И потом вдруг раз, и всё. Молитв не слышно. По воскресениям из дома ни ногой. Не знаю, почему?
Рыжов знал, но вида не подал. Только спросил, не поднимая глаз:
- Красный угол разобрал?
- Нет. Все иконы на месте. Только теперь лампады перед ними не горят, и никто не молится.
И Лиля с упоением продолжила говорить. Рыжов изредка вставлял уточняющие вопросы. Она рассказала, что в процессе оцифровки архивов нашла записи деда об оптимальном соотношении хвойных и широколиственных пород в городах лесостепной полосы. Соотношение он высчитал сам. Хвойных должно быть больше. Кроме этого, нашла подробный журнал наблюдений за состоянием зелёных насаждений Злакограда в шестидесятых годах. Внимание привлекла запись об очень редкой кустарниковой форме дуба, привезённой из горных уездов Китая. На это растение у деда были особенные планы. Он высадил с полсотни таких саженцев на площади Победы. В ещё одной записи дед упоминал о каком-то губительном поветрии, длившемся не менее трёх лет и вызывавшем у широколиственных деревьев ранний листопад, сворачиваемость листьев и снижение плодовитости. Пострадало каждое десятое дерево. Половина из инфицированных растений на следующий год не зазеленела. Дед высказал предположение о вирусной природе этой заразы и о необходимости дальнейших наблюдений.
Лиля привела эти работы деда в относительный порядок и познакомила с ними отца. Акаций Акациевич так заинтересовался, что перешагнул через себя и первый раз в жизни читал не бумажную книгу или рукопись, а её электронное отражение с экрана компьютера. Сравнивал себя с Персеем. Потом Лиля стала замечать, что отец увлёкся пешими прогулками по городу и окрест по несколько часов каждый погожий день. Попович несколько раз озабоченно интересовался, что Акаций Акациевич делал вчера или позавчера в пригородной лесополосе?
- Подонок. Если бы он не помогал доставать маме наркотики, когда она умирала, я за такие подозрения разорвала бы с ним знакомство.
- А Попович откуда узнавал?
- Ты ещё не понял? У него здесь везде свои глаза и уши.
Гена насторожился.
- Так, значит, он и о том, что я поменял билет, может знать?
- Не сомневаюсь.
* * *
- Городом Злакоградом наше местечко стало только с началом целинной кампании. Академик Лысенко был крёстным отцом. Хвалил здешние почвы и обещал Хрущёву засеять их пятиколосной пшеницей. А до этого к маленькому полустанку на транссибирской магистрали жалось село Злокачево. Колхоз в три сотни дворов, маленькая школа, сельсовет, клуб, маленькая заброшенная церквушка и маленькая, при железной дороге, пивнушка. Отец успел застать эту пастораль. А я вырос уже пусть в небольшом, но городе. От Злокачева одна церквушка и осталась.
- Это та, что недалеко от вокзала? Я про себя ещё отметил, откуда посреди города, в котором нет построек старше семидесяти лет, такая старина с шатровой колокольней. Подумал ещё: может, это новодел от новых русских из девяностых?
Рыжов вспоминал свой разговор с Акацием Акациевичем, который так ничем и не закончился. И пытался понять, почему, в чём была его ошибка, где он дал промах? Ведь сначала старик был даже заинтересован и словоохотлив. После чего он сник? Неужели после объяснения того, как количество просмотров переходит в качество рекламных выплат. Похоже, именно так. Рыжов тёр лоб. И что здесь безнравственного? Что здесь аморального? Что могло оттолкнуть Пулиопулоса?
Лиля, расчёсывавшая перед зеркалом свои роскошные волосы, неожиданно сказала:
- Мне очень к лицу будет твоя фамилия.
Гена приподнялся на локте. Их взгляды встретились в зазеркалье, и, если бы стекло треснуло от столкновения одного о другой, ни он, ни она не удивились бы этому.
Магический посох
Старик, разочарованно пожав плечами, неожиданно тихо ответил, почти прошамкал:
- Может быть. Может быть.
