Сука
Заперлась в ванной. Кровь по рукам. Зачем? Кто-то орет за стеной. Достали. Боже, как все достало. В ночь на улицу. К тишине. Когда все уже дома, никто не бродит по тротуарам. Так спокойней. Одиночество под кожу, прописываясь иероглифами изнутри. Понимаешь меня? Вряд ли. Когда срывает крышу до мозга, до костей. Когда в одежде чувствуешь себя незащищенным, а без неё свободным. Когда греешь руки, а они мерзнут. Когда кричишь, а ответить некому. Понимаешь меня?
Думаешь, что ночь спрячет, приютит. Бред. Поставит лицом к лицу с собой и скажет – ты азм. Не надо думать, что ты сильнее. Не обманывай себя. Ведь все мы люди, а ты человек. И я... И одиночество душит нас одинаково.
Она пришла не спрося, не предупредив даже, по каким приметам и признакам распознать. Пришла, довольная такая, типа встречайте. Спрашиваю:
–Ты кто?
Улыбается:
– Не узнала?
–Откуда знать? Смешная.
Села на пианино, ноги свесила, болтает.
–Че приперлась? – говорю.
–Без ЗОВА не прихожу. Звала, значит. Ночами, отчаянно. В подушку горлом, чтоб не слышал никто. А я слышу. Всегда. Тех, кто зовёт.
–Ну, пойдём, что ли чай пить? Раз приперлась. – Зыркнула недобро.
Рассмеялась мило, почти по-детски, а глаза то взрослые, мудрые.
–Славно поешь, - говорит,- только слышу, как сердце дрожит. Отчего бы? Одиноко оно.
–Нашлась мне тут, психоаналитчица. Пей, давай да проваливай!
–А я тут жить буду. Миленько у тебя, уютно.
И вплелась, вжилась незваная. Словно в доме родном. Милая сначала, вся такая трогательная. А потом, как зверь. И живёт теперь... Во мне. Дышит, ворочается. Растёт. Выгрызая место для себя. Злится, кусается, в грудную клетку скребется, сука такая. А я все думаю: пережить или задушить тварь? Как решусь вроде, улыбается, свято так, солнечно. И нога не поднимается на горло себе наступить. Живи, зверюга, живи... Только нервы не трогай оголенные, на струны когти накрашенные не клади. Потерплю тебя ещё немного.
Думала, у любви другое лицо – купидончика кучерявого, со стрелами и улыбкой доброй. Моя же – другая: больная вся, странная, переменчивая. То ластится цветком нежным, то кости глодает, то душу с изнанки напоказ - и в клочья. Сука! Не звала ведь...
Но очень рада, что пришла...
Заперлась в ванной. Кровь по рукам. Зачем? Кто-то орет за стеной. Достали. Боже, как все достало. В ночь на улицу. К тишине. Когда все уже дома, никто не бродит по тротуарам. Так спокойней. Одиночество под кожу, прописываясь иероглифами изнутри. Понимаешь меня? Вряд ли. Когда срывает крышу до мозга, до костей. Когда в одежде чувствуешь себя незащищенным, а без неё свободным. Когда греешь руки, а они мерзнут. Когда кричишь, а ответить некому. Понимаешь меня?
Думаешь, что ночь спрячет, приютит. Бред. Поставит лицом к лицу с собой и скажет – ты азм. Не надо думать, что ты сильнее. Не обманывай себя. Ведь все мы люди, а ты человек. И я... И одиночество душит нас одинаково.
Она пришла не спрося, не предупредив даже, по каким приметам и признакам распознать. Пришла, довольная такая, типа встречайте. Спрашиваю:
–Ты кто?
Улыбается:
– Не узнала?
–Откуда знать? Смешная.
Села на пианино, ноги свесила, болтает.
–Че приперлась? – говорю.
–Без ЗОВА не прихожу. Звала, значит. Ночами, отчаянно. В подушку горлом, чтоб не слышал никто. А я слышу. Всегда. Тех, кто зовёт.
–Ну, пойдём, что ли чай пить? Раз приперлась. – Зыркнула недобро.
Рассмеялась мило, почти по-детски, а глаза то взрослые, мудрые.
–Славно поешь, - говорит,- только слышу, как сердце дрожит. Отчего бы? Одиноко оно.
–Нашлась мне тут, психоаналитчица. Пей, давай да проваливай!
–А я тут жить буду. Миленько у тебя, уютно.
И вплелась, вжилась незваная. Словно в доме родном. Милая сначала, вся такая трогательная. А потом, как зверь. И живёт теперь... Во мне. Дышит, ворочается. Растёт. Выгрызая место для себя. Злится, кусается, в грудную клетку скребется, сука такая. А я все думаю: пережить или задушить тварь? Как решусь вроде, улыбается, свято так, солнечно. И нога не поднимается на горло себе наступить. Живи, зверюга, живи... Только нервы не трогай оголенные, на струны когти накрашенные не клади. Потерплю тебя ещё немного.
Думала, у любви другое лицо – купидончика кучерявого, со стрелами и улыбкой доброй. Моя же – другая: больная вся, странная, переменчивая. То ластится цветком нежным, то кости глодает, то душу с изнанки напоказ - и в клочья. Сука! Не звала ведь...
Но очень рада, что пришла...
