Руки появлялись отовсюду. Подоконник, плита, хлебница, комод с ложками и вилками, висячие шкафы - всё было буквально заполнено ими. Только холодильник пока оставался...
Нет, уже не безопасным. Подняв глаза, Марина увидела две руки, висящие над самой её головой.
Бежать, бежать, пока живая! С этими мыслями Марина устремилась в прихожую. Прочь из этой чёртовой квартиры!
Две руки неожиданно выросли прямо перед ней, загородив входную дверь. Женщина попятилась, едва не наткнувшись на другие руки. В комнате Кирилла спасения уже тоже не было.
Сломя голову, бросилась она в другую сторону, где находился зал и комната Лизы. У последней прямо с потолка свесились ещё одни руки. Марина чувствовала, как они тянутся к её волосам. Оставалось одно - бежать в зал.
В большой комнате рук не было, и женщина смогла, наконец, перевести дух.
Но что это? Почему проход, через который она только что вбежала, стремительно заволакивает паутина, каждую секунду становящаяся всё плотнее?
Приглядевшись, Марина увидела две пары рук - одна сверху, другая снизу. Ловкие пальцы, быстро извиваясь, плели из нитей свою тюремную решётку.
"Всё, я в западне!" - с ужасом подумала женщина.
Теперь бежать было некуда. И руки, воспользовавшись этим, стали расти отовсюду, как грибы после дождя. Из дивана, из шкафов и тумбочек, из кресел и журнального столика, с пола, с потолка, со стен. Все они тянулись к Марине, норовя схватить, завлечь в свою смертоносную паутину, чтобы утащить в бездну.
- Прочь! Прочь! Изыдите! - завопила она, отступая к окну.
Но руки и не думали её слушаться. Всё гуще становился их лес. Вскоре из-за них стало не видно ковра. Марина вдруг отчётливо вспомнила сегодняшнее число...
- Пожалуйста! Не надо! - кричала она, запрыгивая на подоконник. - Я не хочу умирать!
Глухие к её мольбам, руки стали спускаться к ней с потолка, приближаясь с чудовищной скоростью.
Резко дёрнув створку окна, Марина рванулась вперёд. Прочь от них, прочь от всего этого кошмара.
Лишь в последний момент она заметила, как из серого асфальта глядят белые пятна рук...
Непростое дело. И ежу понятно, что без откатов и грубых нарушений здесь не обошлось. Надо будет сделать депутатский запрос в правоохранительные органы. Не факт, конечно, что получишь своевременный и адекватный ответ - там, по всей вероятности, тоже всё схвачено. Так же, как и в городском суде, куда Георгий планировал обращаться.
Эх, если бы можно было вот так разом покончить со всей этой коррупцией, что, как раковая опухоль, пустила свои метастазы во все госорганы! Ведь были ж в роду у Георгия колдуны. По крайней мере, один, о котором покойная бабушка рассказывала. Якобы у её дедушки брат обладал этим даром. Передал ли он его кому-нибудь или нет - неизвестно, но потомков, которые могли бы сей дар унаследовать через поколение, он после себя не оставил. Брату родному, может, и передал, но на этом пути колдовская сила явно иссякла. Ни бабушка (единственная его внучка), ни сам Георгий с его младшей сестрой никогда не примечали за собой ни малейшего признака, что они этой силой хоть сколько-нибудь обладают.
Так что приходилось обходиться без колдовства - делать свою работу и надеяться (даже безо всяких на то оснований), что ежедневные труды, в конце концов, дадут результат.
А результаты, к слову сказать, были далеко не всегда, к разочарованию многих граждан, что к нему обращались. Судя по письмам, они считали Георгия чуть ли не всемогущим. Его депутатский мандат действовал на них подобно "ключу жизни" в руках древнеегипетского Ра.
Жители дома номер восемь, чья земля имела несчастье приглянуться застройщикам, не были исключением. Для них Георгий был последней надеждой добиться справедливости в этом несправедливом государстве и сохранить свои квартиры. Или, на худой конец, добиться более-менее равноценной замены, или компенсации.