В который уже раз Рыжов непроизвольно возвращался к некоторым деталям своего разговора с Акацием Акациевичем, томился ими, как вдруг услышал у себя над ухом:
- Фёдор Павлович, мы! Мы крайние! Какая удача видеть вас!
Попович расшаркивался перед пожилым равнодушным хипстером, заросшим сединой, в длинном вытертом коттоновом сюртуке и в джонленноновских очках. Сквозняк, гулявший по железнодорожным кассам, шевелил время от времени его пышные чёрно-белые бакенбарды. Не менее кинематографичной была и выбивавшаяся из-под его цветной рубашки буйная растительность на груди. Победно опираясь на необычно толстую трость и не говоря ни слова, хипстер протянул Вясщезлову вялую руку.
Его спутница, примерно тех же пятидесяти с небольшим лет, не потерявшая в чертах лица намёк на былую исключительную красоту, заметно оживилась, увидев Гену, и заулыбалась.
- Добрый день, Ева Дмитриевна. Как вам идёт ваша новая причёска, какой шарм!
Попович картинно поцеловал её пальцы и восторженно спросил, не отрывая взгляда от её ногтей:
- Сколько же вы платите за эту красоту, Ева Дмитриевна? Это же работа настоящего художника, это же…. Анри Матисс, ни дать ни взять!
В улыбке Евы Дмитриевны блеснула едва заметная ирония, но ей нравился Геночка, и, жеманно освободив свои пальцы из его руки, она благосклонно ответила:
- Пустяки.
Услышав слова Поповича, Фёдор Павлович усмехнулся. Он прекрасно помнил, что Вясщезлов-младший именно от него впервые услышал имя этого позабытого французского живописца. Года полтора назад он рассказывал Гене, как швейцарский таможенник вынаблюдал, в смысле, самочинно выследил группу контрабандистов в аэропорту Лозанны. Начальство подняло его на смех, хотя и поблагодарило за бдительность. Тогда он по собственной инициативе, досматривая багаж самого молодого участника той шайки, практически ещё подростка, гениально передергивая карты и блефуя, прижал его к стенке. Напугал всеми возможными карами и добился признания в незаконном перемещении детских рисунков Анри Матисса.
- Мы даже не до конца уверены, его ли это рисунки или других детей.
Подозреваемый в контрабанде трясся, как осиновый лист, и таможенник пропустил мимо ушей его последнее замечание. Испепеляя тинейджера своим насмешливым проницательным взглядом, страж границы сказал, что полицейские, вероятно, уже на подходе.
- У тебя ещё есть возможность, как у любого свободного человека, сходить в туалет без конвоя. Последний раз, вероятно.
Так таможенник из аэропорта в Лозанне стал обладателем дюжины детских рисунков Анри Матисса, подтвердить подлинность которых не взялась ни одна экспертиза. Прежний обладатель детских шедевров конца XIX-го века или кто-то из того преступного сообщества знать о себе не давали.
Фёдор Павлович и Ева Дмитриевна снимали в Лозанне прекрасные апартаменты с видом на горы в семейной гостинице, принадлежавшей матери того таможенника. Часто виделись с ним. Несколько раз хорошо выпивали. Фёдор Павлович ещё сомневался, стоит ли принимать от него такой двусмысленный подарок. А не задержат ли и меня в том же аэропорту? В конце концов, авось и жадность взяли верх.
Не случись этой истории, вряд ли Гена Вясщезлов знал бы теперь о Анри Матиссе. Фёдор Павлович полвечера потратил когда-то на её изложение. И поскольку Гена не пил совершенно, на протяжении всего рассказа роскошный порто для гостей с Фёдором Павловичем потягивала тем вечером Ева Дмитриевна.
- Позвольте познакомить вас с моим московским другом.
Попович протянул руку в направлении Гены-блогера.
Старики уже и сами с любопытством разглядывали стоявшего в сторонке молодого человека, очарованного, как казалось Еве Дмитриевне, ими. Рыжов и правда был подсвечен доброжелательной улыбкой, но какой-то неоднозначной. Хипстер, задумавшись, нахмурил брови, пожевал губами воздух и только теперь подал свой голос, проскрипев:
- Хай, Руфулос!
