Аннотация к эпизоду
Воронцов отправляется за отцом Василисы. Все узнают о сделке ДезиреНе знаю, на что я рассчитывала. Но в результате я оказалась неприятно не удивлена. Разве что на этот раз появился какой-то новый подтекст, какое-то новое ощущение, которого раньше не было. В том, что кикиморы не явятся, как обещали, я даже не сомневалась — они так и не сделали этого. Только если раньше я бы безразлично развела руками или довольно хмыкнула, мол, я ведь говорила, то теперь, кажется, я слишком привыкла к фактору Воронцова. Так у себя в голове я стала называть феномен, при котором всем рядом с ним везло.
В чём везло нам на этот раз — я не понимала. Вернее, где-то на задворках подсознания я всё-таки была уверена, что, видимо, лучше, что они так и не приехали. Но они должны были забрать Андре и Дезире, и наша жизнь пошла бы привычным чередом.
Заканчивалась вторая неделя с того момента, как они должны были вернуться и увезти моих незваных гостей. Когда приедут? Кто ж их знал… Конечно, в любой момент я могла попросить Анфиску, чтобы она призвала своих мальчиков, и те забрали бы этих двоих на ниве. Но всё-таки не настолько они мне мешали. Дезире в последние дни мы и вовсе почти не видели.
К слову, после недели, как мы ей всё рассказали, я выдохнула и почти полностью успокоилась. Дезире хватило одного дня, чтобы вернуться к привычному состоянию. Она каждое утро убегала с Анфиской к реке — даже мы с Воронцовым не встречали Георгия Фёдоровича и Пашку так часто, как Дезире. Она проводила с ними буквально каждый день, видимо решив использовать эту возможность по полной, пока она у неё ещё была. Поэтому Дезире я едва ли видела: Анфиска возвращала её ближе к вечеру. Беспокоиться там было не о чем.
Да и в целом Андре мне ничем не мешал. Он неожиданно увлёкся моими грядками, всё расспрашивал про разные травы. С русским у него оказалось хуже, чем я ожидала. Если какие-то привычные вещи вроде ложки, лестницы или перчаток он ещё знал, то вот на любое дерево у него было всего одно слово — «дерево». То, что он не отличал сосну от ёлки, ладно уж, Воронцов поначалу тоже путался. Но ведь он расспрашивал меня про свойства трав, про кустарники в лесу и про деревья — и при этом мог спокойно ткнуть пальцем в лиственницу и спросить, это ли ёлка.
Впрочем, Андре хотя бы занимался каким-то делом, не путался под ногами. К тому же он раскопал мне ещё пару грядок. Мне столько не нужно было, но я подумала — пусть будут. Мало ли. У меня здесь почти не бывало солнца, так что овощи я сама выращивать не смогу, но когда поеду в город, нужно будет спросить — авось что-то и прирастёт. Воздух здесь хороший, ветра нет, опять же топтать никто не будет. Андре ковырялся во дворе моего дома, за забор не совался, если только вместе со мной и Воронцовым. И то всего пару раз — он вообще старался держаться внутри ограды.
Тем не менее прошло две недели, а кикиморы так и не вернулись. А вот Воронцов явно что-то замышлял.
— Да ты с ума сошёл! — воскликнула я.
— Не спорю, — легко согласился Воронцов.
Мы сидели на кухне. Я упиралась ладонями в стол, чувствуя, как под пальцами скрипит старая древесина, а Воронцов, наоборот, выглядел слишком спокойным. Он пил чай так, будто только что не предложил самую невозможную вещь из всех возможных.
— Ты вообще понимаешь, о чём говоришь? — спросила я тише, но от этого злость никуда не делась. — Это не поход за грибами и не очередная авантюра.
— Понимаю, — он пожал плечами. — Потому и спрашиваю.
Он сказал это как бы между делом, будто речь шла о чём-то второстепенном.
— Ты ведь узнала, где он, — сказал Воронцов.
— Он в Нигде, — устало ответила я.
— Где?.. — он нахмурился.
