– Как ты с этим справляешься? – тихо проговорила она.
Андрей мгновение молчал, затем ответил:
– Плохо. Занимаюсь необдуманным сексом, чтобы заглушить негативные эмоции, – то ли пошутил, то ли серьёзно ответил он. Потом добавил, – Пытаюсь, как могу, раскладывать всё по полочкам в голове, искать логику, объяснения, давлю своё подсознание фактами. Загружаю себя делами до такой степени, чтобы не оставалось времени на раздумья. Самое сложное, это признать, что не справляешься и обратиться за помощью, когда совсем прижмёт.
– Ты обратился? – Вика подняла лицо. Он, наверное, сейчас говорит о возвращении к своему психотерапевту в реабилитационном центре.
– Я ему позвонил. Это уже неплохое начало.
– Я рада. Как прошла твоя… поездка? – поговорил ли ты с умершей матерью, хотелось спросить, но это было бы слишком даже для них.
– Длинно. Не люблю возвращаться домой. Там слишком холодно, дом каменный и его никто не отапливает. Когда он пустой, он и летом напоминает склеп. Я больше времени провёл на кладбище, чем дома. Ограду покрасил, сорняки выполол, занимался всей той ерундой, которая вроде как положена, только вот и мёртвым не нужна и живым не помогает.
Вика вспомнила все рассказы Разумова и Маши о его семье, и её захлестнуло любопытство. Но в то же время она боялась слишком глубоко погружаться в болезненную тему. Андрей перевернулся на спину и закинул одну руку за голову, подняв взгляд куда-то в потолок в раздумьях или воспоминаньях. Вика осторожно забралась ему под вторую руку, обняла и положила голову на плечо. Заглянула в глаза снизу вверх.
– Ты скучаешь по ним?
– Наверное. Но скорей испытываю чувство вины, – Андрей медленно раскрывал перед ней свои тайны, и Вика боялась лишний раз вдохнуть или задать не тот вопрос.
– Почему?
– Мне иногда кажется, что это моя вина. Что будь я рядом в нужный момент, ничего с ними бы не случилось. С отцом я ссорился, сбежал от него насколько мог далеко. А потом оказалось, что слишком.
– Что случилось?
– Он мечтал, чтобы я закончил академию Генштаба и как он протирал штаны в кабинете, пытался вылепить из меня второго себя. Или точней, лучшую версию себя. А я сбежал сначала из академии, а когда отслужил обязаловку, пошёл к ФСБ-шникам в спецотряд надирать задницы террористам. Лишь бы всё наоборот, – Андрей горько усмехнулся, словно сейчас смотрел на всё это как на ошибки бурной молодости. Может, именно так и было.
– Лёша сказал, что вы служили вместе, – вставила Вика, – какое-то время.
– Лёша болтун, – он покачал головой, – но хороший друг. А я не очень.
– Почему?
– Я и его бросил, когда его списали. Только выписали из больницы, как я уже в самолёте сижу.
– Наверное, у тебя были причины, – Вика помнила их, но рассказать о своих знаниях ей не хватало храбрости, ведь узнала она всё это за спиной Андрея и не в самых лучших обстоятельствах.
– Или я просто снова сбрасывал якоря. Да так тщательно, чтобы никто меня обратно зацепить не смог. Разумов хотел, чтобы мы вернулись вместе на службу в ФСБ, а я хотел быть от неё как можно дальше, настолько, что умотал под Дамаск по контракту, зарылся в пустыню, в вонючие палатки и бесконечные дороги под палящим солнцем. Я никому не звонил, не писал, пока первый полугодовой контракт не отмотал и не отправили обратно. Возвращаюсь, а там Лёха следаком устроился, отец полковника получил и ещё больше мне впиливает, что я свою жизнь в унитаз спускаю, и толку из меня никакого не выйдет.
Вика подняла голову и положила подбородок на грудь Андрея, чтобы лучше его видеть. Не хотелось его прерывать, но она начинала беспокоиться.
