Аннотация к эпизоду
Василиса и Воронцов отвозят Тимофея Матвеевича в Архангельск. Савельич просит Василису помочь с Катериной. Дезире, Георгий Фёдорович и Пашка отправляются в плаванье.ФИНАЛ сезона и сериала.
Бонусы: через 5 лет, через 10 лет, и ещё позже...
Вернувшись к своему дому, я не без удивления увидела припаркованную перед ним старенькую ниву. Впрочем, это было вполне логично, но моя голова тогда была занята совершенно другим. Воронцов и Андре подхватили под руки моего отца и тащили его следом. До конца он так и не пришёл в себя: он будто бы спал, то просыпался, то снова засыпал. Но встать на ноги он так и не смог, поэтому в таком полусознательном состоянии они его просто тащили.
Мальчики Анфиски шлёпали за нами без каких-то вопросов. Сама русалка тоже шла следом. Дезире держалась рядом со мной, но всё-таки на определённом расстоянии. Она иногда поглядывала на меня, будто ожидая, что я начну её ругать. Это было легко прочитать у неё на лице, но, опять же, все мои мысли были заняты только моим отцом.
Всеслав тоже летел за нами. Выходка Дезире его более чем устроила, он как будто выглядел более осязаемым, чем раньше. Всё равно прозрачный, всё равно через него просвечивал лес… Но он ощущался иначе, будто, пускай на самую малость, но стал сильнее. А ещё он был в настолько хорошем расположении духа, что даже не подшучивал ни над кем и не хмыкал. Только молчал и летел за нами.
Мальчики Анфиски иногда на него подозрительно оглядывались. Но первого объяснения — «бог» — им вполне хватило, и больше спрашивать они не рисковали. Пару раз, когда они рассматривали его слишком внимательно, Всеслав закатывал рубашку, обнажая торчащие рёбра и огонь, заменявший ему сердце. На этом мальчики резко отворачивались, а один из них даже чуть не закричал, но его тут же заткнули товарищи.
Так вот, если мальчики шли за нами, значит, вполне вероятно, к реке они выбрались, когда увидели дым. Но это означало, что они были не на полянке, где обычно общались с Анфиской, — они были у моего дома. И припаркованная старенькая нива на полянке как раз это подтверждала.
Но удивиться я не успела, потому что рядом с нивой нас ждали ещё двое. Первый, пожилой человек, стоял к нам спиной; его спутник сидел в машине, но дверь была открыта, и он свесил ноги наружу. Ни по ногам, ни по спине я обоих не узнала.
Но вот тот, который стоял, обернулся. Не узнать его было очень трудно. Если на Андре его дед похож не был, а Воронцов — только какими-то отдельными чертами лица, отдалённо, — то Владимир Георгиевич на своего отца был похож безумно. Они, к слову, с Георгием Фёдоровичем выглядели примерно на один возраст: я не знала точно, сколько лет было Георгию Фёдоровичу, когда он умер, как не знала и того, сколько сейчас Владимиру Георгиевичу. Я могла ошибиться лет на пять, может, на десять. Это всё равно не меняло того факта, что они были безумно похожи. И сомнений, кто перед нами, не возникло ни у кого.
— Дедушка? — удивился Воронцов, но сразу же улыбнулся, и было заметно, как его интонация всего за одно слово успела смениться с растерянности на радость.
Он не побежал к нему только потому, что уронил бы моего отца.
— Де-душ-ка-а, — едва ли не по слогам, в ужасе, выдохнул Андре.
И осторожности брата он, как всегда, не разделял: шагнул вперёд, моего отца не уронил, но Воронцову пришлось перехватить его поудобнее.
Только поздороваться с родственником никому не дали: я успела открыть рот и шагнуть к нему, как Анфиска подрезала меня сбоку и на полной скорости подбежала к Владимиру Георгиевичу. Она схватила его за обе руки.
— Дедуля!