— Там, где его нет. Там, где ничего нет, но всё существует, — я вздохнула и отвернулась к окну. — Такая прослойка между нашей Явью и нижним миром Нави. Нигде. Он задал вопрос, который живым знать не положено, и получил на него ответ. Но умирать ему было рано, поэтому… вот.
Воронцов помолчал, а потом задал вопрос, которого я боялась.
— А его тело?..
Я не сразу ответила.
— Я не знаю. Не уверена, — медленно сказала я. — В лесу я его не находила. Течение бы вынесло лодку или тело на берег, Анфиска бы заметила. А так… однажды он взял лодку, ушёл в туман и больше не вернулся. Скорее всего, в лодке. Под толщей мёртвого тумана.
Воронцов поставил кружку на стол и посмотрел на меня внимательнее.
— Ты не можешь просто так его бросить.
— Могу, — резко ответила я. — И уже сделала это.
— Василиса…
— Нет, — перебила я. — Даже не начинай. Там не место живым. И уж точно не тебе.
Он помолчал, а потом спросил, будто согласился с моим ответом и решил перевести тему.
— Как его звали? Ты никогда не говорила.
Я вздохнула. Откликнуться он всё равно не мог, но было в этом что-то неправильное. Мы старались не называть имён мёртвых, чтобы случайно не позвать их обратно. Я специально никогда не произносила его имени вслух.
— Тимофей Матвеевич, — наконец сдалась я.
Воронцов кивнул.
— Я ведь не буду ничего спрашивать, — сказал он.
— Нет, — упрямо возразила я. — Оттуда вовсе нет выхода. Спросил ты что-то или не спросил — дороги обратно не найдёшь.
Я смотрела на него и понимала: он уже всё решил. Но я-то против!
Дезире, к слову, всё это время сидела на кухне вместе с нами. Но она ни слова не понимала по-русски и молча дожёвывала целую тарелку пряников, время от времени облизывая пальцы и сдвигая тарелку ближе к себе, будто боялась, что её могут отобрать. Она только вертела головой и переводила взгляд то на меня, то на Воронцова, следя за тем, как повышаются тоны нашего разговора, морщила лоб, явно пытаясь угадать смысл по интонациям, а потом тихо фыркнула и что-то пробормотала себе под нос по-французски, но тут же снова замолчала, настороженно прислушиваясь к каждому нашему слову, которого всё равно не понимала.
— Но ведь другие не могут спуститься в Навь и вернуться, верно? — Воронцов посмотрел на меня пристально, почти испытующе.
Я кивнула, всё ещё не понимая, к чему он клонит, и машинально сжала пальцами край стола.
— Значит, мёртвые ведьмы могут спускаться и в Нигде, верно? — подмигнул мне Воронцов, несмотря на серьёзность разговора, будто пытался смягчить напряжение этой дурацкой, почти шутливой интонацией.
— Дорогу обратно не найти, — отрезала я, нахмурившись. — Это не прогулка по лесной тропе, Ром. Там нет меток, нет сторон света, нет «туда» и «обратно». Там всё путается.
— Так у нас целых две мёртвые ведьмы, — упрямо продолжил Воронцов, чуть наклоняясь ко мне через стол. — Я спущусь, ты меня вытащишь, оставшись здесь. Связь удержишь, якорь поставишь, ну, как, вон, шхуну к берегу швартуют, а она всё равно на тумане качается, — он говорил всё быстрее, будто уже прокручивал этот план у себя в голове. — Нет, так-то у нас больше, но я бы не стал, — он коротко глянул в сторону Дезире и явно имел в виду и Андре, который был сейчас на улице.
Воронцов снова посмотрел на меня, серьёзно, без улыбки, и в этом взгляде было слишком много решимости, чтобы отмахнуться от его слов как от очередной безумной идеи.
Я до сих пор не понимала, как Воронцов смог меня убедить. Тем не менее на следующий день, буквально на рассвете, мы отправились к реке, выше по течению, туда, где я в последний раз видела своего отца много лет назад. Мы несли лодку и ещё много полезных вещей. Мы старались никого не разбудить: Андре мирно сопел на лавке, Дезире не пошевелилась на печке, когда мы вышли из дома, а двери я прикрыла особенно осторожно.