– Мне так мама вечно говорила, – поделилась она, – что я всё делаю неправильно, что не имею цели в жизни и обречена на нищету и одиночество, – Вика улыбнулась, с нежностью глядя на Андрея и понимая, что теперь и обеспечить себя смогла, и одиночество ей не грозит. Мама ошибалась. Она провела рукой по его груди, успокаивающим жестом, – в итоге она была неправа. Я уверена, что твой отец тоже.
– Он не понимал ничего из того, что я говорил, слишком долго сидел по кабинетам. Когда я пытался ему объяснить, что в настоящих, а не смоделированных боях мир выворачивается наизнанку и становится абсолютно чёрно-белым, он тыкал мне тем, что я неопытный сопляк. – Андрей опять усмехнулся, – а я за один контракт в них больше него участвовал, я в Пальмиру заезжал на броне в том возрасте, котором он библиотеку в академии штурмовал, да девок в столовке. Что он мог понимать? Полковник кабинетных войск и картонных учений.
– Ты снова уехал? – предположила Вика.
– Не сразу. Отгулял отпуск подальше от дома. Нашёл девчонку и жил у неё, пока не подписался на следующий год.
– Ольгу? – не выдержала Вика, но тут же прикусила язык. Андрей посмотрел на неё и нахмурился.
– Это тоже Разумов рассказал?
– Он не со зла.
– А по глупости. Ну да, ну да. Он её терпеть не мог.
– А ты? – язык чесался это спросить. Ревность ли это была или любопытство, не было пока понятно. Скорей всего и то и другое. Уж больно много всего Разумов рассказал об этой Ольге, но при этом мало хорошего. Хотелось защитить Андрея от этой женщины.
– А я… любил, наверное, – в конце засомневался он.
Вика решила сменить тему, понимая, что лёжа в постели с Андреем, обсуждать его бывшую она не в силах. Им до полного букета ещё не хватало Рената приплести, но тогда разговор может плохо кончиться.
– А твой дом, он под Зеленоградом?
– Да. Всё ещё там. Мама хотела его продать после смерти отца, не могла жить в нём одна. Слишком большой и пустой. А я не мог туда возвращаться, меня совесть мучила и вина. И перед мамой, что бросил её, и перед отцом.
– Из-за чего? Ты же не был виноват в его смерти.
– Я был очень плохого о нём мнения. Я не знаю, что тебе рассказал об этом Разумов. И я сам служил, когда всё это случилось, и прилетал в отпуск на похороны. Тогда мы начали раскручивать произошедшее, копать настоящие причины, и вылезло столько всего. Мне позвонила мама на базу и сказала, что он застрелился из своего наградного. Рассказала, что на отца завели коррупционное дело, будто бы он брал взятки и вешали на него крупную растрату. Всё шло к тому, что его должны были посадить и отобрать всё имущество в счёт погашения ущерба. А он ничего не брал, представляешь? Но не мог доказать этого, потому что кто-то наверху покрывал своих, а его сделал козлом отпущения. Поэтому он решил, что если его не станет, то у нас с мамой не отберут наш дом и все деньги, что она не останется жить в казённой комнате и вечном позоре, пока он на зоне.
Андрей сел на постели от нахлынувших чувств. Вика тоже поднялась и мягко обняла его за плечи.
– А как мы должны были без него жить? Какой к чёрту дом, если он сам умер? Зачем он нам? Как он мог вот так бросить маму?
– Наверное, он был в отчаянии, не знал, что делать.
– А знаешь, что я сделал? – спросил он у Вики, повернувшись к ней лицом. Она покачала головой, – я опять сбежал. Не мог смотреть на маму, не мог видеть его могилу, дом этот чёртов, ради которого он всё это сделал. Он же его сам строил столько лет. Сколько я себя помню с детства, как мы из военного городка переехали. Мама сказала, что он надеялся, что я вернусь и семью заведу, жить с ними в доме буду. Он в штабе для нас всех зарабатывал, а не только на сытую пенсию, а его предали свои же. И я не мог всего этого выносить, мне нужна была простота, чёрно-белая война, где врага видишь в прицел, а не угадываешь, кто за твоей спиной козни строит и вот-вот подставит. Я не мог выносить предательства людей, а они только и делали, что постоянно предавали друг друга. Вонзали нож в спину, будто по плечу хлопали, легко и без раздумий. А я прятался.