Анфиска была чему-то очень рада, но настолько, что эта радость граничила с какой-то одержимостью. А если учесть, что она ещё и оскалилась во все свои острые зубы, то впечатление производила, мягко говоря, своеобразное.
Владимир Георгиевич покосился на внуков, потом на меня. Потом снова на русалку. Она же схватила его за руки и потащила куда-то за собой, не давая никому сказать ни слова.
— Я ему шхуну покажу! — заявила она.
И после этого все перестали пытаться ей помешать, разве что кроме самого Владимира Георгиевича. Но он решил: если внуки его не спасают, значит, так тому и быть. Он явно не понимал, куда его тащат, и хотел поздороваться с другими, даже в первую очередь познакомиться со мной.
— Это Анфиска! — крикнула я ему вслед.
Её мальчики посмотрели сначала на меня, потом на хозяйку, которая утащила куда-то деда, которого они привезли.
— А он это… кто? — спросил один из них у меня.
Все трое покосились на Всеслава, которого Владимир Георгиевич каким-то чудом не заметил. Если верить Савельичу, Пожиратель одалживал часть дара, когда оказывался рядом с любой ведьмой. То есть там не было никакой временной заминки — мол, сила перейдёт к нему через десять минут. Нет, сразу. Поэтому как только Владимир Георгиевич оказался со мной на одной полянке, он точно должен был увидеть Всеслава, если бы поднял голову и посмотрел в его сторону. Но Владимиру Георгиевичу повезло этого не сделать.
— Пожиратель, — раздалось из машины.
И второй гость удивил меня намного больше. Неужели Савельич предчувствовал, что именно сегодня мы вернём моего отца? Неужели он видел — и поэтому решил приехать к давнему другу? Я до конца не была уверена, были ли они хорошими друзьями. Но с отцом дядька Савельич ладил намного лучше, чем со мной.
Видимо, этот ответ Савельич давал им не в первый раз. Потому что мальчики Анфиски повернулись ко мне, ожидая другого ответа. Но у меня его не было.
— Пожиратель, — с самым серьёзным видом, каким только могла скрыть растерянность, сказала я.
Мальчики снова покосились на Всеслава. Он оскалился и помахал им, после чего заметил, что Дезире всё-таки тоже решила вернуться к реке вслед за Анфиской, подмигнул мне и нырнул между ёлок.
Я шумно выдохнула. Допустим, в этот раз он нам помог, но рядом с ним я всё равно чувствовала себя неуютно. Не то чтобы я ждала какого-то подвоха, какой-то подставы — я и сама не понимала, чего именно, — но ощущение, что что-то не так, никуда не девалось.
Дядька Савельич вышел из машины и шагнул ко мне. Он был без чемодана, который до того никогда не выпускал из рук, — иначе бы точно забрал его с собой.
Андре, Воронцов и мой отец были левее, поэтому Савельич их не видел из-за машины. Казалось бы, удивляться мне уже было нечему. Но, оказывается, Савельич приехал не потому, что видел: сегодня мы вернём моего отца. Потому что увидеть моего отца он точно не ожидал. Дядька Савельич буквально вытянулся вперёд, всматриваясь, но быстро пришёл в себя и резко качнул головой.
Воронцов и Андре тем временем оттащили отца в дом. Они не закрыли дверь, поэтому я видела, как уложили его на лавку. Воронцов что-то сказал брату — тот побежал за подушками и ещё парой пледов и одеял. А вот сам Воронцов вышел ко мне.
Савельич по-прежнему стоял напротив. Он не смотрел в дом — он смотрел на меня, то ли о чём-то думая, то ли просто не решаясь начать разговор. По его лицу было совершенно непонятно.
Видимо, чувствуя то же, что и я, — а назвать это чувство я не могла, — Воронцов остановился сбоку, чуть вклиниваясь плечом между мной и Савельичем.
Савельич вздохнул. Я никогда не слышала в его голосе столько отчаяния. Он смотрел мне прямо в глаза, и его лицо перекосило от боли.
— Мне нужна твоя помощь, — выдохнул он. — Сам я не могу проводить Катерину.
