Она выпрямилась. Поправила мех. — Мы тебя не любили, Нинон. Мы тебя терпели. А потом я поняла, что терпеть больше не хочу. — Извините, — сказал я. Слезы текли по щекам, падая на пыль. — Что я был бременем. Что я родился. — Вот именно, — она кивнула. — И сейчас у меня новая жизнь. Золотая. А ты... ты просто мусор, который вынесло на берег.
Она повернулась, чтобы уйти. Я сидел на коленях. Мои руки лежали на асфальте. Они были сильными. Они могли раздавить камень. Но они не могли удержать её. — Мама, — позвал я. Она остановилась. Не обернулась. — Больше никогда не заикайся обо мне, уебок отсталый, — бросила она через плечо.
И ушла. Растворилась в потоке людей. Золотая шуба мелькнула и исчезла за углом. Я остался сидеть. Ребра ныли. Но внутри было пусто. Миф рухнул. Кассы не было. Очереди не было. Было просто предательство. — Извините, — сказал я асфальту. — Что я лежу на вас. Что перекрываю проход.
Я поднялся. Ноги дрожали. Посмотрел на свои руки. Предплечья пульсировали. Вены вздулись, реагируя на стресс. Они были живыми. Они были стальными. — Вы слышали? — спросил я их. Они молчали. Но они сжались в кулаки. Отец бил по ним, чтобы я помнил боль. Мать пнула меня, чтобы я помнил свое место. Но руки... Руки помнили только силу.
Я пошел обратно домой. Люди шарахались от меня. Видимо, у меня было странное лицо. Или они чувствовали запах горя. — Извините, — говорил я каждому, кто смотрел на меня слишком долго. — Отстань, псих, — шипели в ответ. — Извините, — отвечал я.
Дома я закрыл дверь. Точнее, попытался. Двери не было. Только проем. — Извините, — сказал я проему. — Что я без двери. Я сел на диван. В шаблоне моей жизни была дыра. Большая, черная дыра там, где должно было быть масло и молоко. Но у меня были руки. Я взял подушку. — Ты меня не бросишь? — спросил я её. Подушка молчала. — Извините, — сказал я. — Что я спрашиваю глупости.
Я начал мять её. Я давил так, что перья хрустели. Я вкладывал в этот хват всю боль от удара каблуком. Всю боль от слов «уебок отсталый». Ткань сопротивлялась. Потом начала сдаваться. — Вот так, — шептал я. — Ты хотя бы настоящая. Мать была ненастоящей. Она была золотым фантиком. Отец был ненастоящим. Он был тенью. Только боль была настоящей. И только мышцы были настоящими.
Я лег на спину. Положил руки на грудь. — Золотой переворот, — сказал я потолку. — Она перевернула мой мир. Но я удержу его. Моими руками. Моими канатами. Я закрыл глаза. Завтра я пойду на стройку again. Я буду таскать кирпичи. Но теперь я буду знать, зачем. Не чтобы мама вернулась. А чтобы я смог удержать этот мир, когда он попытается сбросить меня. Как она сбросила меня.
— Извините, — сказал я темноте. — Что я все еще здесь. Темнота не ответила. Но мои предплечья сжались. Готовые к новому удару. Готовые к новому весу. Готовые к тому, что любви не будет. Будет только хват. Вечный хват.
Глава 14. Пустота и Ветер
Я проснулся не от боли. Боль стала фоном, как шум холодильника. Я проснулся от тишины внутри. Подошел к зеркалу. Осколок, приклеенный скотчем к стене, отражал мое лицо. Пятьдесят килограммов. Сто семьдесят сантиметров. Красно-черные волосы слиплись от пота. Но глаза... В карих глазах не было больше страха. Не было надежды. Не было мольбы. Там была пустота. И холодная ярость. Такая ярость, от которой замерзает кровь в венах, но мышцы становятся тверже алмаза. — Извините, — сказал я своему отражению. — Что я посмотрел на вас так долго. Отражение не ответило. Оно знало, что сегодня начнется что-то другое.
В шаблоне моей жизни была дыра. Мать сказала правду. Кассы не было. Масла не было. Было только предательство. Но у меня были руки. И у меня был план. — Сегодня я стану монстром, — прошептал я в пустоту комнаты. — Извините, мир. Что я становлюсь опасным.
Я вышел на улицу. Было рано. Солнце только вставало, бледное и неуверенное. Я начал свой ритуал. Не выборочно. Всё. Каждый день. Без отдыха. Без жалости.