- Геннадий Рыжов, на самом деле. Очень рад.
- Вот почему Ры, понятно, Рыжов.
- Ох! Я тоже ваша поклонница, - поспешила оторваться от местного Гены Ева Дмитриевна, - извините, что сразу не узнала. Вы в своих передачах так редко бываете в кадре. Но по голосу я всё равно бы догадалась. Неповторимый тембр. Вы так аппетитно выговаривали: «галушки, горилка»! Я выросла в Донецке. Вы показывали панораму вокруг моего дома, от которого осталась одна колонна. Какая жалость…
Понеслось.
Очередь продвигалась быстро, но Рыжов и Фёдор Павлович успеют заинтересовать друг друга настолько, что с удовольствием договорятся взять билеты до Москвы в одно купе. Попович одним ухом слушал их, другим Еву Дмитриевну.
- Не будет никакой войны, у меня точные сведения.
Когда до кассы оставались две русые головы, одна кудрявая, вторая прямоволосая, глаза Фёдора Павловича вдруг округлились. Он сунул в руки Руфулоса два паспорта и две пятитысячные купюры и вцепился в руку Евы Дмитриевны.
- Ева, нам нужно в туалет.
Как заботливо, как бережно она повела его через холл. Как нежно шептала ему на ухо: «Потерпи». Вероятно, так ангелы держат под локоть канатоходцев. Гену-московского тронула эта сцена. Из оцепенения его опять вывел Гена-местный.
- С ним такое бывает.
- Кто это? Местный Монте-Кристо?
- Ну, это слишком, - ухмыляясь, продолжал Попович, - хотя, конечно, Фёдор Павлович побогаче нас будет. Человек, переживший чудо, как он сам про себя говорит. Причём такое чудо, что не дай Бог никому.
Блогер с негодованием смотрел на Гену-местного. Проблематика чуда, его природа и культура, его физика и метафизика, по мнению Рыжова, были единственной темой, о которую стоило бесконечно ломать копья.
- И ты, рассказывая мне об интеллектуальных достопримечательностях Злакограда, умолчал о таком персонаже! Кто он, чёрт побери? Чем занимается?
Явно раздосадованное тоном этого вопроса раздумье.
- Не знаю даже с чего начать. – Без удовольствия растягивал свой ответ Вясщезлов. - В двух словах, он подопытный кролик.
И местный Гена, не обнажая зубы, зло заулыбался. Ева Дмитриевна тем временем довела Фёдора Павловича до дверей в туалет и взяла из его рук тёмно-коричневую трость, инкрустированную затейливым орнаментом из блестящих, как стекло, чёрных камней. Опершись на эту трость, Ева Дмитриевна стала похожа на пожилую фею из красочного современного фэнтези-фильма. Ни добрую, ни злую, а себе на уме. Рыжову показалось, что она с вызовом смотрит из дальнего угла холла в их сторону и пытается прочесть по губам, что рассказывает про неё Гена-местный Гене-московскому.
- Ты знаешь, я его серьёзно не воспринимаю. Может, я поэтому и забыл про него. Я ничего не умалчивал. Ну, повезло чуваку когда-то, и что из этого теперь? Сейчас это совершенно без оснований самовлюблённая развалина, не упускающая случая подначить тебя, напомнить тебе, что ты потомственный гопник и всё такое. А сам-то он кто? Что сделал? Чего добился? Если бы не транснациональные фармацевтические компании, изучающие его состояние, давно бы Ева Дмитриевна упекла его в сумасшедший дом. А ведь ему там самое место. С ним нормальные люди здороваться стесняются. Ты бы слышал, какой бред он иногда несёт. Например, тот костыль, который сейчас держит Ева Дмитриевна, с его слов, сделан из магического посоха верховного танзанийского шамана, поднимавшегося вместе с ним на Килиманджаро за обсидианом. А?
- Получается, только что ты вёл себя как ненормальный?
Вясщезлов тяжело вздохнув, заиграл желваками. Он злился.
- Мне искренне жаль Еву Дмитриевну. Прекрасная женщина, прекрасный человек. Она настоящая миллионерша, а не этот хипстер. Она сводная сестра пред-предпоследнего украинского президента.