Владимир Георгиевич не так представлял себе этот день. День за днём занимаясь домом и любимым делом — работой по дереву, — он вполне смирился с мыслью, что внуков так быстро не увидит. Что бы ни случилось у четырёх дам с их автобусом, быстро починить его они так и не смогли.
И вдруг утром Николай Геннадьевич заявил, что ему написали три отличных молодых человека: Константин, Анатолий и Валерий. Они собирались везти подарки лесной хозяйке, которая владела всем лесом, и встречались с ней на определённой лесной полянке. Николай Геннадьевич был уверен, что это не так далеко от того места, где стоял дом Василисы. А познакомился он с ними совершенно случайно пару дней назад: ему повезло столкнуться с «молодыми людьми», когда во двор забежал щенок Борька. Внутри тот не остался — Владимир Георгиевич успел заметить только чёрный мех и какие-то особенно яркие глаза. Но в целом щенок был самым обычным.
Видимо, Владимир Георгиевич ошибался. Потому что когда Николай Геннадьевич ночью шёл по улице, а рядом с ним семенил Борька, то сбоку от них остановилась старенькая нива. Нива едва не промчалась мимо, но резко затормозила и свернула за поворот. После чего из машины вывалились те самые трое замечательных молодых людей — и, как оказалось, узнали они именно щенка. Потому что щенок иногда бегал рядом с их лесной хозяйкой. В результате этой удивительной истории Николай Геннадьевич и познакомился с тремя молодыми людьми, которым оставил свой телефон.
Эту историю Николай Геннадьевич рассказывал как нечто само собой разумеющееся, но, возможно, слишком быстро, потому что, слушая его, Владимир Георгиевич даже ужасался подобным невероятным совпадениям. Ему и самому раньше везло в каких-то мелочах, да и за отцом и сыном он подобное замечал. Они не были очень везучими, но всё как будто всегда складывалось в их пользу.
С Николаем Геннадьевичем всё было, с одной стороны, точно так же. А с другой — совершенно иначе. И Владимир Георгиевич всё чаще замечал, будто эта чересчур странная удача Николая Геннадьевича распространялась и на него самого. Он и сам не мог себе этого объяснить. Раньше ему могло повезти случайно положить зонт в сумку, когда он отправлялся в город: небо было чистым, прогноз погоды не обещал ни облачка, но начинался дождь — и зонт оказывался при нём. Ему раньше везло именно так.
Николаю Геннадьевичу везло иначе: выбежать посреди ночи на улицу за чёрным щенком, который непонятно как залез в их дом, пойти с этим щенком гулять — пускай даже в домашних тапочках, — чтобы в кромешной темноте на повороте их заметили трое молодых людей из нивы, которая должна была промчаться мимо на полной скорости, но вдруг остановилась. И оказалось, что эти трое как раз собирались туда, куда нужно было и им. Николаю Геннадьевичу везло именно так — чередой безумных совпадений.
Так вот, трое замечательных молодых людей спросили Николая Геннадьевича, не хочет ли он что-то передать. И тот совершенно не шутил, когда сказал, что им нужно передать человека. Они, видимо, до последнего думали, что это шутка. Но на следующий день в оговорённом месте им вручили не какую-нибудь коробку или корзинку, а целого Владимира Георгиевича, с которым в самый последний момент увязался и Савельич.
Савельич смотрел на парней настолько хмуро, что те даже не подумали спорить — только переставили какие-то вещи и отодвинули сиденья. Впятером они кое-как влезли в машину и под безумную музыкальную какофонию выехали из города.
Владимир Георгиевич всю дорогу думал — и, кажется, понял. Савельич не сказал ему ни слова, но на его лице была такая отрешённая решимость. Он решился на то, чего безумно не хотел, но считал правильным. Владимир Георгиевич догадывался, что, что бы ни сделал Савельич, чтобы оставить дочь с собой, он сделал это настолько основательно, что изменить уже ничего не мог. Но, видимо, помочь ему могла Василиса.