А раз он последняя надежда, то не имеет права опускать руки. Даже если велика вероятность, что, не найдя защиты, эти же люди обругают Георгия по первое число. Всегда ведь остаётся хотя бы один процент благоприятного исхода. Закончилась же благополучно история с Мишей Козиным, которого органы опеки и попечительства так и норовили запихнуть в детдом. Правда, тут больше не его заслуга, а Пашки, стойко выдержавшего все бюрократические пытки. Сразу видно, очень любил он свою Оксанку.
Так, думая о делах насущных, Георгий вышел во двор, которым иногда ходил, чтобы скоротать путь. Внимание его привлекла толпа зевак, что-то бурно обсуждавших.
Подойдя поближе, депутат услышал сокрушённые возгласы:
- Ох, допилась!... С ума съехала!... Такое горе!
- Что тут случилось? - спросил Георгий стоявшую ближе к нему старушку.
- Женщина в окно выбросилась. С четвёртого этажа. Мы тут скорую вызвали, да, похоже, без толку. Она уже наверняка мёртвая... А вот, кстати, и скорая.
Действительно, невдалеке показалась машина с мигалкой и надписью "03". Оттуда вышли двое - мужчина и светловолосая женщина в белых халатах.
Зевакам пришлось расступиться, когда пострадавшую клали на носилки. Одного взгляда хватило, чтобы убедиться, что старушка была права - скорая тут не поможет. Открытые глаза безжизненно смотрели в сторону, бледное, как мел, лицо с перепачканными кровью тёмными волосами с трудом удерживала неестественно вывернутая шея. Георгий узнал эту женщину.
Несчастная мать, безутешно рыдающая над телом сбитого машиной мальчика. Должно быть, бедная женщина не смогла пережить такого горя, вот и покончила с собой. А тот врач, что сейчас кладёт её на носилки, тоже был с ней в тот злополучный день.
Последнее, что депутат увидел, прежде чем женщина скрылась в недрах машины, была безвольно лежащая вдоль туловища рука с антикварным золотым кольцом на безымянном пальце.
- Вы её родственник? - Георгий невольно вздрогнул, когда его неожиданно окликнула его случайная собеседница.
- Да ты что, Петровна, - ответила за него другая старушка. - Нет у Марины родственников. Были только Кирюша, Лизонька и Витенька, царствие им небесное!
- Как? И они тоже? - воскликнул Георгий.
- Все погибли, - покачала головой приятельница Петровны. - Притом один за другим. От одной потери не отошла, как другая. Не дай Боже никому! Так, может, по Кирюшке бы поплакала да утешилась, а тут... Запила баба капитально. Да по пьянки, видимо, и тронулась умом. Всё какие-то руки ей мерещились.
- Да у неё вообще с головой ку-ку! - вмешался грузный мужик, густая щетина на подбородке и неухоженный общий вид которого явно выдавали пристрастие к спиртному. - Я ей по-человечески - выходи за меня, а она как заорёт: пошёл вон. Кричит, будто я у неё что-то спёр. Да я у неё вообще ничего не трогал. А до этого ещё говорила - руки какие-то выползают откуда-то с паутиной, всех у неё позабирали. Совсем чокнулась баба!
Руки... паутина. Что-то знакомое всколыхнулось в мозгу Георгия при этих словах. Что именно? Этого он и сам не мог понять.
Оставив жителей дома, где жила несчастная самоубийца, обсуждать случившееся сегодня, а также всю её жизнь, депутат пошёл дальше.
Дощатый дачный домик, простой, но добротно сделанный, впитывал в себя свет ласкового солнца, тёплый, как воспоминания далёкого детства. Ветер разносил по всему огороду вкусные ароматы спелой смородины, медуницы, мяты, шелестел густыми кронами яблонь и вишен. Большие незастеклённые окошки на крытом крылечке открывали волшебный вид на простирающуюся за домом бесконечную поляну, покрытую зелёной травой с розовыми шариками лугового клевера и солнечно-жёлтыми капельками лютиков. А прямо за калиткой, под окнами домика, одетая в зелёную шаль, возвышалась белая красавица - берёза, на ветвях которой птицы тоненькими голосками пели свои песенки.