В глазах Рыжова читалось недоверие.
- Ну и страсти у вас тут.
- Представь себе… И мне кажется, тебе пора уже билеты брать. Девчонкам сдачу дают.
Рассматривая купленные билеты, молодые люди отошли от окошка подальше. Фёдора Павловича видно не было. Ева Дмитриевна оставалась на месте и продолжала мерить их всё тем же взглядом. И москвич, произнеся несколько следующих слов, буквально почувствовал его у себя на губах.
- Миллионерша и миллионер не поручают кому-то купить билеты онлайн, а сами едут за ними в кассы? Как-то не вяжется.
И подумал: «а ведь и правда читает по губам».
- Даже очень богатым людям тяжело расставаться с многолетними привычками, - отвечал Гена-местный, глядя, как Ева Дмитриевна достала носовой платок и высморкалась, - рублёвыми миллионерами сейчас никого не удивишь, инфляция. А миллионерша, пусть она и долларовая, но заочная. Нагрел её братец ещё в свои лучшие времена, нагрел примерно на половину причитавшегося ей. Правда, обещал постепенно вернуть. И, похоже, возвращает.
Отвернувшись от Евы Дмитриевны, Рыжов спросил у местного Гены:
- А вторая половина?
- А вторую половину национализировала ДНР, по её словам. И она, кстати, не сильно упиралась. Не видела выгоды в обветшалой советской недвижимости.
- Гена, только без обид, - всё так же стоя спиной к пожилой фее, продолжал разговор москвич, - откуда тебе известны такие детали? Это же кем надо быть? Её душеприказчиком или сыном или просто сверх меры талантливым фантазёром?
О том, что ещё можно было быть её любовником, Рыжов говорить не стал. Но Гене-местному и без этого хватило. Особенно болезненным оказался камень о возможной фантазии.
- Я говорю с её слов.
Беседа постепенно переходила допустимый уровень громкости.
- Не ожидал я, Гена, от тебя такого вопроса. Или ты считаешь себя единственной акулой в интернет-океане?
- Вы ссоритесь, мальчики?
Фёдор Павлович и Ева Дмитриевна смотрели на молодых людей с укором.
«С облегчением!» - чуть было не вырвалось у Поповича.
- Ну что вы, просто заговорили о политике.
Завершить свой диалог мальчики смогут только вечером, на веранде у Вясщезловых, без участия в этот раз отца Андрея. Когда Рыжов уже раскается во взрыве своих эмоций. Когда вспомнит, что у местного Гены, по всей вероятности, очень хорошая память. А пока по приглашению Фёдора Павловича просторный таксомотор, почему-то с питерскими номерами, отвезёт их к нему в гости в скромный загородный особняк.
Перед тем, как усесться в салоне, блогер, указывая Поповичу глазами на Фёдора Павловича, успеет спросить:
- Как его фамилия?
- Карачагов.
Объёмный процесс
Как трудно, подчас почти невозможно бывает поверить и согласиться с очевидным для всех окружающих фактом. С самого рождения, всю предыдущую жизнь, все её девятнадцать лет тебе необъяснимо везло, любые преграды, встававшие на твоём пути, рушились сами, все твои стрелы попадали в цель, все моря были тебе по колено. Столько причин для гордости, столько причин для смелости. Родина, семья, друзья. Бокс. Победы в спорах и в спартакиадах, победы на общешкольных олимпиадах по математике, золотая медаль. Практически за красивые глаза, одни пятёрки на экзаменах в ВУЗ. Отсрочка от армии. От родителей, которые не вылезают из загранкомандировок, подарок за подарком. Дед уже написал доверенность на свою «Ниву». За следующим поворотом будет любовь. Безоблачное будущее. Большие надежды. Самое время расписывать план жизни. И вдруг в одно прекрасное солнечное утро такой нелепый и малопонятный диагноз: объёмный процесс головного мозга и что-то там про турецкое седло.
Врачи сетовали, что нельзя отмотать время назад хотя бы на год, до беспричинной тошноты, до судорог, до чёрных пятен в глазах и с каждым днём всё нарастающего шума.
