Аннотация к эпизоду
Владимир Георгиевич, Савельич и Николай Геннадьевич проводят время в Архангельске. Василиса и Воронцов рассказывают Дезире правду о даре её ребёнкаВладимир Георгиевич проснулся под странное шебуршение.
— Дайте вы поспать человеку, Савелий Фёдорович, — догнал его тихий шёпот.
— Если бы человеку! — намного громче огрызнулся другой.
Его Владимир Георгиевич скоро узнал: это как раз был Савельич. Или Савелий Фёдорович — Владимир Георгиевич так и не понял пока, как того на самом деле звали.
— То ж если б человеку, а вы всё одно — Пожиратели, — ворчал Савельич.
— Ащеулы, — деловито добавил кто-то ещё, но звук странно раздался снизу.
— Вон, даже Митрофан понимает, — одобрил Савельич.
Владимир Георгиевич заставил себя открыть глаза — и потолок поплыл. Не в его возрасте столько пить, не в его возрасте пить вовсе… лет десять как он не брал в рот ничего крепче вина, а тут вот на тебе.
— Я о чём жалею? — продолжал Савельич, забравшись в комнату и что-то поставив на тумбочку у кровати, где лежал, но пока не мог встать Владимир Георгиевич, — что первого не различил, мальчишку его старшего! Вы ж, Пожиратели, всё одно, за километр несёт! Нет ведь, старый дурак, сам его на порог и пригласил, не заметил… — Он тяжело вздохнул. — Но это дело привычки. Не было ни одного на мою голову, а потом сразу толпа свалилась! Я кроме твоей семейки ведь никого не знал, забыл совсем, как вы воняете! Так бы ни за что, оставил бы мальчишку, может, остальные бы не понаехали…
Владимир Георгиевич вставать пока передумал. Голова всё ещё кружилась, а тело слушалось плохо. Но Савельич толкнул его в плечо, уходя.
— Вставай уже, документы тебе принёс. — Небольшая пауза, и всё-таки он презрительно добавил: — Пожиратель.
«Пожиратель» то, «Пожиратель» сё — Владимир Георгиевич слово понимал, но совершенно не в контексте. Оно будто цеплялось за него, но смысла не раскрывало.
А когда он смог, наконец, присесть, и комната остановилась, Владимир Георгиевич удивлённо нашёл на тумбочке стакан воды, таблетку и какую-то бумажку. На бумажке было аккуратно выведено его имя, а сверху к ней был приклеен жёлтый липкий листочек, который велел всегда при себе иметь эту бумажку.
Владимир Георгиевич хмыкнул, глотая таблетку и запивая её водой. Несмотря на всё его ворчание и возмущение — Савелий Фёдорович, или просто Савельич, — плохим человеком, похоже, всё-таки не был.
Утро в доме было тихим, но не пустым — оно шуршало, поскрипывало, гудело само по себе, как будто дом давно привык жить без людей и теперь с неохотой терпел их присутствие.
Владимир Георгиевич вышел из комнаты медленно, придерживаясь за косяк. Голова всё ещё была тяжёлой. Он помнил, что вчера выпил слишком много, понимал это совершенно отчётливо, но тело всё равно жило по своим правилам: иногда пол под ногами чуть плыл, иногда приходилось останавливаться и просто дышать.
Коридор был узкий. Пол — тёмные доски, стёртые, но крепкие, с характерным матовым блеском старого дерева. Вдоль стены стоял шкаф, явно не новый: дверцы были прикрыты, но поверх них накинут плотный кусок ткани, когда-то, возможно, бывший шторой. Ткань выцвела, но узор ещё угадывался. Рядом — тумба, накрытая целлофановой плёнкой, которая тихо похрустывала от любого сквозняка.