– От чего?
– Маме я больше не мог в глаза смотреть, будто это я отца сгнобил. И вот я уже опять в самолёте, в песке, в патруле. Как белка в колесо прыгнул, лишь бы ничего вокруг не видеть, а только бежать, пока силы есть. Ольга семью хотела, я вбил себе в голову, что мне для этого нужны деньги, что я должен сам заработать на свой дом, а не жить в склепе моего отца. И я зарабатывал, не вылезая из контрактов. Один за другим, едва возвращаясь на месяц-другой. Никому ничего не говорил и не объяснял, просто двигался вперёд, как упрямый осёл. Пока всё это резко не кончилось.
– Можешь мне не рассказывать, если не хочешь, – Вика села перед ним на колени, едва завернувшись в одеяло, – мне это не нужно. Если тебе больно, то не надо.
– Мне, наверное, нужно, – Андрей опустил голову, – мой терапевт заставлял рассказывать это снова и снова, пока произнесённые вслух слова не вытерли из воспоминаний все эмоции и ощущения, пока я не начал их рассматривать, как старые не цветные фотографии и перестал переживать каждый миг по новой. Если бы сейчас всё не вернулось в этих вспышках… или приступах, я бы, наверное, уже всё забыл. Но оно вылезает из меня, будто не хочет быть забытым.
Это было знакомо Виктории, только она вспоминала свою прошлую жизнь. Сравнивать их проблемы, впрочем, было бы кощунственным и несправедливым, как жаловаться на царапину человеку с ампутированной конечностью.
– У меня уже кончался срок очередного контракта, я хотел вернуться домой и… жениться на Оле, – продолжил Андрей со вздохом, – считал, что накопил достаточно денег для нашего будущего. Мы перегоняли на базу отбитые у контрабандистов цистерны с нефтью, шли конвоем по трассе, я в последней машине был, следил за дорогой снаружи на орудиях. Нас догнали местные подростки на мопедах, мы думали, они просто ехать рядом будут. Там полно таких было, бегали за военными, пытались подружиться, встречали, провожали в деревнях. А эти шахидами оказались с поясами, подорвали себя возле цистерн и головных машин. Один бросился под колёса нашего броневика. – он покачал головой, опуская взгляд, – и дальше я уже мало что помнил, у меня из головы эти детали психотерапевт выковыривал. Мои собственные воспоминания, которые я будто бы никогда не видел до этого момента. Я не помнил, как рванула наша машина, как меня сбросило с неё куда-то очень далеко, не помнил, как ранило и оглушило.
А Вика помнила его слова:
Одно мгновение, вокруг меня Киевское шоссе и бензовоз, в другое – горящий конвой, я на земле и чёрный дым уходит в небо, ослепляющая боль и запах… топлива… металла и… сгоревших тел.
Андрей будто погружался вновь в те далёкие дни, взгляд его становился отстранённым, и Вика подумала, что сейчас ей главное, удержать его здесь, не дать ему соскользнуть и запутаться, что в прошлом, а что в настоящем. Поэтому она положила свою голову ему на плечо, обнимая его рукой.
– Я помню бесконечно долгие часы боли и звенящей тишины, только небо в разноцветных пятнах перед глазами и я не могу двигаться, не могу говорить или слышать. А вокруг запах, будто я сам горю, одежда моя тлеет. А дальше бесконечный бредовый сон. Мне только потом рассказали, что остатки конвоя разграбили мародёры, кого-то из наших добили, а меня просто раздели, считая, что сам подохну. Унесли форму и оружие, всё снаряжение уцелевшее. А я не подох, не знаю почему. Какие-то местные приехали на столбы дыма, отвезли меня в миссию Красного Полумесяца, где меня две или три недели пытались выходить, а я как овощ в потолок смотрел, ничего сказать не мог. Ни кто я, ни откуда. У меня от контузии речь отнялась, представляешь? – он посмотрел на Вику со странной улыбкой, будто это могло быть смешным.
А Вика вдруг поняла одну очень страшную вещь.
– Андрей, ты умирал?