Владимир Георгиевич ни в чём не был до конца уверен — он даже не знал, поехал ли Савельич с ним именно поэтому. Всё звучало слишком логично, чтобы не быть правдой.
— Налево поворачивай, — рявкнул Савельич, перекрикивая грохот музыки.
— Но нам ведь дальше, — попытались возразить молодые люди. Того, кто вёл машину, звали Константин.
— Поворачивай, — настаивал Савельич, и его глаза опасно загорелись ярко-жёлтым.
Из всех в машине, а может, и вообще из всех, Владимир Георгиевич знал Савельича лучше остальных. Он был не до конца, но скорее уверен, что горящие глаза Савельича ничего не давали, кроме устрашения. В такие моменты у него заострялись черты лица, и он выглядел особенно жутко. Но никакой особой силы или сверхспособности, связанной с этими глазами, Владимир Георгиевич за ним не замечал.
Молодые люди, а в особенности впечатлительный Константин, этого не знали, поэтому резко свернули туда, куда он указывал. Эту дорогу между кустами с основной трассы можно было очень легко пропустить. Если смотреть в ту сторону и не знать, что дальше есть проезд, можно было и не подумать, что это вообще дорога.
Владимир Георгиевич удивлённо смотрел в окно. Последний час, а может, и целых два они ехали по просёлку, но этот участок был особенно плох. Казалось, здесь иногда проезжала одна, максимум две машины. Колея в мокрой грязи была подозрительно шире их машины.
Как пояснил Николай Геннадьевич, усаживая их в городе и похлопав по крыше, это старая советская нива — она отличная, везде пройдёт. Владимир Георгиевич уже не раз замечал за ним это: советская техника — хорошая, добротная, долго служащая. И сейчас он в целом не сомневался, что они проедут. Владимир Георгиевич отчаянно старался держаться и не ударяться макушкой о крышу, но его всё равно бросало то в окно, то на Савельича, который огрызался в ответ.
Сворачивать или заблудиться дальше было особенно негде. Они ехали по едва заметному следу от чужих шин, а потом оказались на полянке, посреди которой стоял деревянный дом.
Вот так они и оказались у дома Василисы. Ждали не так долго: молодые люди заметили дым и пошли проверить. Дыма было слишком много; по дороге они спорили, кто будет расправляться с тем, кто поджёг лес и дом лесной хозяйки. Савельич остался в машине, а Владимир Георгиевич подошёл к дому. Стоило ему коснуться калитки, как ему стало не по себе. Он не мог объяснить это ощущение: калитка была невысокая, самая обычная деревянная, но что-то будто отталкивало его, как если бы по ту сторону невысокого заборчика стоял хозяин дома и был ему очень не рад, а может, и вовсе грозил вилами или чем ещё.
Дом был очень добротный, деревянный. Владимир Георгиевич вообще питал слабость ко всему деревянному. Его отец любил деревянные корабли, а Владимир Георгиевич — любые изделия из дерева. Но каким бы красивым ни был дом с его резными наличниками, Владимира Георгиевича что-то от него оттолкнуло; он поёжился и открыть калитку так и не решился. Вернулся к Савельичу. К тому времени вернулись и молодые люди, а вместе с ними — оба его внука, Василиса и Дезире. Владимир Георгиевич видел её фотографию, узнать её было легко.
Ещё одну девушку с ними он сначала и не заметил: взгляд зацепился за странного пожилого человека, которого тащили его внуки. А девушка вдруг заверещала, вцепилась в него когтями и куда-то потащила. Владимир Георгиевич пытался вырываться, и она оскалилась на него несколькими рядами явно нечеловеческих зубов. С её волос стекала вода, да и кожа была слишком холодная и липкая. Она держала его обеими руками, но ни Андре — это Владимира Георгиевича совсем не успокаивало, — ни Роман не пытались ему помочь. Последнее как-то поумерило его пыл вырваться.
— Это Анфиска, — крикнула им вслед Василиса.