И всё-таки нам повезло. Я пойму почему намного позже.
— …! — окликнула нас Дезире.
Она запыхалась, но всё равно бежала за нами, кутаясь в шаль, которую я ей дала. Она не стала переодеваться и так и рванула за нами в том, в чём обычно спала. Утренний туман стелился над землёй, трава была мокрой, и она то и дело скользила, стараясь не отставать.
Дезире лепетала, сбивчиво что-то объясняя и размахивая руками, но Воронцов решительно смотрел вперёд, крепко сжимая край лодки, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как взять её с собой. Я лишь коротко кивнула. Идти было не так далеко, но дорога показалась непривычно долгой и подозрительно тихой.
Дезире Абеляр начали сниться странные сны. Она обратила на это внимание потому, что сны обычно ей не снились вовсе. Внезапно картинки стали сменять друг друга каждую ночь: она видела людей, которых никогда не знала, дома, которые никогда не видела — она не узнавала ни языка, на котором они говорили, ни кроя одежды, которую они носили…
Поначалу это были пятна, клочки чужих воспоминаний. Потом она начала узнавать какие-то детали: вышивку, которую где-то уже видела, крой рубашки, который носили домовые, да и речь будто обретала «понятные» ей слова… Значения этих слов Дезире не знала, но будто бы уже слышала «такие» раньше.
У этих людей не было огнестрельного оружия, но они носили мечи и колчаны со стрелами. Они не видели Дезире, и лишь в первый раз она испугалась: она будто была среди толпы и одновременно её там не было. Они вырезали своих идолов из дерева и оставляли им подношения. Они шли в бой и молили богов о победе…
Дезире обратила на него внимание не сразу. Другие оставались у идолов, но там был один паренёк, который будто случайно отставал и уходил в лес. Она пошла за ним не сразу, сначала лишь наблюдала издалека.
Рыжий парнишка молился ему — Всеславу. Он носил на шее деревянный амулет с выжженным знаком, который прятал под одеждой. В первый раз Дезире стояла в стороне и смотрела, но её не заметил ни сам парень, ни Всеслав, будто его тень и горевшие в чаще синие глаза были тоже лишь частью воспоминания.
На следующую ночь Дезире рванула к парню и встала за его спиной, рассматривая символ и запоминая каждую черточку, каждый изгиб линии, каждую неровность выжженного контура. В этот момент сон всегда рассыпался, будто трескался по швам, и она не успевала рассмотреть всё до конца… Когда просыпалась, она торопливо чертила карандашом на бумажке, которую нашла у Василисы. Ночью, пока все спали, Дезире подходила к «алтарю», как называла тумбу со странными предметами Василиса, и рассматривала красные узоры на стене и потолке над ней. Они сплетались в единый узор, некоторые его части будто напоминали знак Всеслава, но ни один не был его точной копией.
Дезире не спрашивала — она боялась. Она до конца не знала, могла ли Василиса забрать её дар, но если могла… Ведь Василиса говорила, что Дезире потеряет дар, когда родит ребёнка — потому что магия никогда не была лично её, это был дар её ребёнка. Дезире боялась, что Василиса может что-то изменить, как-то оспорить её сделку с Всеславом, поэтому она молчала, пряча свои мысли глубоко внутри.
Но знак, чем-то напоминавший ей руну, она всё-таки начертила на куске картона, который оторвала от упаковки некоего местного печенья, проделала в нём дырочку и надела на нитку, которую стала носить на шее. Под одеждой, пряча его так же, как тот паренёк. Дезире не знала наверняка, было ли это правильно — она рассуждала как историк. Богов и старинные места культа забывали либо тогда, когда земли завоёвывали и подчиняли чужой религии, либо с приходом монорелигий, когда земли принимали единого бога по указу местного короля, герцога или правителя…
Древних богов забывали. Всеслав же был готов подарить ей магию только за то, что она будет в него верить. Изменений Дезире пока не замечала, но она не волновалась. Её ребёнок одалживал ей дар так же, как он одалживал до этого дар Василисы или кого ещё. Дезире верила. И ей всё чаще слышался его совершенно другой — не ломаный, а вполне довольный, низкий и тёплый смех, будто он звучал совсем рядом, за тонкой стеной сна, перекатываясь эхом где-то глубоко внутри её головы.