За столиком, покрытым клетчатой жёлтой скатертью, сидели двое: пожилая женщина с морщинистым лицом, в пёстром платочке - хозяйка этого дома, и десятилетний мальчик, отправленный сюда родителями на летние каникулы. Горячий травяной чай, вкуснейшее клубничное варенье, сахарница с белыми брусочками - обычный полдник и отличный способ подкрепить силы, отвлечься от дачных хлопот.
- Ба, а дедушкин брат так и умер одиноким?
- Да, Юрочка, весь век и прожил один. Любил он, правда, в молодости девушку одну. Хотел жениться, да только она ветреной оказалась - перед самой свадьбой полюбила другого. Собралась замуж за него. Дедушкин брат сначала ух как разозлился. И ругал её, и проклинал на чём свет стоит. Даже порчу на неё хотел навести.
- Порчу? - удивился мальчик.
- Ну да, порчу. Взял он кольцо, которое хотел ей к свадьбе подарить, золотое, с красным камнем, проклял его, наговорил на него: вроде как пожелал, чтобы руки смерти отняли у той девушки всех родных, чтоб она запуталась в паутине безумия, - в общем, жуткостей разных, да думал ей подбросить. Она ж на украшения падкая была, знал, что не откажется. Пришёл к ней на свадьбу.
- И что с девушкой потом было?
- А ничего. Брат дедушкин так ей кольца и не подбросил. Хотел, да в последний момент что-то у него в душе шевельнулось, понял, что не сможет ей зла причинить. Любил он её всё-таки. А кольцо взял и выбросил в речку - от греха подальше...
Сентябрь 2011 г.
Гость
Мотор шумно вздохнул в последний раз и затих. Я же громко поинтересовалась: какие силы, отнюдь не светлые, внушили мне мысль ехать в командировку на машине? Поехала бы, как белый человек, на поезде - сейчас бы лежала на полке и спала бы до самого Новгорода. Или на автобусе - откинула бы кресло и не парилась бы: куда ехать, где ночлег искать? Так нет же - захотелось выпендриться - мол, своя машина, ни от кого не завишу, сама себе хозяйка, могу остановиться, где хочу, зайти в придорожное кафе, выпить чашечку чая. Могу, в конце концов, не ехать без конца по трассе, а свернуть, дабы скоротать себе путь. Вот и свернула, на свою голову, опять же, по подсказке пресловутого дьявола. И вот уже несколько часов плутаю по грунтовке, пытаясь вырулить на трассу.
Делаю ещё несколько попыток завести машину. Ага, Лизка, сейчас тебе! И заведётся, и поедет! Не многого ли ты захотела?
Закончив удивлять саму себя шедеврами ненормативной лексики (сколько я, оказывается, слов знаю!), я направила, наконец, свой разум на решение насущного вопроса: где заночевать? А то уже всё-таки одиннадцать с хвостиком. Темно, как... в общем, хоть глаз выколи. И фонарей, как назло, поблизости ни одного. Только полная луна, пышная, как масляный блин, светит в лобовое стекло.
Выхожу из машины, забрав с заднего сидения сумку (там у меня и документы, и деньги), закрываю двери и ставлю сигнализацию. Если я и не услышу, то хотя бы шум напугает угонщиков.
С первых же минут я убедилась, что найти поблизости мотель не так-то просто. Кругом чистое поле с редким кустарником, за которым виднеется начало леса. Идеальное место, чтобы лишить чести двадцатипятилетнюю девушку, а потом спрятать трупик подальше от людских насмешек.
Я прислушалась. Ни звука не раздавалось в этой тишине. Лишь стрёкот сверчков и далёкое уханье филинов.
С неба подмигивали красноватые и синеватые звёздочки - солнца далёких миров. Ветерок едва шевелил пышные луговые травы.