Владимир Георгиевич машинально провёл пальцами по спинке стула, стоявшего у стены. Пыль здесь была стёрта — не до конца, но так, будто кто-то пару раз ходил именно этим путём. Чёткая тропинка на полу вела из комнаты в кухню, и Владимир Георгиевич шёл по ней, замечая, как в других углах пыль лежала ровным, нетронутым слоем. Некоторые комнаты, видимо, давно не открывали.
В гостиной он задержался. Там стоял массивный буфет с мутным стеклом, за которым угадывались тарелки с потемневшей каёмкой. На диване лежал старый плед — тяжёлый, шерстяной, сложенный неровно, будто его бросили наспех. Часть мебели была накрыта — где простынёй, где плёнкой, и от этого казалось, что дом наполовину спит, наполовину бодрствует.
У одной из дверей Владимир Георгиевич остановился. Деревянная планка внизу косяка отходила, чуть болталась. Он присел, поморщившись, и несколько секунд просто смотрел, словно прикидывая, стоит ли вообще за это браться. Потом вздохнул и просто поправил руками, несильно пристукнув кулаком. Нет, не починил, но так хотя бы продержалось немного дольше.
На кухне было светлее. Здесь явно бывали чаще. В шкафу без одной дверцы стояли пять чашек, но рядом лежали всего три чайные ложки и две вилки. В углу гудел старенький холодильник — гудел громко, настойчиво, будто напоминал о себе каждые несколько секунд, когда переставал подпрыгивать.
Николай Геннадьевич стоял, откинувшись на кухонную стойку. Одна нога у него была в гипсе, и он явно переносил на здоровую весь вес, но держался бодро. В руках — чашка с кофе, уже почти пустая. Шесть, значит, было чашек.
— Мы пару дней назад заехали, — пояснил он. — Не всё разобрали ещё.
Он кивнул в сторону холодильника.
— Советский ещё, — почему-то гордо добавил Николай Геннадьевич. — Десятки лет прослужит, не то что сейчас делают.
Владимир Георгиевич рассеянно кивнул. Он уже начал замечать это слово — «советский» — как универсальное объяснение всему. Только если для него самого оно означало что-то страшное и чужое, то Николай Геннадьевич вкладывал в него всё самое надёжное и доброе, что знал.
Владимир Георгиевич только теперь обратил внимание, что у стола стоял всего один стул. В углу же, почти вплотную к стене, громоздились ещё несколько деревянных — старые, тяжёлые, с высокими спинками. Он подошёл ближе, машинально взялся за ближайший и тут же понял, в чём дело: ножка была надломана. Не катастрофически — дерево не сгнило, не рассыпалось, просто рассохлось и треснуло. Он проверил остальные. Все были такими же: где ножка, где перекладина, где соединение.
Ничего серьёзного, подумал Владимир Георгиевич. Починить можно.
— У вас инструменты есть? — спросил он, оборачиваясь к Николаю Геннадьевичу.
Тот пожал плечами, отпивая кофе.
— Наверное, на чердаке.
На столе в открытом пакете лежала выпечка — что-то вроде сдобы, уже немного подсохшей. Владимир Георгиевич взял одну, подцепил пальцами и быстро съел, почти не чувствуя вкуса, просто потому что желудок напомнил о себе. Николай Геннадьевич протянул ему кружку.
Кофе был растворимый. И к тому же с сахаром. Владимир Георгиевич поморщился, но всё же выпил — медленно, стараясь не думать о вкусе и о том, как у него всё ещё шумело в голове.
Чердак показал Николай Геннадьевич. Лестница была крутая, узкая, последние ступени уходили вверх слишком резко. Он попробовал подняться, но быстро сдался: дальше мог разве что просунуть голову в люк — пол чердака оказывался ему примерно на уровне груди.
— Я тут подожду, — сказал Николай Геннадьевич с сожалением.
Владимир Георгиевич полез сам. С трудом, цепляясь за перекладины, останавливаясь перевести дыхание, но всё же выбрался наверх.