— Дезире, — выдернул её из сна его голос.
Щёлкнула дверь. Кто-то вышел из дома.
Дезире ничего не понимала, но вскочила, спешно слезла с печки и рванула на улицу. Она сжала через ткань картонный амулет на груди.
Берег встретил их сырой прохладой и низким туманом, стелившимся над водой. Роман первым шагнул к реке и помог Василисе столкнуть лодку с влажного песка. Доски тихо скрипнули, вода лениво разошлась кругами, принимая тяжёлое деревянное брюхо.
Василиса не сказала ни слова. Она опустилась на колени у кормы и достала из сумки обломок угля. Роман стоял рядом и смотрел, как её пальцы уверенно и точно выводят на тёмном дереве два знака. Он не знал, что они значили. Линии ложились ровно, слишком правильно.
Когда Василиса закончила, из той же сумки она достала длинную, грубую верёвку. Василиса перекинула её через борт и крепко привязала к носу лодки, затянув морской узел. Роман машинально проверил — держится надёжно.
Потом она снова полезла в сумку и достала несколько деревянных кулонов, видимо, амулеты. Дерево было тёплым, потемневшим от времени, с вырезанными символами, которые Роман видел впервые. Василиса подошла ближе, поднялась на носки и надела один из них ему на шею, поправляя шнурок. Её пальцы задержались на пару секунд дольше, чем нужно.
— Не снимай, — тихо сказала она и прижалась к нему лбом.
Роман кивнул, не задавая вопросов.
Следом она протянула ему костяной кинжал — тот самый, который он уже держал в руках тогда, на Мудьюгском острове. Роман сжал пальцы крепче, ощущая шероховатость кости и странное, тянущее чувство под кожей, будто оружие отзывалось на его присутствие. Впрочем, он ведь ритуальный.
Дезире присела неподалёку, прямо на траву, здесь была узкая полоска песка, и сразу начинался лес. Она молчала, глядя то на реку, то на них. Пальцы её сжимали ткань у груди — то ли придерживая шаль, то ли стараясь унять внутреннюю дрожь, то ли… Нет, кажется, дело в шали. Она не вмешивалась, но её взгляд был напряжённым, настороженным, словно она чувствовала, что происходит нечто опасное.
Роман посмотрел на туман над водой. Река казалась спокойной, почти безмятежной, но он знал — это обман. Где-то там, за этой гладью, начиналось то, куда живым лучше не смотреть. Он перевёл взгляд на Василису. Он не понимал, как попадёт туда. Он верил Василисе, а она – знала.
— Готов? — спросила она.
Роман вдохнул глубже, ощущая сырость воздуха и холод, пробирающийся под куртку. Было в этой идее что-то, сродни одержимости. Он потерял отца так рано, у Андре отца фактически и вовсе не было… Что Роман буквально не мог, не попытаться вернуть отца Василисы. Он себе не простит, и места не найдёт.
— Да, — коротко ответил Роман, хотя сам не был уверен, что вообще возможно быть готовым к такому.
Лодка тихо покачнулась у берега, словно нетерпеливо дёрнулась вперёд.
— Она ведь кончится, — сказал Роман, забираясь в лодку и кивая на верёвку.
— Не совсем, — ответила Василиса.
Она подошла ближе к борту и положила ладонь на натянутую пеньку, словно проверяя её не на прочность, а на что-то иное, невидимое.
— Она не просто держит лодку, — добавила Василиса тише. — Она удержит тебя здесь. Я… никогда подобного не делала, но отец научил, а его дед научил и… наверное, это должно работать. Не знаю, повода ни у кого не было попробовать…
Василиса сбилась и замолчала. Она смотрела вниз, то на свои ноги, то на верёвку в её руках.