Анфиска собиралась показать ему какую-то шхуну, что предполагало, что корабль тоже будет деревянный, и любопытство всё-таки победило. Минут через десять они вышли к реке. Под конец Анфиска просто взяла его за руку — шла она намного быстрее, и Владимир Георгиевич едва за ней поспевал. Он разве что радовался, что в любом возрасте не бросал бегать по утрам, потому что иначе бы давно запыхался, а может, и вовсе схватился за сердце.
Мальчики Анфиски шлёпали за нами без каких-то вопросов. Сама русалка тоже шла следом. Дезире держалась рядом со мной, но всё-таки на определённом расстоянии. Она иногда поглядывала на меня, будто ожидая, что я начну её ругать. Это было легко прочитать у неё на лице, но, опять же, все мои мысли были заняты только моим отцом.
Всеслав тоже летел за нами. Выходка Дезире его более чем устроила, он как будто выглядел более осязаемым, чем раньше. Всё равно прозрачный, всё равно через него просвечивал лес… Но он ощущался иначе, будто, пускай на самую малость, но стал сильнее. А ещё он был в настолько хорошем расположении духа, что даже не подшучивал ни над кем и не хмыкал. Только молчал и летел за нами.
Мальчики Анфиски иногда на него подозрительно оглядывались. Но первого объяснения — «бог» — им вполне хватило, и больше спрашивать они не рисковали. Пару раз, когда они рассматривали его слишком внимательно, Всеслав закатывал рубашку, обнажая торчащие рёбра и огонь, заменявший ему сердце. На этом мальчики резко отворачивались, а один из них даже чуть не закричал, но его тут же заткнули товарищи.
Так вот, если мальчики шли за нами, значит, вполне вероятно, к реке они выбрались, когда увидели дым. Но это означало, что они были не на полянке, где обычно общались с Анфиской, — они были у моего дома. И припаркованная старенькая нива на полянке как раз это подтверждала.
Но удивиться я не успела, потому что рядом с нивой нас ждали ещё двое. Первый, пожилой человек, стоял к нам спиной; его спутник сидел в машине, но дверь была открыта, и он свесил ноги наружу. Ни по ногам, ни по спине я обоих не узнала.
Но вот тот, который стоял, обернулся. Не узнать его было очень трудно. Если на Андре его дед похож не был, а Воронцов — только какими-то отдельными чертами лица, отдалённо, — то Владимир Георгиевич на своего отца был похож безумно. Они, к слову, с Георгием Фёдоровичем выглядели примерно на один возраст: я не знала точно, сколько лет было Георгию Фёдоровичу, когда он умер, как не знала и того, сколько сейчас Владимиру Георгиевичу. Я могла ошибиться лет на пять, может, на десять. Это всё равно не меняло того факта, что они были безумно похожи. И сомнений, кто перед нами, не возникло ни у кого.
— Дедушка? — удивился Воронцов, но сразу же улыбнулся, и было заметно, как его интонация всего за одно слово успела смениться с растерянности на радость.
Он не побежал к нему только потому, что уронил бы моего отца.
— Де-душ-ка-а, — едва ли не по слогам, в ужасе, выдохнул Андре.
И осторожности брата он, как всегда, не разделял: шагнул вперёд, моего отца не уронил, но Воронцову пришлось перехватить его поудобнее.
Только поздороваться с родственником никому не дали: я успела открыть рот и шагнуть к нему, как Анфиска подрезала меня сбоку и на полной скорости подбежала к Владимиру Георгиевичу. Она схватила его за обе руки.
— Дедуля!
Анфиска была чему-то очень рада, но настолько, что эта радость граничила с какой-то одержимостью. А если учесть, что она ещё и оскалилась во все свои острые зубы, то впечатление производила, мягко говоря, своеобразное.
Владимир Георгиевич покосился на внуков, потом на меня. Потом снова на русалку. Она же схватила его за руки и потащила куда-то за собой, не давая никому сказать ни слова.
— Я ему шхуну покажу! — заявила она.