Пункт первый: Ветер. Я вышел на поле за городом. Ветер дул слабо, лениво. — Извините, — сказал я воздуху. — Что я буду бить вас. Я начал бить. Прямые удары. Хуки. Апперкоты. Не кулаками. Предплечьями. Ребрами ладоней. Я бил так быстро, что воздух не успевал обтекать руки. Свист. Сначала тихий. Потом громче. — Быстрее, — шептал я. Я бил ветер, пока он не засвистел. Высокий, пронзительный звук, будто воздух резали ножом. — Извините, — сказал я ветру. — Что вы закричали. Ветер утих. Он боялся моих рук.
Пункт второй: Деревья. Я побежал в лесополосу. Нашел старые сосны. Кора шершавая, ветки сухие. — Извините, — сказал я деревьям. — Что я буду лазать по вам. Я прыгнул. Ухватился за ствол. Мои пальцы впились в кору, как когти. Предплечья сработали мгновенно. Я подтянулся. Не как человек. Как обезьяна. Ноги обхватили ствол. Руки перехватывали выше. Я лез вверх. Быстро. Бешено. Ветки хлестали по лицу. Кровь текла из царапин. — Извините, — сказал я сосне. — Что я царапаю вас. Я добрался до вершины. Сидел на ветке, глядя на город внизу. — Теперь прыжок, — сказал я.
Пункт третий: Прыжки. Рядом росло другое дерево. Расстояние — три метра. — Извините, — сказал я гравитации. — Что я игнорирую вас. Я разбежался по ветке. Прыгнул. Воздух пронесся мимо. Мои руки вытянулись вперед, хватаясь за ствол соседнего дерева. Удар. Ветки затрещали. Я удержался. Только за счет хвата. Пальцы вросли в кору. — Хорошо, — сказал я. — Еще. Я прыгал с дерева на дерево. Как обезьяна. Как демон. Мои предплечья горели. Сухожилия звенели. Но я не падал. Канаты держали.
Днем я пришел в универ. Я не переодевался в форму. Я был в том, в чем тренировался. Грязный, в царапинах, с ветками в волосах. Студенты шептались. — Смотрите, он как бомж. — Он вообще живой? Я шел по коридору. — Извините, — говорил я каждому, кто смотрел на меня. — Что я грязный. Что я пугаю вас. Валерий Петрович встретил меня у входа в зал. — Офгосев, ты куда собрался? На пару? — Извините, — сказал я. — Я просто прохожу. — Ты воняешь лесом и потом. — Извините, — ответил я. — Что я пахну.
Я сел на парту. Достал книгу. Перевернул вверх ногами. Читал. Глаза бегали. Мозг варился. Но внутри была тишина. Холодная ярость не давала эмоциям выйти наружу. Мать сказала: «Уебок отсталый». Я повторил это про себя. — Да, — подумал я. — Отсталый. Потому что я человек. А теперь я нет.
Вечером я продолжил. Пункт четвертый: Кипяток и Лед. Ванна. Вода почти кипела. Я сидел в ней, пока кожа не стала красной. Потом душ. Ледяной. Потом перец. Я съел три стручка. Не жуя. — Извините, — сказал я желудку. — Что я жгу вас.
Пункт пятый: Стена. Я смотрел на стену в комнате. — Трескайся, — сказал я. Я не моргал час. Трещина стала длиннее. Я видел это. — Извините, — сказал я штукатурке. — Что я вижу вас насквозь.
Пункт шестой: Подушка и Одеяло. Я лег на пол. — Сжимайте, — сказал я тканям. Я обминал их. Они сопротивлялись. Мне казалось, они шепчут: «Мы не хотим тебя душить. Мы боимся твоих рук». — Извините, — сказал я им. — Что я слишком сильный.
Пункт седьмой: Кирпичи и Фрукты. Я нашел старый кирпич на улице. Сжал одной рукой. Он крошился. Пыль сыпалась на пол. — Извините, — сказал я кирпичу. — Что вы были хрупким. Я взял яблоко. Сжал. Оно превратилось в пюре в моей ладони. — Извините, — сказал я яблоку.
Ночь. Я стоял на балконе. Город спал. Огни горели. Мои предплечья пульсировали в темноте. Они стали огромными. Диспропорциональными. Бицепсы были маленькими. Грудь впалой. Но руки... Руки были как у гориллы. Как у машины. Вены обвились вокруг костей, как змеи. — Вы готовые? — спросил я их. Они дрогнули. — Да, — ответила тишина.