— В общем, так вытаскивали живых, когда они слишком уходили за мёртвыми, — продолжила Василиса. — Или когда они становились настолько одержимы ушедшими, что те тащили их на ту сторону. Но не знаю, не уверена. Всё равно лучше так, чем без… Я заговорю её, как отец учил.
В чём везло нам на этот раз — я не понимала. Вернее, где-то на задворках подсознания я всё-таки была уверена, что, видимо, лучше, что они так и не приехали. Но они должны были забрать Андре и Дезире, и наша жизнь пошла бы привычным чередом.
Заканчивалась вторая неделя с того момента, как они должны были вернуться и увезти моих незваных гостей. Когда приедут? Кто ж их знал… Конечно, в любой момент я могла попросить Анфиску, чтобы она призвала своих мальчиков, и те забрали бы этих двоих на ниве. Но всё-таки не настолько они мне мешали. Дезире в последние дни мы и вовсе почти не видели.
К слову, после недели, как мы ей всё рассказали, я выдохнула и почти полностью успокоилась. Дезире хватило одного дня, чтобы вернуться к привычному состоянию. Она каждое утро убегала с Анфиской к реке — даже мы с Воронцовым не встречали Георгия Фёдоровича и Пашку так часто, как Дезире. Она проводила с ними буквально каждый день, видимо решив использовать эту возможность по полной, пока она у неё ещё была. Поэтому Дезире я едва ли видела: Анфиска возвращала её ближе к вечеру. Беспокоиться там было не о чем.
Да и в целом Андре мне ничем не мешал. Он неожиданно увлёкся моими грядками, всё расспрашивал про разные травы. С русским у него оказалось хуже, чем я ожидала. Если какие-то привычные вещи вроде ложки, лестницы или перчаток он ещё знал, то вот на любое дерево у него было всего одно слово — «дерево». То, что он не отличал сосну от ёлки, ладно уж, Воронцов поначалу тоже путался. Но ведь он расспрашивал меня про свойства трав, про кустарники в лесу и про деревья — и при этом мог спокойно ткнуть пальцем в лиственницу и спросить, это ли ёлка.
Впрочем, Андре хотя бы занимался каким-то делом, не путался под ногами. К тому же он раскопал мне ещё пару грядок. Мне столько не нужно было, но я подумала — пусть будут. Мало ли. У меня здесь почти не бывало солнца, так что овощи я сама выращивать не смогу, но когда поеду в город, нужно будет спросить — авось что-то и прирастёт. Воздух здесь хороший, ветра нет, опять же топтать никто не будет. Андре ковырялся во дворе моего дома, за забор не совался, если только вместе со мной и Воронцовым. И то всего пару раз — он вообще старался держаться внутри ограды.
Тем не менее прошло две недели, а кикиморы так и не вернулись. А вот Воронцов явно что-то замышлял.
***
— Да ты с ума сошёл! — воскликнула я.
— Не спорю, — легко согласился Воронцов.
Мы сидели на кухне. Я упиралась ладонями в стол, чувствуя, как под пальцами скрипит старая древесина, а Воронцов, наоборот, выглядел слишком спокойным. Он пил чай так, будто только что не предложил самую невозможную вещь из всех возможных.
— Ты вообще понимаешь, о чём говоришь? — спросила я тише, но от этого злость никуда не делась. — Это не поход за грибами и не очередная авантюра.
— Понимаю, — он пожал плечами. — Потому и спрашиваю.
Он сказал это как бы между делом, будто речь шла о чём-то второстепенном.
— Ты ведь узнала, где он, — сказал Воронцов.
— Он в Нигде, — устало ответила я.
— Где?.. — он нахмурился.
— Там, где его нет. Там, где ничего нет, но всё существует, — я вздохнула и отвернулась к окну. — Такая прослойка между нашей Явью и нижним миром Нави. Нигде. Он задал вопрос, который живым знать не положено, и получил на него ответ. Но умирать ему было рано, поэтому… вот.
Воронцов помолчал, а потом задал вопрос, которого я боялась.