Пройдя ещё несколько метров, я поняла всю тщетность моих надежд на тёплый душ и уютную постель. Правда, дорогой я набрела на редкие одноэтажные домики и даже нашла коттедж из красного кирпича в каком-то понтовом стиле. Может, постучать, попроситься? Ага, так меня и пустят! Догонят и ещё раз пустят! Особенно в коттедж.
Мне уже приходилось сталкиваться с людской жестокостью и безразличием. Достаточно вспомнить, как с нами обошлись, когда папа стал инвалидом. Как гаишники, увидев толщину кошелька водителя крутой иномарки, обвинили папу в аварии и заставили возместить "жертве" ущерб. Как охотно купились на деньги "свидетели", утверждавшие, что это мой папа превысил скорость. Как врачи долгое время тешили маму напрасными надеждами. Ведь скажи они правду, что папа уже никогда не встанет на ноги, им не удалось бы слупить столько денег на лечение. И как близкие друзья после этого сделали вид, будто никогда нас и не знали.
Уже смирившись с мыслью, что ночевать придётся в машине, я хотела было идти обратно, но вдруг увидела среди ёлок одиноко стоящий дом. Всё вокруг него заросло буйной травой. Половина окон - без стёкол. Забор покосился и выглядел убого. По-видимому, уже несколько лет здесь никто не жил.
"Может быть, заночевать здесь? - пришла мне на ум идея. - Если только его до меня не оккупировали бомжи и наркоманы".
Чтобы проверить это, я осторожно подошла поближе, потом прошла через брешь в заборе, приблизилась к самому дому. Нет, ни звука, ни шороха, никаких человеческих голосов. Запахов, неизменных спутников такого рода публики, я тоже не почувствовала. Только пыль и сырость.
Вернувшись к своей машине, я взяла с заднего сидения покрывальце и подушку, достала из бардачка фонарик, потом залезла в багажник, где в сумке у меня был маленький термос и бутерброды (раз уж завтрак в мотеле мне не светит). Закончив сборы, поставила машину на сигнализацию и зашагала к дому.
Как и в первый раз, прошла через забор, открыла дверь, которая заскрипела, как немазаная телега, зажгла фонарик.
Да, дом, похоже, и вправду был брошен. Покосившиеся лавки, облупившаяся штукатурка печи, деревянный стол с табуретками - всё было покрыто толстым слоем многолетней пыли. Дощатый пол скрипел под ногами. На печи валялось замызганное полотенце.
Пройдя в другую комнату, я обнаружила старый кривоногий диван с запылённой обшивкой, из которого половина пружин успела вылезти, пару кресел с журнальным столиком (очевидно, это был гарнитур).
В следующей комнате, за истёртой занавеской, луч фонаря высветил ржавую кровать и шкаф с полуоткрытой дверью.
Но никаких вонючих тряпок, никакого склада пустых бутылок не было и в помине. Создавалось впечатление, что бомжи обходили этот дом десятой дорогой. Что ж, тем лучше.
Устроившись поудобнее на диване (всё же лучше, чем на полу), подстелив под голову подушку и укрывшись одеялом, я вскоре задремала. И снился мне странный сон - кладбищенская ограда, крест. У надгробия - старушка в чёрном платке, рядом с ней - мальчик лет где-то пяти-семи.
"Ирочка! Доченька!" - голосит бабушка.
"Будь ты проклят!" - слышится затем её же голос, да такой резкий, что я тотчас же проснулась.
Но ни старушки, ни мальчика я рядом не увидела. С веранды слышались какие-то голоса, смех. Неужели бомжи? Вот влипла, называется!
Осторожно, стараясь не шуметь, я подошла к двери и чуть приоткрыла. Сквозь щель я увидела сидящих за столом людей - не то гостей, не то хозяев. Всего их было человек, по-моему, восемь. По всей веранде витал запах жареного. В печи что-то пеклось.
- Кому ещё фасольки? - спрашивала, обходя стол, темноволосая женщина, очевидно, хозяйка. - Стручковая, моя любимая.
Нет, бомжами их назвать было трудно. Кроме, пожалуй, одного мужика с помятой физиономией (очевидно, от выпивки). Остальные, включая женщину, были одеты вполне прилично. Понятно, что не в шмотки от "Версаче", а по-сельски, но не в провонявшееся тряпьё - это точно.