– Да, – вот так просто ответил он, – меня похоронили дома, рядом с отцом. В закрытом гробу. С почестями или нет, не знаю, я не смог прийти на свои похороны.
А я не могу похоронить его второй раз, – кричал Разумов в её голове, – я уже закапывал этот гроб однажды!
Всё вставало на свои места.
– Как такое может быть?
– Машина выгорела до каркаса, даже костей почти не осталось. Нефть разлилась повсюду. Какие-то мои вещи нашли внутри и посчитали, что я там тоже был. Человека без формы или документов, немого и глухого никто не искал по больницам для местных.
Вика провела пальцами по шрамам на его руке, ими же была усеяна и вся его спина.
– Это всё оттуда?
– Это и целая жестяная банка осколков где-то в пустынной мусорке. Мне потом сказали, что я везунчик, выжить после такого взрыва единым целым куском. А я считал эти недели в немом бреду самым страшным кошмаром в моей жизни, я не мог понять, почему этот сон не кончается. Я не вернулся оттуда. Я настоящий сгорел в машине и лежу теперь на Зеленоградском Северном кладбище между могилами мамы и папы.
– Но ты здесь, со мной, – Вика взяла его лицо в свои руки, – я смотрю прямо на тебя.
– Это не я, это кто-то другой, кого нашли на грязной койке в деревне и привезли медицинским бортом, чтобы упрятать на пол года в госпиталь, а потом и в психушку для таких же потерянных. Меня не узнала мама, от меня ушла Ольга, потому что я теперь кто-то другой. Теперь это странный пожарный на окраине Москвы, который сражается с призраками в голове и не хочет помнить своего прошлого.
– Для меня ты настоящий. Я знаю только такого тебя. Не того, что сгорел или потерялся. Тебя живого! Для всех вокруг ты существуешь! Для твоего друга, который за тебя готов глотки грызть и в толпу бросаться, для твоей команды, которая поддержит и поможет, для всех тех людей, которых ты из огня выносишь, ты самый настоящий, Андрей!
Он взял её руки и снял со своего лица, сжал пальцы.
– Я не спасаю никого, Вика. Я возвращаю долги.
– Кому? – не понимала она.
– Огню.
Вика в ужасе уставилась на него. Нет! Она не хочет этого слышать! Она не хочет об этом знать! Думать! Бояться! Этого не существует! Он не говорил этих слов! Ни одного!
Ему не нужен подоконник! Он возвращает свои долги огню!
– Нет, нет, нет! – она вцепилась в его плечи. – никаких долгов! – обхватила его за шею, вцепилась пальцами в волосы на затылке, – никакого огня! Ты не говорил этого! Не говори этого!
– Прости, – Андрей медленно обнял её в ответ, – прости, я не хотел.
Вика замотала головой:
– Никакого огня! Теперь ты есть. Теперь у тебя есть я. Ты будешь будить меня по утрам и катать меня на Ямахе, а потом… потом на своей пожарной машине! Потому что это самая классная работа на свете, где ты самый нужный и самый лучший. Самый сильный! Ты будешь спасать людей, а не отдавать долги! – она отстранилась и упрямо посмотрела ему в глаза, – ты будешь спасать меня! Кто ещё будет спасать меня, кроме тебя?
– Конечно буду, – и он поцеловал её, закрывая глаза.
А она поняла, что он врёт, как врёт она сама окружающим и прячет от них свой лживый взгляд, когда говорит то, что они хотят услышать, чтобы никто не помешал ей совершать свои собственные ошибки и отдавать свои долги. Вика вжималась в него, понимая, что сейчас соприкасаются не только их абсолютно голые тела, но и обнажённые, обожжённые души склеиваются вместе открытыми ранами.
Больно.
Откуда-то издалека нёсся повторяющийся ритмичный звук. Андрей медленно разжал руки:
– Это мой телефон. Надо ответить.
– Почему они не могут оставить нас в покое?
– Это может быть с работы или Разумов, я должен.
С этими словами он окончательно выскользнул из её объятий и встал с постели. Вика проводила взглядом его спину в светло-розовых, но не заживающих больше шрамах, завернулась в одеяло и легла набок. Андрей ходил где-то в большой комнате и разговаривал по телефону, слова разобрать было слишком сложно.