Чердак был просторный и неожиданно высокий. Пахло пылью, старым деревом и железом. Вдоль стен стояли ящики, коробки, старые чемоданы. Чем больше Владимир Георгиевич их открывал, тем сильнее удивлялся: инструменты были аккуратно разложены, едва ли не старинные, точно ведавшие не один десяток лет. Стамески, рубанки, молотки, даже ручная пила — всё в рабочем, пускай неухоженном, состоянии. Будто кто-то когда-то работал здесь регулярно, а потом просто ушёл, не забрав ничего.
Свежего дерева, разумеется, не нашлось. Да и откуда бы ему взяться. Зато в углу лежал брусок — старый, но ещё целый. Владимир Георгиевич утащил на чердак один из стульев и аккуратно заменил только одну ножку, подгоняя её тщательно, не спеша.
Николай Геннадьевич всё это время стоял внизу и смотрел вверх, задрав голову.
— Вы что, с деревом работать умеете? — удивился он.
— Есть немного, — скромно ответил Владимир Георгиевич, не поднимая глаз от работы. — Мой отец на флоте служил. Корабли очень любил, но только если деревянные. Он меня с детства учил, вот и умею немного.
Воспоминание отозвалось привычной болью. Владимир Георгиевич заметил, что вспоминал об отце всё чаще — будто после того, как урна с прахом невозможным образом исчезла из его дома, пропала и последняя материальная связь. Хотя потерял он отца куда больше лет назад. Но последние лет двадцать Владимира Георгиевича не покидало это странное ощущение, будто отец мог его слышать. Будто, пока урна не пропала, он мог с ним разговаривать.
— Мы потом и сына моего научили, Жору, и внуков обоих учил, да ведь только Роман теперь умеет… — продолжил он, скорее для себя.
— А мои ничего своими руками не умеют, — вздохнул Николай Геннадьевич. — Я даже за сына своего, Тольку, табуретку для урока труда собирал. Плохая получилась табуретка, но он ведь иначе совсем бы себе пальцы отпилил! Внук мой, Владислав, немного рукастей, но рубанок я бы всё равно ему не доверил. Он больше с плитой дружит, отличные печёт пироги.
Николай Геннадьевич рассмеялся — громко, с хрипотцой. Владимир Георгиевич тем временем закончил второй стул. Работал он неторопливо, но уверенно: примерял, подтачивал, проверял, снова подтачивал. Когда поставил его на пол и аккуратно надавил сверху, стул не качнулся. Он удовлетворённо кивнул сам себе и пошёл за третьим.
И тут в дверном проёме появился… кто-то. Владимир Георгиевич сначала даже не понял, что именно видит. Маленький, ниже сиденья стула, странный человечек тащил этот самый стул, взвалив его себе на спину. Ножки волочились по полу, шаркая и постукивая, а сам человечек пыхтел и переступал короткими ногами, будто каждый шаг давался ему с трудом.
Владимир Георгиевич замер. Он не испугался — скорее, растерялся. Мысль «что это?» возникла сразу, но тут же показалась ему невежливой. «Это» явно было живое.
Поэтому Владимир Георгиевич просто посмотрел на Николая Геннадьевича. Тот проследил за его взглядом и кивнул, как если бы всё происходящее было совершенно обыденным.
— Это Евфимий, домовой наш, — пояснил он. — С нами двое живут. Скорее, не наши, да… с нами живут, так будет вернее сказать. Евфимий и Митрофан, но вы не злитесь на Митрофана, он хороший, просто от людей отвык, бедняга. Бросили его совсем одного…
Евфимий тем временем донёс стул до нужного места, уронил его с глухим стуком, выпрямился, отряхнулся и, одобрительно глянув на Владимира Георгиевича, деловито засеменил обратно.
— В доме порядок должен быть! — заявил он, прыгая вниз по лестнице.
Этот стул удалось починить быстрее остальных, у него были целые ножки и лишь покосилась спинка.