Нет, уже не безопасным. Подняв глаза, Марина увидела две руки, висящие над самой её головой.
Бежать, бежать, пока живая! С этими мыслями Марина устремилась в прихожую. Прочь из этой чёртовой квартиры!
Две руки неожиданно выросли прямо перед ней, загородив входную дверь. Женщина попятилась, едва не наткнувшись на другие руки. В комнате Кирилла спасения уже тоже не было.
Сломя голову, бросилась она в другую сторону, где находился зал и комната Лизы. У последней прямо с потолка свесились ещё одни руки. Марина чувствовала, как они тянутся к её волосам. Оставалось одно - бежать в зал.
В большой комнате рук не было, и женщина смогла, наконец, перевести дух.
Но что это? Почему проход, через который она только что вбежала, стремительно заволакивает паутина, каждую секунду становящаяся всё плотнее?
Приглядевшись, Марина увидела две пары рук - одна сверху, другая снизу. Ловкие пальцы, быстро извиваясь, плели из нитей свою тюремную решётку.
"Всё, я в западне!" - с ужасом подумала женщина.
Теперь бежать было некуда. И руки, воспользовавшись этим, стали расти отовсюду, как грибы после дождя. Из дивана, из шкафов и тумбочек, из кресел и журнального столика, с пола, с потолка, со стен. Все они тянулись к Марине, норовя схватить, завлечь в свою смертоносную паутину, чтобы утащить в бездну.
- Прочь! Прочь! Изыдите! - завопила она, отступая к окну.
Но руки и не думали её слушаться. Всё гуще становился их лес. Вскоре из-за них стало не видно ковра. Марина вдруг отчётливо вспомнила сегодняшнее число...
- Пожалуйста! Не надо! - кричала она, запрыгивая на подоконник. - Я не хочу умирать!
Глухие к её мольбам, руки стали спускаться к ней с потолка, приближаясь с чудовищной скоростью.
Резко дёрнув створку окна, Марина рванулась вперёд. Прочь от них, прочь от всего этого кошмара.
Лишь в последний момент она заметила, как из серого асфальта глядят белые пятна рук...
***
Непростое дело. И ежу понятно, что без откатов и грубых нарушений здесь не обошлось. Надо будет сделать депутатский запрос в правоохранительные органы. Не факт, конечно, что получишь своевременный и адекватный ответ - там, по всей вероятности, тоже всё схвачено. Так же, как и в городском суде, куда Георгий планировал обращаться.
Эх, если бы можно было вот так разом покончить со всей этой коррупцией, что, как раковая опухоль, пустила свои метастазы во все госорганы! Ведь были ж в роду у Георгия колдуны. По крайней мере, один, о котором покойная бабушка рассказывала. Якобы у её дедушки брат обладал этим даром. Передал ли он его кому-нибудь или нет - неизвестно, но потомков, которые могли бы сей дар унаследовать через поколение, он после себя не оставил. Брату родному, может, и передал, но на этом пути колдовская сила явно иссякла. Ни бабушка (единственная его внучка), ни сам Георгий с его младшей сестрой никогда не примечали за собой ни малейшего признака, что они этой силой хоть сколько-нибудь обладают.
Так что приходилось обходиться без колдовства - делать свою работу и надеяться (даже безо всяких на то оснований), что ежедневные труды, в конце концов, дадут результат.
А результаты, к слову сказать, были далеко не всегда, к разочарованию многих граждан, что к нему обращались. Судя по письмам, они считали Георгия чуть ли не всемогущим. Его депутатский мандат действовал на них подобно "ключу жизни" в руках древнеегипетского Ра.
Жители дома номер восемь, чья земля имела несчастье приглянуться застройщикам, не были исключением. Для них Георгий был последней надеждой добиться справедливости в этом несправедливом государстве и сохранить свои квартиры. Или, на худой конец, добиться более-менее равноценной замены, или компенсации.