Я вспомнил мать. Золотая шуба. Каблук в ребрах. «Больше никогда не заикайся обо мне». — Я не заикаюсь, — сказал я??у. — Я делаю. Я стал монстром. Как она и хотела. Только этот монстр не нужен ей. Этот монстр нужен мне. Чтобы удержать этот мир. Чтобы он не рассыпался в руках.
Я лег спать. Без одеяла. Оно боялось меня. Я закрыл глаза. В темноте я видел только свои руки. Они светились холодным стальным светом. Завтра я повторю всё снова. Ветер. Деревья. Кирпичи. Стена. Каждый день. Пока я не стану абсолютным. Пока я не стану тем, кто не извиняется. Но пока... — Извините, — сказал я сну. — Что я буду спать мало.
Я уснул. И мои руки продолжали сжиматься во сне. Ловя ветер. Ловая ветки. Ловая время. Монстр проснулся. И он был голоден. Но не до еды. До силы. До той силы, которая может остановить кассу. Даже если кассы не существует. Я создам её. Своими руками. Своими канатами. Своей холодной яростью.
Глава 15. Год Пустоты и Метаморфоза
Прошел год. Триста шестьдесят пять дней ада. Триста шестьдесят пять дней безумия. Я стоял перед зеркалом. Точнее, перед тем, что от него осталось. Несколько осколков, склеенных скотчем в единую мозаику. Я смотрел на отражение и не узнавал его. Мне был двадцать один год. Но в зеркале смотрело что-то древнее. Рост. Я измерил себя вчера. Сто восемьдесят сантиметров. Десять сантиметров за год. Кости хрустели по ночам, вытягиваясь, словно дерево, которое слишком быстро тянется к солнцу. Врач бы сказал, что это невозможно. Но я не ходил к врачам. Я ходил к тракторным колесам. Вес. Семьдесят килограммов. Чистые мышцы. Плотные, как дубовые брусья. Но главное... Предплечья. Они стали огромными. Они обхватывали мои бедра. Вены на них были толщиной с палец. Они переплетались, как змеи в корзине факира. — Извините, — сказал я отражению. — Что вы стали таким страшным.
Этот год был жестью. Я не просто тренировался. Я насиловал реальность. Я помню день, когда я решил, что кирпичи — это слишком легко. Я нашел старый автомобиль на свалке. «Жигули», ржавый остов. — Извините, — сказал я машине. — Что я буду вас толкать. Я запрягся в нее ремнями. И тянул. По грязи. По битому стеклу. До тех пор, пока колеса не провернули лысину на асфальте. Мои ноги выросли от этого. Икры стали как камни. Спина расширилась, превратившись в крылья демона.
Я помню ночь, когда я решил, что ветер — это слишком медленно. Я вышел на крышу высотки во время шторма. — Извините, — сказал я урагану. — Что я буду бить вас сильнее. Я бил предплечьями против ветра. Час. Два. Кожа лопалась. Кровь замерзала на костяшках. Но я пробил воздушную стену. Я почувствовал сопротивление воздуха как твердую материю. Мои плечи расширились от этого сопротивления.
Я помню реку зимой. Лед был тонким. Я плавал под ним. — Извините, — сказал я воде. — Что я теплый. Я толкал перед собой бревно. Подо льдом. Задерживал дыхание на десять минут. Мои легкие расширились. Грудная клетка стала бочкой. Но руки... Руки стали стальными канатами.
Я ел землю. Чтобы привыкнуть к тяжести. Я спал стоя. Чтобы ноги привыкли к нагрузке. Я читал книги в темноте. На ощупь. Чтобы пальцы стали чувствительнее, чем глаза. Я извинялся перед каждым камнем, который поднимал. — Извините, — шептал я граниту. — Что я поднимаю вас выше, чем вы заслуживаете.
И тело отвечало. Оно росло. Оно менялось. Оно мутировало под давлением моей воли. Десять сантиметров роста. Двадцать килограммов мяса. Я стал монстром. Как и хотела мать. «Уебок отсталый», — сказала она. Теперь я был уебком продвинутым.