Владимир Георгиевич взял стул и понёс его на кухню. Там, у стола, стоял Савельич. Он смотрел на Владимира Георгиевича в упор — внимательно, тяжело, будто что-то прикидывал. Но ничего не сказал.
В следующий миг под ноги Владимиру Георгиевичу что-то шлёпнулось. Он остановился, едва не споткнувшись, и посмотрел вниз.
На полу лежал ещё один маленький человечек. Он был привязан к верёвке — та шла через плечи и под мышками, как собачья шлейка или самодельный жилет, правда, из бельевой веревки. Домовой упал ровно ему под ноги и теперь лежал, моргая.
— Баляба? — на полном серьёзе спросил он.
Слова Владимир Георгиевич не понял совершенно. Он только открыл было рот, но за спиной раздался довольный хмык Савелия Фёдоровича.
Владимир Георгиевич промолчал и просто аккуратно обошёл домового, поставив стул на место. Николай Геннадьевич тоже спустился и уже поднял домового, поправляя его рубаху и что-то шепча, будто объяснял ребёнку не лазать по полкам с конфетами.
Владимир Георгиевич работал весь день. В доме оказалось много старой деревянной мебели, и почти вся она требовала внимания. Где-то рассохлась перекладина, где-то шаталась ножка, да и лестница скрипела так, что подниматься по ней было небезопасно. Владимир Георгиевич чинил, подгонял, укреплял. Голова к вечеру болела, руки ныли, но он давно не чувствовал себя настолько увлечённым.
Николай Геннадьевич пару раз пытался уговорить его отдохнуть, но Владимир Георгиевич каждый раз отмахивался. Останавливаться ему не хотелось.
Дамы так и не появились. Зато по дому было видно, что они здесь не жили: застелены были только три спальни. В остальных — пыль, паутина, нагромождение старых вещей, будто комнаты давно закрыли и забыли.
Владимир Георгиевич остановился лишь тогда, когда совсем стемнело. Освещение, да и проводка в целом, в доме явно были старые: на чердаке лампочка иногда мигала — впрочем, там было темно с самого начала, и Владимир Георгиевич успел приноровиться. Но вот лестница теперь была совершенно не освещена, и каждый следующий поход вниз, чтобы прихватить какую-то лёгкую мебель, становился всё тяжелее. Владимир Георгиевич держался первого этажа дома: починил там двери, подправил ножки дивана, дверцу от шкафа так и не нашёл, зато понадежнее закрепил вторую.
Когда Владимир Георгиевич настолько устал, что больше не мог двигаться, он рухнул на диван, подняв облачко пыли. И вот тогда он почувствовал запах табака. Кое-как поднявшись, он вышел на крыльцо, где сидел Савельич. Владимир Георгиевич немного помялся, переступая с ноги на ногу, рядом с Савельичем — или Савелием Фёдоровичем, а Владимир Георгиевич по-прежнему не знал, как правильно, — привязанный под мышками сидел Митрофан.
Но уже уйти, чтобы не мешать им, стало слишком поздно.
— А, — Савельич отмахнулся от него, будто от мухи, — это ты, Пожиратель. Садись, чего стоишь.
Владимиру Георгиевичу показалось, будто привычное слово «Пожиратель» Савельич сказал по привычке, без злости и ненависти в голосе. Хотя не звать его так он всё равно не решил.
Савельич курил трубку, иногда протягивал её Митрофану, но домовой больше нюхал, а если и затягивался, то так неловко, что обязательно начинал кашлять, и Савельич тут же забирал у него трубку обратно.
Владимир Георгиевич ещё немного постоял, но всё-таки закрыл за собой дверь и присел на край крыльца.
— Кто следующим из вашей семейки приедет? — проворчал Савельич.
— Никого больше не осталось, — грустно улыбнулся Владимир Георгиевич. — Мой сын и его жена погибли. Попали в аварию.