А раз он последняя надежда, то не имеет права опускать руки. Даже если велика вероятность, что, не найдя защиты, эти же люди обругают Георгия по первое число. Всегда ведь остаётся хотя бы один процент благоприятного исхода. Закончилась же благополучно история с Мишей Козиным, которого органы опеки и попечительства так и норовили запихнуть в детдом. Правда, тут больше не его заслуга, а Пашки, стойко выдержавшего все бюрократические пытки. Сразу видно, очень любил он свою Оксанку.
Так, думая о делах насущных, Георгий вышел во двор, которым иногда ходил, чтобы скоротать путь. Внимание его привлекла толпа зевак, что-то бурно обсуждавших.
Подойдя поближе, депутат услышал сокрушённые возгласы:
- Ох, допилась!... С ума съехала!... Такое горе!
- Что тут случилось? - спросил Георгий стоявшую ближе к нему старушку.
- Женщина в окно выбросилась. С четвёртого этажа. Мы тут скорую вызвали, да, похоже, без толку. Она уже наверняка мёртвая... А вот, кстати, и скорая.
Действительно, невдалеке показалась машина с мигалкой и надписью "03". Оттуда вышли двое - мужчина и светловолосая женщина в белых халатах.
Зевакам пришлось расступиться, когда пострадавшую клали на носилки. Одного взгляда хватило, чтобы убедиться, что старушка была права - скорая тут не поможет. Открытые глаза безжизненно смотрели в сторону, бледное, как мел, лицо с перепачканными кровью тёмными волосами с трудом удерживала неестественно вывернутая шея. Георгий узнал эту женщину.
Несчастная мать, безутешно рыдающая над телом сбитого машиной мальчика. Должно быть, бедная женщина не смогла пережить такого горя, вот и покончила с собой. А тот врач, что сейчас кладёт её на носилки, тоже был с ней в тот злополучный день.
Последнее, что депутат увидел, прежде чем женщина скрылась в недрах машины, была безвольно лежащая вдоль туловища рука с антикварным золотым кольцом на безымянном пальце.
- Вы её родственник? - Георгий невольно вздрогнул, когда его неожиданно окликнула его случайная собеседница.
- Да ты что, Петровна, - ответила за него другая старушка. - Нет у Марины родственников. Были только Кирюша, Лизонька и Витенька, царствие им небесное!
- Как? И они тоже? - воскликнул Георгий.
- Все погибли, - покачала головой приятельница Петровны. - Притом один за другим. От одной потери не отошла, как другая. Не дай Боже никому! Так, может, по Кирюшке бы поплакала да утешилась, а тут... Запила баба капитально. Да по пьянки, видимо, и тронулась умом. Всё какие-то руки ей мерещились.
- Да у неё вообще с головой ку-ку! - вмешался грузный мужик, густая щетина на подбородке и неухоженный общий вид которого явно выдавали пристрастие к спиртному. - Я ей по-человечески - выходи за меня, а она как заорёт: пошёл вон. Кричит, будто я у неё что-то спёр. Да я у неё вообще ничего не трогал. А до этого ещё говорила - руки какие-то выползают откуда-то с паутиной, всех у неё позабирали. Совсем чокнулась баба!
Руки... паутина. Что-то знакомое всколыхнулось в мозгу Георгия при этих словах. Что именно? Этого он и сам не мог понять.
Оставив жителей дома, где жила несчастная самоубийца, обсуждать случившееся сегодня, а также всю её жизнь, депутат пошёл дальше.
***
Дощатый дачный домик, простой, но добротно сделанный, впитывал в себя свет ласкового солнца, тёплый, как воспоминания далёкого детства. Ветер разносил по всему огороду вкусные ароматы спелой смородины, медуницы, мяты, шелестел густыми кронами яблонь и вишен. Большие незастеклённые окошки на крытом крылечке открывали волшебный вид на простирающуюся за домом бесконечную поляну, покрытую зелёной травой с розовыми шариками лугового клевера и солнечно-жёлтыми капельками лютиков. А прямо за калиткой, под окнами домика, одетая в зелёную шаль, возвышалась белая красавица - берёза, на ветвях которой птицы тоненькими голосками пели свои песенки.
