспомню о лошадиной дозе радионуклидов, которую хапнул мой организм, и выть хочется.
Первое время после спасения просто радовался каждому новому дню, как чуду. О своём нерастраченном капитале, в смысле потенциале, даже не вспоминал. Был уверен, что не зря раскулачила меня болезнь, разказачила. И просто искал, чем пустоту заполнить. Купил гитару, купил телескоп. Йогой занимался, другими духовными практиками. С Акацием стал старого попа посещать, было дело, в дальний монастырь с ним ездил за правдой. Да только однажды увидели бесы, что упускают меня из своих цепких лап.
Рыжов смотрел на Фёдора Павловича во все глаза и тихо, незаметно, скрытно, как жена от мужа посылает СМС любовнику, попробовал включить диктофон.
- И вот по их милости так во мне одним прекрасным утром заколоссилась, от слова «колосс», моя потенция, что я чуть зрение не потерял, так на глаза давила.
Давно Гена так не хохотал. Он даже ноутбук уронил. Он даже давно пустой стакан спихнул на пол. Фёдор Павлович махнул рукой. Обиделся.
- Какой актёр в вас умирает! Конгениальное чувство юмора, конгениальное чувство роли! Брависсимо!
Обратив свой взгляд к недостижимому горизонту, Карачагов с грустью ухмылялся. Отчасти он был доволен произведённым эффектом, но не до конца.
- Я эту роль выстрадал.
Когда Рыжов успокоился и убедился, что ноутбук вовсе не пострадал от падения на пол, Фёдор Павлович рассказал ему, как таким же летним днём в большом злакоградском универмаге позади столпившихся у прилавка покупателей увидел Милану. Она тоже хотела бросить взгляд на новый товар и для этого вставала на цыпочки. Её облегало лёгкое платье. На спине сквозь платье проступали врезавшиеся в аппетитное тело бретельки и застёжка бюстгалтера, сомкнутая с последним рядом петелек. Карачагов удивлялся, как ей удаётся удерживать равновесие. Она тогда была блондинкой, и солнечные лучи, путавшиеся в её кудрях, как бы говорили: «Она выбрала правильный цвет». Когда Карачагов приблизился к ней, Милана продолжала заглядывать за головы и плечи других покупателей и стоять на цыпочках. Та часть её тела, на которую нацелилась рука Фёдора Павловича, была особенно притягательна. Едва он успел подумать, уместной ли будет шутка, и задержал движение руки, как в него ткнулась какая-то бесцеремонная сотрудница магазина, прокладывая себе дорогу. Так его касание получилось и более чувственным, и более плотным, но при этом стало вполне объяснимым. Была бы это не Милана, конфуз бы тем и исчерпался. Но Милана не верила в случайности. Улыбаясь и не краснея, она смерила Карачагова взглядом и весело обозвала его дураком. Потом они посмеялись, поговорили, не касаясь больше друг друга, прошлись рядом пару кварталов, и, передав привет Акацию, Карачагов свернул в свою улицу.
В те времена у отдельных личностей уже были мобильные телефоны. Но Карачагов, у которого был очень ограниченный круг знакомых, с кем он мог захотеть срочно посоветоваться, не видел в телефоне большой необходимости, даже в стационарном. Милана же им грезила, но у неё банально не хватало денег. Общедоступное интерактивное поле с головой их накроет нескоро. Может быть, поэтому её следующий шаг станет таким романтичным и легкомысленным.
Домофонов тогда тоже ещё не было, и никто никогда не удивлялся звонкам в свои двери. Не удивился и Фёдор. За дверью, ехидно щерясь, стояла пьяненькая женщина, прилично одетая, относительно молодая, но, видимо, давно уже растерявшая естественную женскую привлекательность. Левый глаз её, почти заживший, давал понять собеседнику, что не более, как месяц назад, получала она хорошую оплеуху. Потом Карачагов узнает, что это была детская подружка Миланы, которую она встретила ненароком на улице, предложила выпить за встречу и потом использовала как посыльного.
- Чем могу?
- Записка тебе, красавчик. Пляши!
В руке горожанки (так почему-то Фёдор окрестил про себя эту бабу) колыхался, как веер, самый обычный почтовый конверт. По стрекозиным глазам её было видно, что она знает содержание записки. И надорванные края конверта говорили о том же.
- Ручку позолотишь?
Фёдор любил швыряться мелочью, но в этот раз сказал:
- С чего бы это? Отправитель должен платить.
— Вот дурачина, - загыгыркала горожанка, - любой другой за такое письмецо тыщу бы выложил, а ему полтинника жалко. Знал бы ты, какая Мерилин Монро тебе предлагается…
«Ну а что?» - подумал Карачагов и, усмехаясь такой интриге и самому себе, полез в карман.
Утром он скажет Милане, отрывая её от себя:
- Ты хоть знаешь, что эта дура сказала мне на прощание?
Взгляд отрешился от Фёдора, устремился сквозь тюль в заоконные дали, демонстрируя равнодушие, но она как будто окаменела, как будто вся превратилась в слух. Насчёт себя она не питала иллюзий, знала и понимала себе цену, но как мучительно она не хотела лишать этих иллюзий других.
- Горожанка взяла у меня пятихатку, отдала конверт и, отвернувшись, разочарованно сказала: «Надо было Акацию отнести, он бы больше дал».