Он не ожидал от Савельича сочувствия — его и не последовало. Разве что Савелий Фёдорович что-то задумчиво пробормотал себе под нос, так несвязно и тихо, что Владимир Георгиевич не разобрал ни слова.
— И что же смогло убить Пожирателя? — усмехнулся Савельич, но без злобы, с какой-то совершенно непонятной грустью в глазах. — Вам ведь всегда везёт. Как можно убить человека, которому всегда везёт?
Владимир Георгиевич вдохнул, всматриваясь в небо. Солнце садилось, но небо из ярко-красного уже блекло, уходя в лиловый. Он не понимал — потому что никто так и не потрудился ему рассказать, что же такое этот самый «Пожиратель». Савельич использовал это слово и как оскорбление, и вместо имени человека — в том числе.
Владимир Георгиевич никогда никому в своей жизни об этом не рассказывал. Слова не находились. Но почему-то он готов был рассказать об этом Савелию Фёдоровичу, который так откровенно ненавидел его, хотя совершенно его не знал и вчера впервые встретил.
У дома был очень высокий деревянный забор, так что улицу за ним видно не было. Мимо проходили люди, недалеко слышались детские голоса. Дом стоял на центральной улице города: за весь день, когда он поглядывал в окно, Владимир Георгиевич видел на ней много туристов или просто горожан. К вечеру улица сначала стала намного оживлённее, а потом вдруг затихла, словно засыпая.
— Дайте вы поспать человеку, Савелий Фёдорович, — догнал его тихий шёпот.
— Если бы человеку! — намного громче огрызнулся другой.
Его Владимир Георгиевич скоро узнал: это как раз был Савельич. Или Савелий Фёдорович — Владимир Георгиевич так и не понял пока, как того на самом деле звали.
— То ж если б человеку, а вы всё одно — Пожиратели, — ворчал Савельич.
— Ащеулы, — деловито добавил кто-то ещё, но звук странно раздался снизу.
— Вон, даже Митрофан понимает, — одобрил Савельич.
Владимир Георгиевич заставил себя открыть глаза — и потолок поплыл. Не в его возрасте столько пить, не в его возрасте пить вовсе… лет десять как он не брал в рот ничего крепче вина, а тут вот на тебе.
— Я о чём жалею? — продолжал Савельич, забравшись в комнату и что-то поставив на тумбочку у кровати, где лежал, но пока не мог встать Владимир Георгиевич, — что первого не различил, мальчишку его старшего! Вы ж, Пожиратели, всё одно, за километр несёт! Нет ведь, старый дурак, сам его на порог и пригласил, не заметил… — Он тяжело вздохнул. — Но это дело привычки. Не было ни одного на мою голову, а потом сразу толпа свалилась! Я кроме твоей семейки ведь никого не знал, забыл совсем, как вы воняете! Так бы ни за что, оставил бы мальчишку, может, остальные бы не понаехали…
Владимир Георгиевич вставать пока передумал. Голова всё ещё кружилась, а тело слушалось плохо. Но Савельич толкнул его в плечо, уходя.
— Вставай уже, документы тебе принёс. — Небольшая пауза, и всё-таки он презрительно добавил: — Пожиратель.
«Пожиратель» то, «Пожиратель» сё — Владимир Георгиевич слово понимал, но совершенно не в контексте. Оно будто цеплялось за него, но смысла не раскрывало.
А когда он смог, наконец, присесть, и комната остановилась, Владимир Георгиевич удивлённо нашёл на тумбочке стакан воды, таблетку и какую-то бумажку. На бумажке было аккуратно выведено его имя, а сверху к ней был приклеен жёлтый липкий листочек, который велел всегда при себе иметь эту бумажку.
Владимир Георгиевич хмыкнул, глотая таблетку и запивая её водой. Несмотря на всё его ворчание и возмущение — Савелий Фёдорович, или просто Савельич, — плохим человеком, похоже, всё-таки не был.