За столиком, покрытым клетчатой жёлтой скатертью, сидели двое: пожилая женщина с морщинистым лицом, в пёстром платочке - хозяйка этого дома, и десятилетний мальчик, отправленный сюда родителями на летние каникулы. Горячий травяной чай, вкуснейшее клубничное варенье, сахарница с белыми брусочками - обычный полдник и отличный способ подкрепить силы, отвлечься от дачных хлопот.
- Ба, а дедушкин брат так и умер одиноким?
- Да, Юрочка, весь век и прожил один. Любил он, правда, в молодости девушку одну. Хотел жениться, да только она ветреной оказалась - перед самой свадьбой полюбила другого. Собралась замуж за него. Дедушкин брат сначала ух как разозлился. И ругал её, и проклинал на чём свет стоит. Даже порчу на неё хотел навести.
- Порчу? - удивился мальчик.
- Ну да, порчу. Взял он кольцо, которое хотел ей к свадьбе подарить, золотое, с красным камнем, проклял его, наговорил на него: вроде как пожелал, чтобы руки смерти отняли у той девушки всех родных, чтоб она запуталась в паутине безумия, - в общем, жуткостей разных, да думал ей подбросить. Она ж на украшения падкая была, знал, что не откажется. Пришёл к ней на свадьбу.
- И что с девушкой потом было?
- А ничего. Брат дедушкин так ей кольца и не подбросил. Хотел, да в последний момент что-то у него в душе шевельнулось, понял, что не сможет ей зла причинить. Любил он её всё-таки. А кольцо взял и выбросил в речку - от греха подальше...
Сентябрь 2011 г.
Гость
Мотор шумно вздохнул в последний раз и затих. Я же громко поинтересовалась: какие силы, отнюдь не светлые, внушили мне мысль ехать в командировку на машине? Поехала бы, как белый человек, на поезде - сейчас бы лежала на полке и спала бы до самого Новгорода. Или на автобусе - откинула бы кресло и не парилась бы: куда ехать, где ночлег искать? Так нет же - захотелось выпендриться - мол, своя машина, ни от кого не завишу, сама себе хозяйка, могу остановиться, где хочу, зайти в придорожное кафе, выпить чашечку чая. Могу, в конце концов, не ехать без конца по трассе, а свернуть, дабы скоротать себе путь. Вот и свернула, на свою голову, опять же, по подсказке пресловутого дьявола. И вот уже несколько часов плутаю по грунтовке, пытаясь вырулить на трассу.
Делаю ещё несколько попыток завести машину. Ага, Лизка, сейчас тебе! И заведётся, и поедет! Не многого ли ты захотела?
Закончив удивлять саму себя шедеврами ненормативной лексики (сколько я, оказывается, слов знаю!), я направила, наконец, свой разум на решение насущного вопроса: где заночевать? А то уже всё-таки одиннадцать с хвостиком. Темно, как... в общем, хоть глаз выколи. И фонарей, как назло, поблизости ни одного. Только полная луна, пышная, как масляный блин, светит в лобовое стекло.
Выхожу из машины, забрав с заднего сидения сумку (там у меня и документы, и деньги), закрываю двери и ставлю сигнализацию. Если я и не услышу, то хотя бы шум напугает угонщиков.
С первых же минут я убедилась, что найти поблизости мотель не так-то просто. Кругом чистое поле с редким кустарником, за которым виднеется начало леса. Идеальное место, чтобы лишить чести двадцатипятилетнюю девушку, а потом спрятать трупик подальше от людских насмешек.
Я прислушалась. Ни звука не раздавалось в этой тишине. Лишь стрёкот сверчков и далёкое уханье филинов.
С неба подмигивали красноватые и синеватые звёздочки - солнца далёких миров. Ветерок едва шевелил пышные луговые травы.
Пройдя ещё несколько метров, я поняла всю тщетность моих надежд на тёплый душ и уютную постель. Правда, дорогой я набрела на редкие одноэтажные домики и даже нашла коттедж из красного кирпича в каком-то понтовом стиле. Может, постучать, попроситься? Ага, так меня и пустят! Догонят и ещё раз пустят! Особенно в коттедж.