Андрей мгновение молчал, затем ответил:
– Плохо. Занимаюсь необдуманным сексом, чтобы заглушить негативные эмоции, – то ли пошутил, то ли серьёзно ответил он. Потом добавил, – Пытаюсь, как могу, раскладывать всё по полочкам в голове, искать логику, объяснения, давлю своё подсознание фактами. Загружаю себя делами до такой степени, чтобы не оставалось времени на раздумья. Самое сложное, это признать, что не справляешься и обратиться за помощью, когда совсем прижмёт.
– Ты обратился? – Вика подняла лицо. Он, наверное, сейчас говорит о возвращении к своему психотерапевту в реабилитационном центре.
– Я ему позвонил. Это уже неплохое начало.
– Я рада. Как прошла твоя… поездка? – поговорил ли ты с умершей матерью, хотелось спросить, но это было бы слишком даже для них.
– Длинно. Не люблю возвращаться домой. Там слишком холодно, дом каменный и его никто не отапливает. Когда он пустой, он и летом напоминает склеп. Я больше времени провёл на кладбище, чем дома. Ограду покрасил, сорняки выполол, занимался всей той ерундой, которая вроде как положена, только вот и мёртвым не нужна и живым не помогает.
Вика вспомнила все рассказы Разумова и Маши о его семье, и её захлестнуло любопытство. Но в то же время она боялась слишком глубоко погружаться в болезненную тему. Андрей перевернулся на спину и закинул одну руку за голову, подняв взгляд куда-то в потолок в раздумьях или воспоминаньях. Вика осторожно забралась ему под вторую руку, обняла и положила голову на плечо. Заглянула в глаза снизу вверх.
– Ты скучаешь по ним?
– Наверное. Но скорей испытываю чувство вины, – Андрей медленно раскрывал перед ней свои тайны, и Вика боялась лишний раз вдохнуть или задать не тот вопрос.
– Почему?
– Мне иногда кажется, что это моя вина. Что будь я рядом в нужный момент, ничего с ними бы не случилось. С отцом я ссорился, сбежал от него насколько мог далеко. А потом оказалось, что слишком.
– Что случилось?
– Он мечтал, чтобы я закончил академию Генштаба и как он протирал штаны в кабинете, пытался вылепить из меня второго себя. Или точней, лучшую версию себя. А я сбежал сначала из академии, а когда отслужил обязаловку, пошёл к ФСБ-шникам в спецотряд надирать задницы террористам. Лишь бы всё наоборот, – Андрей горько усмехнулся, словно сейчас смотрел на всё это как на ошибки бурной молодости. Может, именно так и было.
– Лёша сказал, что вы служили вместе, – вставила Вика, – какое-то время.
– Лёша болтун, – он покачал головой, – но хороший друг. А я не очень.
– Почему?
– Я и его бросил, когда его списали. Только выписали из больницы, как я уже в самолёте сижу.
– Наверное, у тебя были причины, – Вика помнила их, но рассказать о своих знаниях ей не хватало храбрости, ведь узнала она всё это за спиной Андрея и не в самых лучших обстоятельствах.
– Или я просто снова сбрасывал якоря. Да так тщательно, чтобы никто меня обратно зацепить не смог. Разумов хотел, чтобы мы вернулись вместе на службу в ФСБ, а я хотел быть от неё как можно дальше, настолько, что умотал под Дамаск по контракту, зарылся в пустыню, в вонючие палатки и бесконечные дороги под палящим солнцем. Я никому не звонил, не писал, пока первый полугодовой контракт не отмотал и не отправили обратно. Возвращаюсь, а там Лёха следаком устроился, отец полковника получил и ещё больше мне впиливает, что я свою жизнь в унитаз спускаю, и толку из меня никакого не выйдет.
Вика подняла голову и положила подбородок на грудь Андрея, чтобы лучше его видеть. Не хотелось его прерывать, но она начинала беспокоиться.