***
Утро в доме было тихим, но не пустым — оно шуршало, поскрипывало, гудело само по себе, как будто дом давно привык жить без людей и теперь с неохотой терпел их присутствие.
Владимир Георгиевич вышел из комнаты медленно, придерживаясь за косяк. Голова всё ещё была тяжёлой. Он помнил, что вчера выпил слишком много, понимал это совершенно отчётливо, но тело всё равно жило по своим правилам: иногда пол под ногами чуть плыл, иногда приходилось останавливаться и просто дышать.
Коридор был узкий. Пол — тёмные доски, стёртые, но крепкие, с характерным матовым блеском старого дерева. Вдоль стены стоял шкаф, явно не новый: дверцы были прикрыты, но поверх них накинут плотный кусок ткани, когда-то, возможно, бывший шторой. Ткань выцвела, но узор ещё угадывался. Рядом — тумба, накрытая целлофановой плёнкой, которая тихо похрустывала от любого сквозняка.
Владимир Георгиевич машинально провёл пальцами по спинке стула, стоявшего у стены. Пыль здесь была стёрта — не до конца, но так, будто кто-то пару раз ходил именно этим путём. Чёткая тропинка на полу вела из комнаты в кухню, и Владимир Георгиевич шёл по ней, замечая, как в других углах пыль лежала ровным, нетронутым слоем. Некоторые комнаты, видимо, давно не открывали.
В гостиной он задержался. Там стоял массивный буфет с мутным стеклом, за которым угадывались тарелки с потемневшей каёмкой. На диване лежал старый плед — тяжёлый, шерстяной, сложенный неровно, будто его бросили наспех. Часть мебели была накрыта — где простынёй, где плёнкой, и от этого казалось, что дом наполовину спит, наполовину бодрствует.
У одной из дверей Владимир Георгиевич остановился. Деревянная планка внизу косяка отходила, чуть болталась. Он присел, поморщившись, и несколько секунд просто смотрел, словно прикидывая, стоит ли вообще за это браться. Потом вздохнул и просто поправил руками, несильно пристукнув кулаком. Нет, не починил, но так хотя бы продержалось немного дольше.
На кухне было светлее. Здесь явно бывали чаще. В шкафу без одной дверцы стояли пять чашек, но рядом лежали всего три чайные ложки и две вилки. В углу гудел старенький холодильник — гудел громко, настойчиво, будто напоминал о себе каждые несколько секунд, когда переставал подпрыгивать.
Николай Геннадьевич стоял, откинувшись на кухонную стойку. Одна нога у него была в гипсе, и он явно переносил на здоровую весь вес, но держался бодро. В руках — чашка с кофе, уже почти пустая. Шесть, значит, было чашек.
— Мы пару дней назад заехали, — пояснил он. — Не всё разобрали ещё.
Он кивнул в сторону холодильника.
— Советский ещё, — почему-то гордо добавил Николай Геннадьевич. — Десятки лет прослужит, не то что сейчас делают.
Владимир Георгиевич рассеянно кивнул. Он уже начал замечать это слово — «советский» — как универсальное объяснение всему. Только если для него самого оно означало что-то страшное и чужое, то Николай Геннадьевич вкладывал в него всё самое надёжное и доброе, что знал.
Владимир Георгиевич только теперь обратил внимание, что у стола стоял всего один стул. В углу же, почти вплотную к стене, громоздились ещё несколько деревянных — старые, тяжёлые, с высокими спинками. Он подошёл ближе, машинально взялся за ближайший и тут же понял, в чём дело: ножка была надломана. Не катастрофически — дерево не сгнило, не рассыпалось, просто рассохлось и треснуло. Он проверил остальные. Все были такими же: где ножка, где перекладина, где соединение.
Ничего серьёзного, подумал Владимир Георгиевич. Починить можно.
— У вас инструменты есть? — спросил он, оборачиваясь к Николаю Геннадьевичу.