— А его тело?..
Я не сразу ответила.
— Я не знаю. Не уверена, — медленно сказала я. — В лесу я его не находила. Течение бы вынесло лодку или тело на берег, Анфиска бы заметила. А так… однажды он взял лодку, ушёл в туман и больше не вернулся. Скорее всего, в лодке. Под толщей мёртвого тумана.
Воронцов поставил кружку на стол и посмотрел на меня внимательнее.
— Ты не можешь просто так его бросить.
— Могу, — резко ответила я. — И уже сделала это.
— Василиса…
— Нет, — перебила я. — Даже не начинай. Там не место живым. И уж точно не тебе.
Он помолчал, а потом спросил, будто согласился с моим ответом и решил перевести тему.
— Как его звали? Ты никогда не говорила.
Я вздохнула. Откликнуться он всё равно не мог, но было в этом что-то неправильное. Мы старались не называть имён мёртвых, чтобы случайно не позвать их обратно. Я специально никогда не произносила его имени вслух.
— Тимофей Матвеевич, — наконец сдалась я.
Воронцов кивнул.
— Я ведь не буду ничего спрашивать, — сказал он.
— Нет, — упрямо возразила я. — Оттуда вовсе нет выхода. Спросил ты что-то или не спросил — дороги обратно не найдёшь.
Я смотрела на него и понимала: он уже всё решил. Но я-то против!
Дезире, к слову, всё это время сидела на кухне вместе с нами. Но она ни слова не понимала по-русски и молча дожёвывала целую тарелку пряников, время от времени облизывая пальцы и сдвигая тарелку ближе к себе, будто боялась, что её могут отобрать. Она только вертела головой и переводила взгляд то на меня, то на Воронцова, следя за тем, как повышаются тоны нашего разговора, морщила лоб, явно пытаясь угадать смысл по интонациям, а потом тихо фыркнула и что-то пробормотала себе под нос по-французски, но тут же снова замолчала, настороженно прислушиваясь к каждому нашему слову, которого всё равно не понимала.
— Но ведь другие не могут спуститься в Навь и вернуться, верно? — Воронцов посмотрел на меня пристально, почти испытующе.
Я кивнула, всё ещё не понимая, к чему он клонит, и машинально сжала пальцами край стола.
— Значит, мёртвые ведьмы могут спускаться и в Нигде, верно? — подмигнул мне Воронцов, несмотря на серьёзность разговора, будто пытался смягчить напряжение этой дурацкой, почти шутливой интонацией.
— Дорогу обратно не найти, — отрезала я, нахмурившись. — Это не прогулка по лесной тропе, Ром. Там нет меток, нет сторон света, нет «туда» и «обратно». Там всё путается.
— Так у нас целых две мёртвые ведьмы, — упрямо продолжил Воронцов, чуть наклоняясь ко мне через стол. — Я спущусь, ты меня вытащишь, оставшись здесь. Связь удержишь, якорь поставишь, ну, как, вон, шхуну к берегу швартуют, а она всё равно на тумане качается, — он говорил всё быстрее, будто уже прокручивал этот план у себя в голове. — Нет, так-то у нас больше, но я бы не стал, — он коротко глянул в сторону Дезире и явно имел в виду и Андре, который был сейчас на улице.
Воронцов снова посмотрел на меня, серьёзно, без улыбки, и в этом взгляде было слишком много решимости, чтобы отмахнуться от его слов как от очередной безумной идеи.
***
Я до сих пор не понимала, как Воронцов смог меня убедить. Тем не менее на следующий день, буквально на рассвете, мы отправились к реке, выше по течению, туда, где я в последний раз видела своего отца много лет назад. Мы несли лодку и ещё много полезных вещей. Мы старались никого не разбудить: Андре мирно сопел на лавке, Дезире не пошевелилась на печке, когда мы вышли из дома, а двери я прикрыла особенно осторожно.
И всё-таки нам повезло. Я пойму почему намного позже.
— …! — окликнула нас Дезире.