Рыжов знал, но вида не подал. Только спросил, не поднимая глаз:
- Красный угол разобрал?
- Нет. Все иконы на месте. Только теперь лампады перед ними не горят, и никто не молится.
И Лиля с упоением продолжила говорить. Рыжов изредка вставлял уточняющие вопросы. Она рассказала, что в процессе оцифровки архивов нашла записи деда об оптимальном соотношении хвойных и широколиственных пород в городах лесостепной полосы. Соотношение он высчитал сам. Хвойных должно быть больше. Кроме этого, нашла подробный журнал наблюдений за состоянием зелёных насаждений Злакограда в шестидесятых годах. Внимание привлекла запись об очень редкой кустарниковой форме дуба, привезённой из горных уездов Китая. На это растение у деда были особенные планы. Он высадил с полсотни таких саженцев на площади Победы. В ещё одной записи дед упоминал о каком-то губительном поветрии, длившемся не менее трёх лет и вызывавшем у широколиственных деревьев ранний листопад, сворачиваемость листьев и снижение плодовитости. Пострадало каждое десятое дерево. Половина из инфицированных растений на следующий год не зазеленела. Дед высказал предположение о вирусной природе этой заразы и о необходимости дальнейших наблюдений.
Лиля привела эти работы деда в относительный порядок и познакомила с ними отца. Акаций Акациевич так заинтересовался, что перешагнул через себя и первый раз в жизни читал не бумажную книгу или рукопись, а её электронное отражение с экрана компьютера. Сравнивал себя с Персеем. Потом Лиля стала замечать, что отец увлёкся пешими прогулками по городу и окрест по несколько часов каждый погожий день. Попович несколько раз озабоченно интересовался, что Акаций Акациевич делал вчера или позавчера в пригородной лесополосе?
- Подонок. Если бы он не помогал доставать маме наркотики, когда она умирала, я за такие подозрения разорвала бы с ним знакомство.
- А Попович откуда узнавал?
- Ты ещё не понял? У него здесь везде свои глаза и уши.
Гена насторожился.
- Так, значит, он и о том, что я поменял билет, может знать?
- Не сомневаюсь.
* * *
- Городом Злакоградом наше местечко стало только с началом целинной кампании. Академик Лысенко был крёстным отцом. Хвалил здешние почвы и обещал Хрущёву засеять их пятиколосной пшеницей. А до этого к маленькому полустанку на транссибирской магистрали жалось село Злокачево. Колхоз в три сотни дворов, маленькая школа, сельсовет, клуб, маленькая заброшенная церквушка и маленькая, при железной дороге, пивнушка. Отец успел застать эту пастораль. А я вырос уже пусть в небольшом, но городе. От Злокачева одна церквушка и осталась.
- Это та, что недалеко от вокзала? Я про себя ещё отметил, откуда посреди города, в котором нет построек старше семидесяти лет, такая старина с шатровой колокольней. Подумал ещё: может, это новодел от новых русских из девяностых?
Рыжов вспоминал свой разговор с Акацием Акациевичем, который так ничем и не закончился. И пытался понять, почему, в чём была его ошибка, где он дал промах? Ведь сначала старик был даже заинтересован и словоохотлив. После чего он сник? Неужели после объяснения того, как количество просмотров переходит в качество рекламных выплат. Похоже, именно так. Рыжов тёр лоб. И что здесь безнравственного? Что здесь аморального? Что могло оттолкнуть Пулиопулоса?
Лиля, расчёсывавшая перед зеркалом свои роскошные волосы, неожиданно сказала:
- Мне очень к лицу будет твоя фамилия.
Гена приподнялся на локте. Их взгляды встретились в зазеркалье, и, если бы стекло треснуло от столкновения одного о другой, ни он, ни она не удивились бы этому.
Магический посох
Старик, разочарованно пожав плечами, неожиданно тихо ответил, почти прошамкал:
- Может быть. Может быть.
В который уже раз Рыжов непроизвольно возвращался к некоторым деталям своего разговора с Акацием Акациевичем, томился ими, как вдруг услышал у себя над ухом:
- Фёдор Павлович, мы! Мы крайние! Какая удача видеть вас!