Мне уже приходилось сталкиваться с людской жестокостью и безразличием. Достаточно вспомнить, как с нами обошлись, когда папа стал инвалидом. Как гаишники, увидев толщину кошелька водителя крутой иномарки, обвинили папу в аварии и заставили возместить "жертве" ущерб. Как охотно купились на деньги "свидетели", утверждавшие, что это мой папа превысил скорость. Как врачи долгое время тешили маму напрасными надеждами. Ведь скажи они правду, что папа уже никогда не встанет на ноги, им не удалось бы слупить столько денег на лечение. И как близкие друзья после этого сделали вид, будто никогда нас и не знали.
Уже смирившись с мыслью, что ночевать придётся в машине, я хотела было идти обратно, но вдруг увидела среди ёлок одиноко стоящий дом. Всё вокруг него заросло буйной травой. Половина окон - без стёкол. Забор покосился и выглядел убого. По-видимому, уже несколько лет здесь никто не жил.
"Может быть, заночевать здесь? - пришла мне на ум идея. - Если только его до меня не оккупировали бомжи и наркоманы".
Чтобы проверить это, я осторожно подошла поближе, потом прошла через брешь в заборе, приблизилась к самому дому. Нет, ни звука, ни шороха, никаких человеческих голосов. Запахов, неизменных спутников такого рода публики, я тоже не почувствовала. Только пыль и сырость.
Вернувшись к своей машине, я взяла с заднего сидения покрывальце и подушку, достала из бардачка фонарик, потом залезла в багажник, где в сумке у меня был маленький термос и бутерброды (раз уж завтрак в мотеле мне не светит). Закончив сборы, поставила машину на сигнализацию и зашагала к дому.
Как и в первый раз, прошла через забор, открыла дверь, которая заскрипела, как немазаная телега, зажгла фонарик.
Да, дом, похоже, и вправду был брошен. Покосившиеся лавки, облупившаяся штукатурка печи, деревянный стол с табуретками - всё было покрыто толстым слоем многолетней пыли. Дощатый пол скрипел под ногами. На печи валялось замызганное полотенце.
Пройдя в другую комнату, я обнаружила старый кривоногий диван с запылённой обшивкой, из которого половина пружин успела вылезти, пару кресел с журнальным столиком (очевидно, это был гарнитур).
В следующей комнате, за истёртой занавеской, луч фонаря высветил ржавую кровать и шкаф с полуоткрытой дверью.
Но никаких вонючих тряпок, никакого склада пустых бутылок не было и в помине. Создавалось впечатление, что бомжи обходили этот дом десятой дорогой. Что ж, тем лучше.
Устроившись поудобнее на диване (всё же лучше, чем на полу), подстелив под голову подушку и укрывшись одеялом, я вскоре задремала. И снился мне странный сон - кладбищенская ограда, крест. У надгробия - старушка в чёрном платке, рядом с ней - мальчик лет где-то пяти-семи.
"Ирочка! Доченька!" - голосит бабушка.
"Будь ты проклят!" - слышится затем её же голос, да такой резкий, что я тотчас же проснулась.
Но ни старушки, ни мальчика я рядом не увидела. С веранды слышались какие-то голоса, смех. Неужели бомжи? Вот влипла, называется!
Осторожно, стараясь не шуметь, я подошла к двери и чуть приоткрыла. Сквозь щель я увидела сидящих за столом людей - не то гостей, не то хозяев. Всего их было человек, по-моему, восемь. По всей веранде витал запах жареного. В печи что-то пеклось.
- Кому ещё фасольки? - спрашивала, обходя стол, темноволосая женщина, очевидно, хозяйка. - Стручковая, моя любимая.
Нет, бомжами их назвать было трудно. Кроме, пожалуй, одного мужика с помятой физиономией (очевидно, от выпивки). Остальные, включая женщину, были одеты вполне прилично. Понятно, что не в шмотки от "Версаче", а по-сельски, но не в провонявшееся тряпьё - это точно.