И после этого все перестали пытаться ей помешать, разве что кроме самого Владимира Георгиевича. Но он решил: если внуки его не спасают, значит, так тому и быть. Он явно не понимал, куда его тащат, и хотел поздороваться с другими, даже в первую очередь познакомиться со мной.
— Это Анфиска! — крикнула я ему вслед.
Её мальчики посмотрели сначала на меня, потом на хозяйку, которая утащила куда-то деда, которого они привезли.
— А он это… кто? — спросил один из них у меня.
Все трое покосились на Всеслава, которого Владимир Георгиевич каким-то чудом не заметил. Если верить Савельичу, Пожиратель одалживал часть дара, когда оказывался рядом с любой ведьмой. То есть там не было никакой временной заминки — мол, сила перейдёт к нему через десять минут. Нет, сразу. Поэтому как только Владимир Георгиевич оказался со мной на одной полянке, он точно должен был увидеть Всеслава, если бы поднял голову и посмотрел в его сторону. Но Владимиру Георгиевичу повезло этого не сделать.
— Пожиратель, — раздалось из машины.
И второй гость удивил меня намного больше. Неужели Савельич предчувствовал, что именно сегодня мы вернём моего отца? Неужели он видел — и поэтому решил приехать к давнему другу? Я до конца не была уверена, были ли они хорошими друзьями. Но с отцом дядька Савельич ладил намного лучше, чем со мной.
Видимо, этот ответ Савельич давал им не в первый раз. Потому что мальчики Анфиски повернулись ко мне, ожидая другого ответа. Но у меня его не было.
— Пожиратель, — с самым серьёзным видом, каким только могла скрыть растерянность, сказала я.
Мальчики снова покосились на Всеслава. Он оскалился и помахал им, после чего заметил, что Дезире всё-таки тоже решила вернуться к реке вслед за Анфиской, подмигнул мне и нырнул между ёлок.
Я шумно выдохнула. Допустим, в этот раз он нам помог, но рядом с ним я всё равно чувствовала себя неуютно. Не то чтобы я ждала какого-то подвоха, какой-то подставы — я и сама не понимала, чего именно, — но ощущение, что что-то не так, никуда не девалось.
Дядька Савельич вышел из машины и шагнул ко мне. Он был без чемодана, который до того никогда не выпускал из рук, — иначе бы точно забрал его с собой.
Андре, Воронцов и мой отец были левее, поэтому Савельич их не видел из-за машины. Казалось бы, удивляться мне уже было нечему. Но, оказывается, Савельич приехал не потому, что видел: сегодня мы вернём моего отца. Потому что увидеть моего отца он точно не ожидал. Дядька Савельич буквально вытянулся вперёд, всматриваясь, но быстро пришёл в себя и резко качнул головой.
Воронцов и Андре тем временем оттащили отца в дом. Они не закрыли дверь, поэтому я видела, как уложили его на лавку. Воронцов что-то сказал брату — тот побежал за подушками и ещё парой пледов и одеял. А вот сам Воронцов вышел ко мне.
Савельич по-прежнему стоял напротив. Он не смотрел в дом — он смотрел на меня, то ли о чём-то думая, то ли просто не решаясь начать разговор. По его лицу было совершенно непонятно.
Видимо, чувствуя то же, что и я, — а назвать это чувство я не могла, — Воронцов остановился сбоку, чуть вклиниваясь плечом между мной и Савельичем.
Савельич вздохнул. Я никогда не слышала в его голосе столько отчаяния. Он смотрел мне прямо в глаза, и его лицо перекосило от боли.
— Мне нужна твоя помощь, — выдохнул он. — Сам я не могу проводить Катерину.
***
Владимир Георгиевич не так представлял себе этот день. День за днём занимаясь домом и любимым делом — работой по дереву, — он вполне смирился с мыслью, что внуков так быстро не увидит. Что бы ни случилось у четырёх дам с их автобусом, быстро починить его они так и не смогли.