Попович расшаркивался перед пожилым равнодушным хипстером, заросшим сединой, в длинном вытертом коттоновом сюртуке и в джонленноновских очках. Сквозняк, гулявший по железнодорожным кассам, шевелил время от времени его пышные чёрно-белые бакенбарды. Не менее кинематографичной была и выбивавшаяся из-под его цветной рубашки буйная растительность на груди. Победно опираясь на необычно толстую трость и не говоря ни слова, хипстер протянул Вясщезлову вялую руку.
Его спутница, примерно тех же пятидесяти с небольшим лет, не потерявшая в чертах лица намёк на былую исключительную красоту, заметно оживилась, увидев Гену, и заулыбалась.
- Добрый день, Ева Дмитриевна. Как вам идёт ваша новая причёска, какой шарм!
Попович картинно поцеловал её пальцы и восторженно спросил, не отрывая взгляда от её ногтей:
- Сколько же вы платите за эту красоту, Ева Дмитриевна? Это же работа настоящего художника, это же…. Анри Матисс, ни дать ни взять!
В улыбке Евы Дмитриевны блеснула едва заметная ирония, но ей нравился Геночка, и, жеманно освободив свои пальцы из его руки, она благосклонно ответила:
- Пустяки.
Услышав слова Поповича, Фёдор Павлович усмехнулся. Он прекрасно помнил, что Вясщезлов-младший именно от него впервые услышал имя этого позабытого французского живописца. Года полтора назад он рассказывал Гене, как швейцарский таможенник вынаблюдал, в смысле, самочинно выследил группу контрабандистов в аэропорту Лозанны. Начальство подняло его на смех, хотя и поблагодарило за бдительность. Тогда он по собственной инициативе, досматривая багаж самого молодого участника той шайки, практически ещё подростка, гениально передергивая карты и блефуя, прижал его к стенке. Напугал всеми возможными карами и добился признания в незаконном перемещении детских рисунков Анри Матисса.
- Мы даже не до конца уверены, его ли это рисунки или других детей.
Подозреваемый в контрабанде трясся, как осиновый лист, и таможенник пропустил мимо ушей его последнее замечание. Испепеляя тинейджера своим насмешливым проницательным взглядом, страж границы сказал, что полицейские, вероятно, уже на подходе.
- У тебя ещё есть возможность, как у любого свободного человека, сходить в туалет без конвоя. Последний раз, вероятно.
Так таможенник из аэропорта в Лозанне стал обладателем дюжины детских рисунков Анри Матисса, подтвердить подлинность которых не взялась ни одна экспертиза. Прежний обладатель детских шедевров конца XIX-го века или кто-то из того преступного сообщества знать о себе не давали.
Фёдор Павлович и Ева Дмитриевна снимали в Лозанне прекрасные апартаменты с видом на горы в семейной гостинице, принадлежавшей матери того таможенника. Часто виделись с ним. Несколько раз хорошо выпивали. Фёдор Павлович ещё сомневался, стоит ли принимать от него такой двусмысленный подарок. А не задержат ли и меня в том же аэропорту? В конце концов, авось и жадность взяли верх.
Не случись этой истории, вряд ли Гена Вясщезлов знал бы теперь о Анри Матиссе. Фёдор Павлович полвечера потратил когда-то на её изложение. И поскольку Гена не пил совершенно, на протяжении всего рассказа роскошный порто для гостей с Фёдором Павловичем потягивала тем вечером Ева Дмитриевна.
- Позвольте познакомить вас с моим московским другом.
Попович протянул руку в направлении Гены-блогера.
Старики уже и сами с любопытством разглядывали стоявшего в сторонке молодого человека, очарованного, как казалось Еве Дмитриевне, ими. Рыжов и правда был подсвечен доброжелательной улыбкой, но какой-то неоднозначной. Хипстер, задумавшись, нахмурил брови, пожевал губами воздух и только теперь подал свой голос, проскрипев:
- Хай, Руфулос!
- Геннадий Рыжов, на самом деле. Очень рад.