У Миланы по животу разлилась было холодная желчь тревоги, но она быстро взяла себя в руки, подумав: «Сам виноват». И кроме этой мысли Фёдор ничего не услышал в её лице.
По суду
Даже война через несколько лет не поможет Рыжову вернуть своим проектам былую популярность. Когда другие блогеры, независимо от их точки зрения, набивали рекламными и спонсорскими деньгами карманы, когда их рейтинги, особенно у тех, кто имел левобережный акцент, взмывали в небо, Гена на тему спецоперации стыдливо молчал. Сначала он не мог найти слова, чтобы выразить тот парализовавший его ужас, о котором нельзя говорить простым языком, а потом понял, что устал их искать. И решил не участвовать в этом тренде. В результате ещё на стадии переговоров потенциальным участникам его передач и стримов требовалось всё больше времени, чтобы вспомнить, кто такой Руфулос.ры? Руки опускались от их вопросительных взглядов. А случавшиеся всё чаще отказы буквально заполняли душу отчаяньем, как холодный ленточный червь заполняет кишечник. Гена понимал, что это неизбежное логическое развитие любого творческого явления, будь то художник, или режиссёр, или поп-звезда, или блогер. Конец предсказуем. Сначала ты надежда, потом гордость, потом пик славы, потом ты набиваешь оскомину. Наверное, только умершим на пике удаётся избежать этой последовательности…
Много раз Гена хотел отрефлексировать закат своей звезды, вспомнить и понять, с чего он начался. Но каждая попытка приносила ему столько мучений, что он оказывался один на один с бутылкой дорогого, а последнее время и не очень дорогого виски. Последний большой успех Руфолосу.ры принесла его программа о пронёсшемся над южной Сибирью более полувека назад вирусе, поразившем неизвестной дотоле заразой широколиственные деревья и оставшимся совсем незамеченным хвалёной официальной советской наукой. Рыжов, можно сказать, выкрал в тех местах у одного учёного маргинала дневник наблюдений и другие его записи, выводы и высказанную в черновиках пугающую гипотезу о возможных последствиях.
Если углубляться в детали, то Рыжов, конечно же, ничего не крал. Просто перехватил инициативу. Никогда бы тот ботаник-маргинал не довёл бы свои научные изыскания до логического завершения. И даже если бы довёл, то они не получили бы того резонанса, который им обеспечил Руфулос.ры. Их бы никто не заметил, так же, как более полувека назад никто не обратил внимания на сам вирус. Если только десяток узких специалистов того же возраста, что и сам горе-исследователь. И только потому, думаю, что они восприняли бы его доклад как жалкое и неуместное «оскорблеяние» каким-то неудачником светлой памяти их «отцов».
Скорее всего, именно поэтому Рыжова совершенно не мучала совесть ни перед самим учёным, имени которого он так и не упомянул в своих стримах, ни перед его дочерью, у которой он выпросил разработки отца.
Когда Рыжов ещё только готовил сценарий своего самого успешного проекта, он не мог поверить, что кроме Пулиопулосов никто и впрямь не увидел угрозы сначала в самом вирусе, а потом и в необъяснимых изменениях ландшафтов сразу нескольких городов. Поэтому он решил прошерстить, насколько это сейчас возможно, южносибирскую периодику тех далёких лет. Гена искал любые упоминания об аномальных изменениях в природе и в научных изданиях, и в общественных, и в партийных, и даже в местной художественной беллетристике. Нигде не было ни слова. Но Гена не унимался. Не мог поверить. «Хотя, чему удивляться, - в то же время думал Рыжов, - с улиц наших городов практически исчезли воробьи, и нигде об этом страшном звоночке тоже ни слова. А ведь исчез целый биологический вид. Как такое возможно?»
Когда Гена просматривал толстые литературные журналы, издававшиеся в Сибири в те годы, в глаза ему бросилось название одного из них: «Сибирский Огонёк». «Откуда я могу его помнить? Почему у меня возникают рядом с этим словосочетанием устойчивые железнодорожные ассоциации?» - Рыжов закрыл глаза, и в памяти заскрипело:
- В девяносто шестом году один мой рассказ даже напечатали в «Сибирском Огоньке»! За месяц до своей смерти со мной встречался и хвалил сам Перлосмутов, этот корифей сибирского соцреализма. Ха-ха-ха. «Как, говорит, у вас, Федя, смелости хватило заглянуть в две тысячи двадцатый год!» И слогом восхищался, и успех пророчил. «Судьба не может, говорит, вас не отметить». Знал бы он, какие рассказики я писал под псевдонимом «Стояков» для газетки, в которой работал курьером. И куда там заглядывал.
И между слов на стыках рельс так романтично стучали колёса. И в подстаканниках пустые стаканы, а в них звенят чайные ложечки. И волосатый пожилой бунтарь в бакенбардах заливается смехом вперемешку с кашлем и портвейн называет железнодорожной водой. «Ну конечно же», - ударил себя по лбу Руфулос.ры. Гена, кстати, давно хотел найти тот рассказ. И теперь, когда у него всё было под руками - и возможность, и время, он принялся прокручивать «Сибирские Огоньки» за 1996-й год один за другим. И скоро нашёл.
Фёдор Карачагов
По суду
рассказ
Цена обывательскому счастью всей его жизни оказалась не так высока - всего лишь двадцать пять, пусть и полновесных, но всего лишь советских рублей. Ему было семнадцать лет, на дворе моросил 1986-й год.