Она запыхалась, но всё равно бежала за нами, кутаясь в шаль, которую я ей дала. Она не стала переодеваться и так и рванула за нами в том, в чём обычно спала. Утренний туман стелился над землёй, трава была мокрой, и она то и дело скользила, стараясь не отставать.
Дезире лепетала, сбивчиво что-то объясняя и размахивая руками, но Воронцов решительно смотрел вперёд, крепко сжимая край лодки, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как взять её с собой. Я лишь коротко кивнула. Идти было не так далеко, но дорога показалась непривычно долгой и подозрительно тихой.
***
Дезире Абеляр начали сниться странные сны. Она обратила на это внимание потому, что сны обычно ей не снились вовсе. Внезапно картинки стали сменять друг друга каждую ночь: она видела людей, которых никогда не знала, дома, которые никогда не видела — она не узнавала ни языка, на котором они говорили, ни кроя одежды, которую они носили…
Поначалу это были пятна, клочки чужих воспоминаний. Потом она начала узнавать какие-то детали: вышивку, которую где-то уже видела, крой рубашки, который носили домовые, да и речь будто обретала «понятные» ей слова… Значения этих слов Дезире не знала, но будто бы уже слышала «такие» раньше.
У этих людей не было огнестрельного оружия, но они носили мечи и колчаны со стрелами. Они не видели Дезире, и лишь в первый раз она испугалась: она будто была среди толпы и одновременно её там не было. Они вырезали своих идолов из дерева и оставляли им подношения. Они шли в бой и молили богов о победе…
Дезире обратила на него внимание не сразу. Другие оставались у идолов, но там был один паренёк, который будто случайно отставал и уходил в лес. Она пошла за ним не сразу, сначала лишь наблюдала издалека.
Рыжий парнишка молился ему — Всеславу. Он носил на шее деревянный амулет с выжженным знаком, который прятал под одеждой. В первый раз Дезире стояла в стороне и смотрела, но её не заметил ни сам парень, ни Всеслав, будто его тень и горевшие в чаще синие глаза были тоже лишь частью воспоминания.
На следующую ночь Дезире рванула к парню и встала за его спиной, рассматривая символ и запоминая каждую черточку, каждый изгиб линии, каждую неровность выжженного контура. В этот момент сон всегда рассыпался, будто трескался по швам, и она не успевала рассмотреть всё до конца… Когда просыпалась, она торопливо чертила карандашом на бумажке, которую нашла у Василисы. Ночью, пока все спали, Дезире подходила к «алтарю», как называла тумбу со странными предметами Василиса, и рассматривала красные узоры на стене и потолке над ней. Они сплетались в единый узор, некоторые его части будто напоминали знак Всеслава, но ни один не был его точной копией.
Дезире не спрашивала — она боялась. Она до конца не знала, могла ли Василиса забрать её дар, но если могла… Ведь Василиса говорила, что Дезире потеряет дар, когда родит ребёнка — потому что магия никогда не была лично её, это был дар её ребёнка. Дезире боялась, что Василиса может что-то изменить, как-то оспорить её сделку с Всеславом, поэтому она молчала, пряча свои мысли глубоко внутри.
Но знак, чем-то напоминавший ей руну, она всё-таки начертила на куске картона, который оторвала от упаковки некоего местного печенья, проделала в нём дырочку и надела на нитку, которую стала носить на шее. Под одеждой, пряча его так же, как тот паренёк. Дезире не знала наверняка, было ли это правильно — она рассуждала как историк. Богов и старинные места культа забывали либо тогда, когда земли завоёвывали и подчиняли чужой религии, либо с приходом монорелигий, когда земли принимали единого бога по указу местного короля, герцога или правителя…
Древних богов забывали. Всеслав же был готов подарить ей магию только за то, что она будет в него верить. Изменений Дезире пока не замечала, но она не волновалась. Её ребёнок одалживал ей дар так же, как он одалживал до этого дар Василисы или кого ещё. Дезире верила. И ей всё чаще слышался его совершенно другой — не ломаный, а вполне довольный, низкий и тёплый смех, будто он звучал совсем рядом, за тонкой стеной сна, перекатываясь эхом где-то глубоко внутри её головы.