- Вот почему Ры, понятно, Рыжов.
- Ох! Я тоже ваша поклонница, - поспешила оторваться от местного Гены Ева Дмитриевна, - извините, что сразу не узнала. Вы в своих передачах так редко бываете в кадре. Но по голосу я всё равно бы догадалась. Неповторимый тембр. Вы так аппетитно выговаривали: «галушки, горилка»! Я выросла в Донецке. Вы показывали панораму вокруг моего дома, от которого осталась одна колонна. Какая жалость…
Понеслось.
Очередь продвигалась быстро, но Рыжов и Фёдор Павлович успеют заинтересовать друг друга настолько, что с удовольствием договорятся взять билеты до Москвы в одно купе. Попович одним ухом слушал их, другим Еву Дмитриевну.
- Не будет никакой войны, у меня точные сведения.
Когда до кассы оставались две русые головы, одна кудрявая, вторая прямоволосая, глаза Фёдора Павловича вдруг округлились. Он сунул в руки Руфулоса два паспорта и две пятитысячные купюры и вцепился в руку Евы Дмитриевны.
- Ева, нам нужно в туалет.
Как заботливо, как бережно она повела его через холл. Как нежно шептала ему на ухо: «Потерпи». Вероятно, так ангелы держат под локоть канатоходцев. Гену-московского тронула эта сцена. Из оцепенения его опять вывел Гена-местный.
- С ним такое бывает.
- Кто это? Местный Монте-Кристо?
- Ну, это слишком, - ухмыляясь, продолжал Попович, - хотя, конечно, Фёдор Павлович побогаче нас будет. Человек, переживший чудо, как он сам про себя говорит. Причём такое чудо, что не дай Бог никому.
Блогер с негодованием смотрел на Гену-местного. Проблематика чуда, его природа и культура, его физика и метафизика, по мнению Рыжова, были единственной темой, о которую стоило бесконечно ломать копья.
- И ты, рассказывая мне об интеллектуальных достопримечательностях Злакограда, умолчал о таком персонаже! Кто он, чёрт побери? Чем занимается?
Явно раздосадованное тоном этого вопроса раздумье.
- Не знаю даже с чего начать. – Без удовольствия растягивал свой ответ Вясщезлов. - В двух словах, он подопытный кролик.
И местный Гена, не обнажая зубы, зло заулыбался. Ева Дмитриевна тем временем довела Фёдора Павловича до дверей в туалет и взяла из его рук тёмно-коричневую трость, инкрустированную затейливым орнаментом из блестящих, как стекло, чёрных камней. Опершись на эту трость, Ева Дмитриевна стала похожа на пожилую фею из красочного современного фэнтези-фильма. Ни добрую, ни злую, а себе на уме. Рыжову показалось, что она с вызовом смотрит из дальнего угла холла в их сторону и пытается прочесть по губам, что рассказывает про неё Гена-местный Гене-московскому.
- Ты знаешь, я его серьёзно не воспринимаю. Может, я поэтому и забыл про него. Я ничего не умалчивал. Ну, повезло чуваку когда-то, и что из этого теперь? Сейчас это совершенно без оснований самовлюблённая развалина, не упускающая случая подначить тебя, напомнить тебе, что ты потомственный гопник и всё такое. А сам-то он кто? Что сделал? Чего добился? Если бы не транснациональные фармацевтические компании, изучающие его состояние, давно бы Ева Дмитриевна упекла его в сумасшедший дом. А ведь ему там самое место. С ним нормальные люди здороваться стесняются. Ты бы слышал, какой бред он иногда несёт. Например, тот костыль, который сейчас держит Ева Дмитриевна, с его слов, сделан из магического посоха верховного танзанийского шамана, поднимавшегося вместе с ним на Килиманджаро за обсидианом. А?
- Получается, только что ты вёл себя как ненормальный?
Вясщезлов тяжело вздохнув, заиграл желваками. Он злился.
- Мне искренне жаль Еву Дмитриевну. Прекрасная женщина, прекрасный человек. Она настоящая миллионерша, а не этот хипстер. Она сводная сестра пред-предпоследнего украинского президента.