Я вышел из комнаты. Дверь я наконец починил. Но теперь я не мог пройти в проем, не наклонившись. Дверная коробка стала мне мала. — Извините, — сказал я дверному проему. — Что я вырос. Я спустился по лестнице. Соседи шарахались. Та женщина с запахом капусты прижалась к стене, когда я проходил мимо. — Нинон? — спросила она дрожащим голосом. — Это ты? — Извините, — ответил я. Голос стал ниже. Глубже. Как гул в колодце. — Что я похож на себя. — Ты... ты куда идешь? — В универ, — сказал я. — На учебу. — На какую учебу? — она посмотрела на мои руки. Они свисали ниже колен. — Ты же монстр. — Извините, — сказал я. — Что я пугаю вас.
Я вышел на улицу. Город был тем же. Серым. Грязным. Но я был другим. Я шел по тротуару. Люди расступались. Как вода перед ледоколом. Я чувствовал их страх. Раньше они презирали меня. Теперь они боялись меня. Презрение — это когда ты сверху. Страх — это когда ты снизу. Я поднялся.
В университете было тихо. Я вошел в аудиторию. Пары уже начались. Преподаватель говорил что-то про инфляцию. Все обернулись. Тишина повисла в воздухе, плотная, как свинец. Валерий Петрович стоял у кафедры. Он выглядел маленьким. Раньше он был гигантом. Теперь он был просто человеком. — Офгосев? — спросил он. — Ты где был год? — Извините, — сказал я. — Я тренировался. — Ты... — он посмотрел на мои плечи, которые разорвали рукава рубашки. — Ты что сделал с собой? — Извините, — ответил я. — Я стал сильнее. — Это не нормально, — он сделал шаг назад. — Тебе нужно к врачу. — Извините, — сказал я. — Врачи не лечат силу.
Я сел на парту. Парта затрещала. Дерево не выдержало веса моих мышц. — Извините, — сказал я парте. — Что я тяжелый. Девушки смотрели. Катя тоже была здесь. Она смотрела на мои предплечья. На эти стальные канаты, лежащие на столе. В её глазах не было презрения. Был ужас. И что-то еще. Восхищение? — Нинон, — прошептала она. — Извините, — сказал я ей. — Что я сижу рядом.
Я достал ручку. Нажал на неё. Пластик лопнул. Металл согнулся. — Извините, — сказал я ручке. — Что вы слабая. Я взял карандаш. Начал писать. Бумага рвалась под нажимом. Но я писал. Экономика. Инфляция. Кризис. Слова казались мелкими. Незначительными. Зачем мне это? Чтобы купить масло? Чтобы купить молоко? Чтобы пойти к кассе?
После пар я вышел на крышу. Ветер дул. Я поднял руку. — Извините, — сказал я ветру. — Что я снова буду бить вас. Я ударил. Воздух свистнул. Звук был как от выстрела кнута. Мои мышцы сократились. Под кожей перекатывались бугры. Я был сильным. Реально сильным. Я мог согнуть арматуру. Я мог пробить стену. Я мог остановить поезд. Но я не мог остановить время. Я не мог вернуть мать. Она застряла на кассе навсегда. Или она просто ушла. В любом случае, её там не было.
Я посмотрел на свои руки. — Вы довольны? — спросил я их. Они молчали. Они были готовы к большему. Год назад я был мешком для битья. Теперь я был оружием. Но оружие без цели — это просто металл. — Мне нужно найти кассу, — сказал я небу. — Настоящую кассу. Ту, где пробивают судьбы. Где можно оплатить прошлое. Где можно выкупить мать. Даже если она не хочет. Даже если она назвала меня уебком. Я все равно пойду. Потому что я Нинон Офгосев. Потому что у меня стальные канаты. Потому что я извиняюсь. Но скоро... Скоро я перестану извиняться. Когда я дойду до конца очереди.
Я спустился с крыши. Лифт не поехал со мной. Он испугался моего веса. Я шел пешком. Семнадцать этажей. Ступени крошились под моими ногами. — Извините, — сказал я лестнице. — Что я давлю вас. Я вышел на улицу. Ночь. Фонари горели. Как глаза кассовых аппаратов. Я пошел к супермаркету. Тому самому. Где все началось. Где все закончилось. Где все застряло. — Я иду, мама, — сказал я темноте. — Извините, — добавил я. — Что я иду так быстро.
Ветер свистел вслед. Но я бил его сильнее. И он замолкал. Как и все остальное. Кроме очереди. Очередь была вечной. Но у меня теперь было время. И сила. И мышцы. И пустота в глазах. Я был готов. Год ада закончился. Начался год охоты. На кассу. На правду. На себя.