И вдруг утром Николай Геннадьевич заявил, что ему написали три отличных молодых человека: Константин, Анатолий и Валерий. Они собирались везти подарки лесной хозяйке, которая владела всем лесом, и встречались с ней на определённой лесной полянке. Николай Геннадьевич был уверен, что это не так далеко от того места, где стоял дом Василисы. А познакомился он с ними совершенно случайно пару дней назад: ему повезло столкнуться с «молодыми людьми», когда во двор забежал щенок Борька. Внутри тот не остался — Владимир Георгиевич успел заметить только чёрный мех и какие-то особенно яркие глаза. Но в целом щенок был самым обычным.
Видимо, Владимир Георгиевич ошибался. Потому что когда Николай Геннадьевич ночью шёл по улице, а рядом с ним семенил Борька, то сбоку от них остановилась старенькая нива. Нива едва не промчалась мимо, но резко затормозила и свернула за поворот. После чего из машины вывалились те самые трое замечательных молодых людей — и, как оказалось, узнали они именно щенка. Потому что щенок иногда бегал рядом с их лесной хозяйкой. В результате этой удивительной истории Николай Геннадьевич и познакомился с тремя молодыми людьми, которым оставил свой телефон.
Эту историю Николай Геннадьевич рассказывал как нечто само собой разумеющееся, но, возможно, слишком быстро, потому что, слушая его, Владимир Георгиевич даже ужасался подобным невероятным совпадениям. Ему и самому раньше везло в каких-то мелочах, да и за отцом и сыном он подобное замечал. Они не были очень везучими, но всё как будто всегда складывалось в их пользу.
С Николаем Геннадьевичем всё было, с одной стороны, точно так же. А с другой — совершенно иначе. И Владимир Георгиевич всё чаще замечал, будто эта чересчур странная удача Николая Геннадьевича распространялась и на него самого. Он и сам не мог себе этого объяснить. Раньше ему могло повезти случайно положить зонт в сумку, когда он отправлялся в город: небо было чистым, прогноз погоды не обещал ни облачка, но начинался дождь — и зонт оказывался при нём. Ему раньше везло именно так.
Николаю Геннадьевичу везло иначе: выбежать посреди ночи на улицу за чёрным щенком, который непонятно как залез в их дом, пойти с этим щенком гулять — пускай даже в домашних тапочках, — чтобы в кромешной темноте на повороте их заметили трое молодых людей из нивы, которая должна была промчаться мимо на полной скорости, но вдруг остановилась. И оказалось, что эти трое как раз собирались туда, куда нужно было и им. Николаю Геннадьевичу везло именно так — чередой безумных совпадений.
Так вот, трое замечательных молодых людей спросили Николая Геннадьевича, не хочет ли он что-то передать. И тот совершенно не шутил, когда сказал, что им нужно передать человека. Они, видимо, до последнего думали, что это шутка. Но на следующий день в оговорённом месте им вручили не какую-нибудь коробку или корзинку, а целого Владимира Георгиевича, с которым в самый последний момент увязался и Савельич.
Савельич смотрел на парней настолько хмуро, что те даже не подумали спорить — только переставили какие-то вещи и отодвинули сиденья. Впятером они кое-как влезли в машину и под безумную музыкальную какофонию выехали из города.
Владимир Георгиевич всю дорогу думал — и, кажется, понял. Савельич не сказал ему ни слова, но на его лице была такая отрешённая решимость. Он решился на то, чего безумно не хотел, но считал правильным. Владимир Георгиевич догадывался, что, что бы ни сделал Савельич, чтобы оставить дочь с собой, он сделал это настолько основательно, что изменить уже ничего не мог. Но, видимо, помочь ему могла Василиса.
Владимир Георгиевич ни в чём не был до конца уверен — он даже не знал, поехал ли Савельич с ним именно поэтому. Всё звучало слишком логично, чтобы не быть правдой.
— Налево поворачивай, — рявкнул Савельич, перекрикивая грохот музыки.
— Но нам ведь дальше, — попытались возразить молодые люди. Того, кто вёл машину, звали Константин.