— Дезире, — выдернул её из сна его голос.
Щёлкнула дверь. Кто-то вышел из дома.
Дезире ничего не понимала, но вскочила, спешно слезла с печки и рванула на улицу. Она сжала через ткань картонный амулет на груди.
***
Берег встретил их сырой прохладой и низким туманом, стелившимся над водой. Роман первым шагнул к реке и помог Василисе столкнуть лодку с влажного песка. Доски тихо скрипнули, вода лениво разошлась кругами, принимая тяжёлое деревянное брюхо.
Василиса не сказала ни слова. Она опустилась на колени у кормы и достала из сумки обломок угля. Роман стоял рядом и смотрел, как её пальцы уверенно и точно выводят на тёмном дереве два знака. Он не знал, что они значили. Линии ложились ровно, слишком правильно.
Когда Василиса закончила, из той же сумки она достала длинную, грубую верёвку. Василиса перекинула её через борт и крепко привязала к носу лодки, затянув морской узел. Роман машинально проверил — держится надёжно.
Потом она снова полезла в сумку и достала несколько деревянных кулонов, видимо, амулеты. Дерево было тёплым, потемневшим от времени, с вырезанными символами, которые Роман видел впервые. Василиса подошла ближе, поднялась на носки и надела один из них ему на шею, поправляя шнурок. Её пальцы задержались на пару секунд дольше, чем нужно.
— Не снимай, — тихо сказала она и прижалась к нему лбом.
Роман кивнул, не задавая вопросов.
Следом она протянула ему костяной кинжал — тот самый, который он уже держал в руках тогда, на Мудьюгском острове. Роман сжал пальцы крепче, ощущая шероховатость кости и странное, тянущее чувство под кожей, будто оружие отзывалось на его присутствие. Впрочем, он ведь ритуальный.
Дезире присела неподалёку, прямо на траву, здесь была узкая полоска песка, и сразу начинался лес. Она молчала, глядя то на реку, то на них. Пальцы её сжимали ткань у груди — то ли придерживая шаль, то ли стараясь унять внутреннюю дрожь, то ли… Нет, кажется, дело в шали. Она не вмешивалась, но её взгляд был напряжённым, настороженным, словно она чувствовала, что происходит нечто опасное.
Роман посмотрел на туман над водой. Река казалась спокойной, почти безмятежной, но он знал — это обман. Где-то там, за этой гладью, начиналось то, куда живым лучше не смотреть. Он перевёл взгляд на Василису. Он не понимал, как попадёт туда. Он верил Василисе, а она – знала.
— Готов? — спросила она.
Роман вдохнул глубже, ощущая сырость воздуха и холод, пробирающийся под куртку. Было в этой идее что-то, сродни одержимости. Он потерял отца так рано, у Андре отца фактически и вовсе не было… Что Роман буквально не мог, не попытаться вернуть отца Василисы. Он себе не простит, и места не найдёт.
— Да, — коротко ответил Роман, хотя сам не был уверен, что вообще возможно быть готовым к такому.
Лодка тихо покачнулась у берега, словно нетерпеливо дёрнулась вперёд.
— Она ведь кончится, — сказал Роман, забираясь в лодку и кивая на верёвку.
— Не совсем, — ответила Василиса.
Она подошла ближе к борту и положила ладонь на натянутую пеньку, словно проверяя её не на прочность, а на что-то иное, невидимое.
— Она не просто держит лодку, — добавила Василиса тише. — Она удержит тебя здесь. Я… никогда подобного не делала, но отец научил, а его дед научил и… наверное, это должно работать. Не знаю, повода ни у кого не было попробовать…
Василиса сбилась и замолчала. Она смотрела вниз, то на свои ноги, то на верёвку в её руках.
— В общем, так вытаскивали живых, когда они слишком уходили за мёртвыми, — продолжила Василиса. — Или когда они становились настолько одержимы ушедшими, что те тащили их на ту сторону. Но не знаю, не уверена. Всё равно лучше так, чем без… Я заговорю её, как отец учил.