Тот пожал плечами, отпивая кофе.
— Наверное, на чердаке.
На столе в открытом пакете лежала выпечка — что-то вроде сдобы, уже немного подсохшей. Владимир Георгиевич взял одну, подцепил пальцами и быстро съел, почти не чувствуя вкуса, просто потому что желудок напомнил о себе. Николай Геннадьевич протянул ему кружку.
Кофе был растворимый. И к тому же с сахаром. Владимир Георгиевич поморщился, но всё же выпил — медленно, стараясь не думать о вкусе и о том, как у него всё ещё шумело в голове.
Чердак показал Николай Геннадьевич. Лестница была крутая, узкая, последние ступени уходили вверх слишком резко. Он попробовал подняться, но быстро сдался: дальше мог разве что просунуть голову в люк — пол чердака оказывался ему примерно на уровне груди.
— Я тут подожду, — сказал Николай Геннадьевич с сожалением.
Владимир Георгиевич полез сам. С трудом, цепляясь за перекладины, останавливаясь перевести дыхание, но всё же выбрался наверх.
Чердак был просторный и неожиданно высокий. Пахло пылью, старым деревом и железом. Вдоль стен стояли ящики, коробки, старые чемоданы. Чем больше Владимир Георгиевич их открывал, тем сильнее удивлялся: инструменты были аккуратно разложены, едва ли не старинные, точно ведавшие не один десяток лет. Стамески, рубанки, молотки, даже ручная пила — всё в рабочем, пускай неухоженном, состоянии. Будто кто-то когда-то работал здесь регулярно, а потом просто ушёл, не забрав ничего.
Свежего дерева, разумеется, не нашлось. Да и откуда бы ему взяться. Зато в углу лежал брусок — старый, но ещё целый. Владимир Георгиевич утащил на чердак один из стульев и аккуратно заменил только одну ножку, подгоняя её тщательно, не спеша.
Николай Геннадьевич всё это время стоял внизу и смотрел вверх, задрав голову.
— Вы что, с деревом работать умеете? — удивился он.
— Есть немного, — скромно ответил Владимир Георгиевич, не поднимая глаз от работы. — Мой отец на флоте служил. Корабли очень любил, но только если деревянные. Он меня с детства учил, вот и умею немного.
Воспоминание отозвалось привычной болью. Владимир Георгиевич заметил, что вспоминал об отце всё чаще — будто после того, как урна с прахом невозможным образом исчезла из его дома, пропала и последняя материальная связь. Хотя потерял он отца куда больше лет назад. Но последние лет двадцать Владимира Георгиевича не покидало это странное ощущение, будто отец мог его слышать. Будто, пока урна не пропала, он мог с ним разговаривать.
— Мы потом и сына моего научили, Жору, и внуков обоих учил, да ведь только Роман теперь умеет… — продолжил он, скорее для себя.
— А мои ничего своими руками не умеют, — вздохнул Николай Геннадьевич. — Я даже за сына своего, Тольку, табуретку для урока труда собирал. Плохая получилась табуретка, но он ведь иначе совсем бы себе пальцы отпилил! Внук мой, Владислав, немного рукастей, но рубанок я бы всё равно ему не доверил. Он больше с плитой дружит, отличные печёт пироги.
Николай Геннадьевич рассмеялся — громко, с хрипотцой. Владимир Георгиевич тем временем закончил второй стул. Работал он неторопливо, но уверенно: примерял, подтачивал, проверял, снова подтачивал. Когда поставил его на пол и аккуратно надавил сверху, стул не качнулся. Он удовлетворённо кивнул сам себе и пошёл за третьим.
И тут в дверном проёме появился… кто-то. Владимир Георгиевич сначала даже не понял, что именно видит. Маленький, ниже сиденья стула, странный человечек тащил этот самый стул, взвалив его себе на спину. Ножки волочились по полу, шаркая и постукивая, а сам человечек пыхтел и переступал короткими ногами, будто каждый шаг давался ему с трудом.