– Мне так мама вечно говорила, – поделилась она, – что я всё делаю неправильно, что не имею цели в жизни и обречена на нищету и одиночество, – Вика улыбнулась, с нежностью глядя на Андрея и понимая, что теперь и обеспечить себя смогла, и одиночество ей не грозит. Мама ошибалась. Она провела рукой по его груди, успокаивающим жестом, – в итоге она была неправа. Я уверена, что твой отец тоже.
– Он не понимал ничего из того, что я говорил, слишком долго сидел по кабинетам. Когда я пытался ему объяснить, что в настоящих, а не смоделированных боях мир выворачивается наизнанку и становится абсолютно чёрно-белым, он тыкал мне тем, что я неопытный сопляк. – Андрей опять усмехнулся, – а я за один контракт в них больше него участвовал, я в Пальмиру заезжал на броне в том возрасте, котором он библиотеку в академии штурмовал, да девок в столовке. Что он мог понимать? Полковник кабинетных войск и картонных учений.
– Ты снова уехал? – предположила Вика.
– Не сразу. Отгулял отпуск подальше от дома. Нашёл девчонку и жил у неё, пока не подписался на следующий год.
– Ольгу? – не выдержала Вика, но тут же прикусила язык. Андрей посмотрел на неё и нахмурился.
– Это тоже Разумов рассказал?
– Он не со зла.
– А по глупости. Ну да, ну да. Он её терпеть не мог.
– А ты? – язык чесался это спросить. Ревность ли это была или любопытство, не было пока понятно. Скорей всего и то и другое. Уж больно много всего Разумов рассказал об этой Ольге, но при этом мало хорошего. Хотелось защитить Андрея от этой женщины.
– А я… любил, наверное, – в конце засомневался он.
Вика решила сменить тему, понимая, что лёжа в постели с Андреем, обсуждать его бывшую она не в силах. Им до полного букета ещё не хватало Рената приплести, но тогда разговор может плохо кончиться.
– А твой дом, он под Зеленоградом?
– Да. Всё ещё там. Мама хотела его продать после смерти отца, не могла жить в нём одна. Слишком большой и пустой. А я не мог туда возвращаться, меня совесть мучила и вина. И перед мамой, что бросил её, и перед отцом.
– Из-за чего? Ты же не был виноват в его смерти.
– Я был очень плохого о нём мнения. Я не знаю, что тебе рассказал об этом Разумов. И я сам служил, когда всё это случилось, и прилетал в отпуск на похороны. Тогда мы начали раскручивать произошедшее, копать настоящие причины, и вылезло столько всего. Мне позвонила мама на базу и сказала, что он застрелился из своего наградного. Рассказала, что на отца завели коррупционное дело, будто бы он брал взятки и вешали на него крупную растрату. Всё шло к тому, что его должны были посадить и отобрать всё имущество в счёт погашения ущерба. А он ничего не брал, представляешь? Но не мог доказать этого, потому что кто-то наверху покрывал своих, а его сделал козлом отпущения. Поэтому он решил, что если его не станет, то у нас с мамой не отберут наш дом и все деньги, что она не останется жить в казённой комнате и вечном позоре, пока он на зоне.
Андрей сел на постели от нахлынувших чувств. Вика тоже поднялась и мягко обняла его за плечи.
– А как мы должны были без него жить? Какой к чёрту дом, если он сам умер? Зачем он нам? Как он мог вот так бросить маму?
– Наверное, он был в отчаянии, не знал, что делать.
– А знаешь, что я сделал? – спросил он у Вики, повернувшись к ней лицом. Она покачала головой, – я опять сбежал. Не мог смотреть на маму, не мог видеть его могилу, дом этот чёртов, ради которого он всё это сделал. Он же его сам строил столько лет. Сколько я себя помню с детства, как мы из военного городка переехали. Мама сказала, что он надеялся, что я вернусь и семью заведу, жить с ними в доме буду. Он в штабе для нас всех зарабатывал, а не только на сытую пенсию, а его предали свои же. И я не мог всего этого выносить, мне нужна была простота, чёрно-белая война, где врага видишь в прицел, а не угадываешь, кто за твоей спиной козни строит и вот-вот подставит. Я не мог выносить предательства людей, а они только и делали, что постоянно предавали друг друга. Вонзали нож в спину, будто по плечу хлопали, легко и без раздумий. А я прятался.