В глазах Рыжова читалось недоверие.
- Ну и страсти у вас тут.
- Представь себе… И мне кажется, тебе пора уже билеты брать. Девчонкам сдачу дают.
Рассматривая купленные билеты, молодые люди отошли от окошка подальше. Фёдора Павловича видно не было. Ева Дмитриевна оставалась на месте и продолжала мерить их всё тем же взглядом. И москвич, произнеся несколько следующих слов, буквально почувствовал его у себя на губах.
- Миллионерша и миллионер не поручают кому-то купить билеты онлайн, а сами едут за ними в кассы? Как-то не вяжется.
И подумал: «а ведь и правда читает по губам».
- Даже очень богатым людям тяжело расставаться с многолетними привычками, - отвечал Гена-местный, глядя, как Ева Дмитриевна достала носовой платок и высморкалась, - рублёвыми миллионерами сейчас никого не удивишь, инфляция. А миллионерша, пусть она и долларовая, но заочная. Нагрел её братец ещё в свои лучшие времена, нагрел примерно на половину причитавшегося ей. Правда, обещал постепенно вернуть. И, похоже, возвращает.
Отвернувшись от Евы Дмитриевны, Рыжов спросил у местного Гены:
- А вторая половина?
- А вторую половину национализировала ДНР, по её словам. И она, кстати, не сильно упиралась. Не видела выгоды в обветшалой советской недвижимости.
- Гена, только без обид, - всё так же стоя спиной к пожилой фее, продолжал разговор москвич, - откуда тебе известны такие детали? Это же кем надо быть? Её душеприказчиком или сыном или просто сверх меры талантливым фантазёром?
О том, что ещё можно было быть её любовником, Рыжов говорить не стал. Но Гене-местному и без этого хватило. Особенно болезненным оказался камень о возможной фантазии.
- Я говорю с её слов.
Беседа постепенно переходила допустимый уровень громкости.
- Не ожидал я, Гена, от тебя такого вопроса. Или ты считаешь себя единственной акулой в интернет-океане?
- Вы ссоритесь, мальчики?
Фёдор Павлович и Ева Дмитриевна смотрели на молодых людей с укором.
«С облегчением!» - чуть было не вырвалось у Поповича.
- Ну что вы, просто заговорили о политике.
Завершить свой диалог мальчики смогут только вечером, на веранде у Вясщезловых, без участия в этот раз отца Андрея. Когда Рыжов уже раскается во взрыве своих эмоций. Когда вспомнит, что у местного Гены, по всей вероятности, очень хорошая память. А пока по приглашению Фёдора Павловича просторный таксомотор, почему-то с питерскими номерами, отвезёт их к нему в гости в скромный загородный особняк.
Перед тем, как усесться в салоне, блогер, указывая Поповичу глазами на Фёдора Павловича, успеет спросить:
- Как его фамилия?
- Карачагов.
Объёмный процесс
Как трудно, подчас почти невозможно бывает поверить и согласиться с очевидным для всех окружающих фактом. С самого рождения, всю предыдущую жизнь, все её девятнадцать лет тебе необъяснимо везло, любые преграды, встававшие на твоём пути, рушились сами, все твои стрелы попадали в цель, все моря были тебе по колено. Столько причин для гордости, столько причин для смелости. Родина, семья, друзья. Бокс. Победы в спорах и в спартакиадах, победы на общешкольных олимпиадах по математике, золотая медаль. Практически за красивые глаза, одни пятёрки на экзаменах в ВУЗ. Отсрочка от армии. От родителей, которые не вылезают из загранкомандировок, подарок за подарком. Дед уже написал доверенность на свою «Ниву». За следующим поворотом будет любовь. Безоблачное будущее. Большие надежды. Самое время расписывать план жизни. И вдруг в одно прекрасное солнечное утро такой нелепый и малопонятный диагноз: объёмный процесс головного мозга и что-то там про турецкое седло.
Врачи сетовали, что нельзя отмотать время назад хотя бы на год, до беспричинной тошноты, до судорог, до чёрных пятен в глазах и с каждым днём всё нарастающего шума.