— Поворачивай, — настаивал Савельич, и его глаза опасно загорелись ярко-жёлтым.
Из всех в машине, а может, и вообще из всех, Владимир Георгиевич знал Савельича лучше остальных. Он был не до конца, но скорее уверен, что горящие глаза Савельича ничего не давали, кроме устрашения. В такие моменты у него заострялись черты лица, и он выглядел особенно жутко. Но никакой особой силы или сверхспособности, связанной с этими глазами, Владимир Георгиевич за ним не замечал.
Молодые люди, а в особенности впечатлительный Константин, этого не знали, поэтому резко свернули туда, куда он указывал. Эту дорогу между кустами с основной трассы можно было очень легко пропустить. Если смотреть в ту сторону и не знать, что дальше есть проезд, можно было и не подумать, что это вообще дорога.
Владимир Георгиевич удивлённо смотрел в окно. Последний час, а может, и целых два они ехали по просёлку, но этот участок был особенно плох. Казалось, здесь иногда проезжала одна, максимум две машины. Колея в мокрой грязи была подозрительно шире их машины.
Как пояснил Николай Геннадьевич, усаживая их в городе и похлопав по крыше, это старая советская нива — она отличная, везде пройдёт. Владимир Георгиевич уже не раз замечал за ним это: советская техника — хорошая, добротная, долго служащая. И сейчас он в целом не сомневался, что они проедут. Владимир Георгиевич отчаянно старался держаться и не ударяться макушкой о крышу, но его всё равно бросало то в окно, то на Савельича, который огрызался в ответ.
Сворачивать или заблудиться дальше было особенно негде. Они ехали по едва заметному следу от чужих шин, а потом оказались на полянке, посреди которой стоял деревянный дом.
Вот так они и оказались у дома Василисы. Ждали не так долго: молодые люди заметили дым и пошли проверить. Дыма было слишком много; по дороге они спорили, кто будет расправляться с тем, кто поджёг лес и дом лесной хозяйки. Савельич остался в машине, а Владимир Георгиевич подошёл к дому. Стоило ему коснуться калитки, как ему стало не по себе. Он не мог объяснить это ощущение: калитка была невысокая, самая обычная деревянная, но что-то будто отталкивало его, как если бы по ту сторону невысокого заборчика стоял хозяин дома и был ему очень не рад, а может, и вовсе грозил вилами или чем ещё.
Дом был очень добротный, деревянный. Владимир Георгиевич вообще питал слабость ко всему деревянному. Его отец любил деревянные корабли, а Владимир Георгиевич — любые изделия из дерева. Но каким бы красивым ни был дом с его резными наличниками, Владимира Георгиевича что-то от него оттолкнуло; он поёжился и открыть калитку так и не решился. Вернулся к Савельичу. К тому времени вернулись и молодые люди, а вместе с ними — оба его внука, Василиса и Дезире. Владимир Георгиевич видел её фотографию, узнать её было легко.
Ещё одну девушку с ними он сначала и не заметил: взгляд зацепился за странного пожилого человека, которого тащили его внуки. А девушка вдруг заверещала, вцепилась в него когтями и куда-то потащила. Владимир Георгиевич пытался вырываться, и она оскалилась на него несколькими рядами явно нечеловеческих зубов. С её волос стекала вода, да и кожа была слишком холодная и липкая. Она держала его обеими руками, но ни Андре — это Владимира Георгиевича совсем не успокаивало, — ни Роман не пытались ему помочь. Последнее как-то поумерило его пыл вырваться.
— Это Анфиска, — крикнула им вслед Василиса.
Анфиска собиралась показать ему какую-то шхуну, что предполагало, что корабль тоже будет деревянный, и любопытство всё-таки победило. Минут через десять они вышли к реке. Под конец Анфиска просто взяла его за руку — шла она намного быстрее, и Владимир Георгиевич едва за ней поспевал. Он разве что радовался, что в любом возрасте не бросал бегать по утрам, потому что иначе бы давно запыхался, а может, и вовсе схватился за сердце.