– От чего?
– Маме я больше не мог в глаза смотреть, будто это я отца сгнобил. И вот я уже опять в самолёте, в песке, в патруле. Как белка в колесо прыгнул, лишь бы ничего вокруг не видеть, а только бежать, пока силы есть. Ольга семью хотела, я вбил себе в голову, что мне для этого нужны деньги, что я должен сам заработать на свой дом, а не жить в склепе моего отца. И я зарабатывал, не вылезая из контрактов. Один за другим, едва возвращаясь на месяц-другой. Никому ничего не говорил и не объяснял, просто двигался вперёд, как упрямый осёл. Пока всё это резко не кончилось.
– Можешь мне не рассказывать, если не хочешь, – Вика села перед ним на колени, едва завернувшись в одеяло, – мне это не нужно. Если тебе больно, то не надо.
– Мне, наверное, нужно, – Андрей опустил голову, – мой терапевт заставлял рассказывать это снова и снова, пока произнесённые вслух слова не вытерли из воспоминаний все эмоции и ощущения, пока я не начал их рассматривать, как старые не цветные фотографии и перестал переживать каждый миг по новой. Если бы сейчас всё не вернулось в этих вспышках… или приступах, я бы, наверное, уже всё забыл. Но оно вылезает из меня, будто не хочет быть забытым.
Это было знакомо Виктории, только она вспоминала свою прошлую жизнь. Сравнивать их проблемы, впрочем, было бы кощунственным и несправедливым, как жаловаться на царапину человеку с ампутированной конечностью.
– У меня уже кончался срок очередного контракта, я хотел вернуться домой и… жениться на Оле, – продолжил Андрей со вздохом, – считал, что накопил достаточно денег для нашего будущего. Мы перегоняли на базу отбитые у контрабандистов цистерны с нефтью, шли конвоем по трассе, я в последней машине был, следил за дорогой снаружи на орудиях. Нас догнали местные подростки на мопедах, мы думали, они просто ехать рядом будут. Там полно таких было, бегали за военными, пытались подружиться, встречали, провожали в деревнях. А эти шахидами оказались с поясами, подорвали себя возле цистерн и головных машин. Один бросился под колёса нашего броневика. – он покачал головой, опуская взгляд, – и дальше я уже мало что помнил, у меня из головы эти детали психотерапевт выковыривал. Мои собственные воспоминания, которые я будто бы никогда не видел до этого момента. Я не помнил, как рванула наша машина, как меня сбросило с неё куда-то очень далеко, не помнил, как ранило и оглушило.
А Вика помнила его слова:
Одно мгновение, вокруг меня Киевское шоссе и бензовоз, в другое – горящий конвой, я на земле и чёрный дым уходит в небо, ослепляющая боль и запах… топлива… металла и… сгоревших тел.
Андрей будто погружался вновь в те далёкие дни, взгляд его становился отстранённым, и Вика подумала, что сейчас ей главное, удержать его здесь, не дать ему соскользнуть и запутаться, что в прошлом, а что в настоящем. Поэтому она положила свою голову ему на плечо, обнимая его рукой.
– Я помню бесконечно долгие часы боли и звенящей тишины, только небо в разноцветных пятнах перед глазами и я не могу двигаться, не могу говорить или слышать. А вокруг запах, будто я сам горю, одежда моя тлеет. А дальше бесконечный бредовый сон. Мне только потом рассказали, что остатки конвоя разграбили мародёры, кого-то из наших добили, а меня просто раздели, считая, что сам подохну. Унесли форму и оружие, всё снаряжение уцелевшее. А я не подох, не знаю почему. Какие-то местные приехали на столбы дыма, отвезли меня в миссию Красного Полумесяца, где меня две или три недели пытались выходить, а я как овощ в потолок смотрел, ничего сказать не мог. Ни кто я, ни откуда. У меня от контузии речь отнялась, представляешь? – он посмотрел на Вику со странной улыбкой, будто это могло быть смешным.
А Вика вдруг поняла одну очень страшную вещь.
– Андрей, ты умирал?
– Да, – вот так просто ответил он, – меня похоронили дома, рядом с отцом. В закрытом гробу. С почестями или нет, не знаю, я не смог прийти на свои похороны.
А я не могу похоронить его второй раз, – кричал Разумов в её голове, – я уже закапывал этот гроб однажды!
Всё вставало на свои места.
– Как такое может быть?
– Машина выгорела до каркаса, даже костей почти не осталось. Нефть разлилась повсюду. Какие-то мои вещи нашли внутри и посчитали, что я там тоже был. Человека без формы или документов, немого и глухого никто не искал по больницам для местных.
Вика провела пальцами по шрамам на его руке, ими же была усеяна и вся его спина.
– Это всё оттуда?
– Это и целая жестяная банка осколков где-то в пустынной мусорке. Мне потом сказали, что я везунчик, выжить после такого взрыва единым целым куском. А я считал эти недели в немом бреду самым страшным кошмаром в моей жизни, я не мог понять, почему этот сон не кончается. Я не вернулся оттуда. Я настоящий сгорел в машине и лежу теперь на Зеленоградском Северном кладбище между могилами мамы и папы.
– Но ты здесь, со мной, – Вика взяла его лицо в свои руки, – я смотрю прямо на тебя.
– Это не я, это кто-то другой, кого нашли на грязной койке в деревне и привезли медицинским бортом, чтобы упрятать на пол года в госпиталь, а потом и в психушку для таких же потерянных. Меня не узнала мама, от меня ушла Ольга, потому что я теперь кто-то другой. Теперь это странный пожарный на окраине Москвы, который сражается с призраками в голове и не хочет помнить своего прошлого.
– Для меня ты настоящий. Я знаю только такого тебя. Не того, что сгорел или потерялся. Тебя живого! Для всех вокруг ты существуешь! Для твоего друга, который за тебя готов глотки грызть и в толпу бросаться, для твоей команды, которая поддержит и поможет, для всех тех людей, которых ты из огня выносишь, ты самый настоящий, Андрей!
Он взял её руки и снял со своего лица, сжал пальцы.
– Я не спасаю никого, Вика. Я возвращаю долги.
– Кому? – не понимала она.
– Огню.
Вика в ужасе уставилась на него. Нет! Она не хочет этого слышать! Она не хочет об этом знать! Думать! Бояться! Этого не существует! Он не говорил этих слов! Ни одного!
Ему не нужен подоконник! Он возвращает свои долги огню!
– Нет, нет, нет! – она вцепилась в его плечи. – никаких долгов! – обхватила его за шею, вцепилась пальцами в волосы на затылке, – никакого огня! Ты не говорил этого! Не говори этого!
– Прости, – Андрей медленно обнял её в ответ, – прости, я не хотел.
Вика замотала головой:
– Никакого огня! Теперь ты есть. Теперь у тебя есть я. Ты будешь будить меня по утрам и катать меня на Ямахе, а потом… потом на своей пожарной машине! Потому что это самая классная работа на свете, где ты самый нужный и самый лучший. Самый сильный! Ты будешь спасать людей, а не отдавать долги! – она отстранилась и упрямо посмотрела ему в глаза, – ты будешь спасать меня! Кто ещё будет спасать меня, кроме тебя?
– Конечно буду, – и он поцеловал её, закрывая глаза.
А она поняла, что он врёт, как врёт она сама окружающим и прячет от них свой лживый взгляд, когда говорит то, что они хотят услышать, чтобы никто не помешал ей совершать свои собственные ошибки и отдавать свои долги. Вика вжималась в него, понимая, что сейчас соприкасаются не только их абсолютно голые тела, но и обнажённые, обожжённые души склеиваются вместе открытыми ранами.
Больно.
Откуда-то издалека нёсся повторяющийся ритмичный звук. Андрей медленно разжал руки:
– Это мой телефон. Надо ответить.
– Почему они не могут оставить нас в покое?
– Это может быть с работы или Разумов, я должен.
С этими словами он окончательно выскользнул из её объятий и встал с постели. Вика проводила взглядом его спину в светло-розовых, но не заживающих больше шрамах, завернулась в одеяло и легла набок. Андрей ходил где-то в большой комнате и разговаривал по телефону, слова разобрать было слишком сложно.