Владимир Георгиевич замер. Он не испугался — скорее, растерялся. Мысль «что это?» возникла сразу, но тут же показалась ему невежливой. «Это» явно было живое.
Поэтому Владимир Георгиевич просто посмотрел на Николая Геннадьевича. Тот проследил за его взглядом и кивнул, как если бы всё происходящее было совершенно обыденным.
— Это Евфимий, домовой наш, — пояснил он. — С нами двое живут. Скорее, не наши, да… с нами живут, так будет вернее сказать. Евфимий и Митрофан, но вы не злитесь на Митрофана, он хороший, просто от людей отвык, бедняга. Бросили его совсем одного…
Евфимий тем временем донёс стул до нужного места, уронил его с глухим стуком, выпрямился, отряхнулся и, одобрительно глянув на Владимира Георгиевича, деловито засеменил обратно.
— В доме порядок должен быть! — заявил он, прыгая вниз по лестнице.
Этот стул удалось починить быстрее остальных, у него были целые ножки и лишь покосилась спинка.
Владимир Георгиевич взял стул и понёс его на кухню. Там, у стола, стоял Савельич. Он смотрел на Владимира Георгиевича в упор — внимательно, тяжело, будто что-то прикидывал. Но ничего не сказал.
В следующий миг под ноги Владимиру Георгиевичу что-то шлёпнулось. Он остановился, едва не споткнувшись, и посмотрел вниз.
На полу лежал ещё один маленький человечек. Он был привязан к верёвке — та шла через плечи и под мышками, как собачья шлейка или самодельный жилет, правда, из бельевой веревки. Домовой упал ровно ему под ноги и теперь лежал, моргая.
— Баляба? — на полном серьёзе спросил он.
Слова Владимир Георгиевич не понял совершенно. Он только открыл было рот, но за спиной раздался довольный хмык Савелия Фёдоровича.
Владимир Георгиевич промолчал и просто аккуратно обошёл домового, поставив стул на место. Николай Геннадьевич тоже спустился и уже поднял домового, поправляя его рубаху и что-то шепча, будто объяснял ребёнку не лазать по полкам с конфетами.
Владимир Георгиевич работал весь день. В доме оказалось много старой деревянной мебели, и почти вся она требовала внимания. Где-то рассохлась перекладина, где-то шаталась ножка, да и лестница скрипела так, что подниматься по ней было небезопасно. Владимир Георгиевич чинил, подгонял, укреплял. Голова к вечеру болела, руки ныли, но он давно не чувствовал себя настолько увлечённым.
Николай Геннадьевич пару раз пытался уговорить его отдохнуть, но Владимир Георгиевич каждый раз отмахивался. Останавливаться ему не хотелось.
Дамы так и не появились. Зато по дому было видно, что они здесь не жили: застелены были только три спальни. В остальных — пыль, паутина, нагромождение старых вещей, будто комнаты давно закрыли и забыли.
Владимир Георгиевич остановился лишь тогда, когда совсем стемнело. Освещение, да и проводка в целом, в доме явно были старые: на чердаке лампочка иногда мигала — впрочем, там было темно с самого начала, и Владимир Георгиевич успел приноровиться. Но вот лестница теперь была совершенно не освещена, и каждый следующий поход вниз, чтобы прихватить какую-то лёгкую мебель, становился всё тяжелее. Владимир Георгиевич держался первого этажа дома: починил там двери, подправил ножки дивана, дверцу от шкафа так и не нашёл, зато понадежнее закрепил вторую.
Когда Владимир Георгиевич настолько устал, что больше не мог двигаться, он рухнул на диван, подняв облачко пыли. И вот тогда он почувствовал запах табака. Кое-как поднявшись, он вышел на крыльцо, где сидел Савельич. Владимир Георгиевич немного помялся, переступая с ноги на ногу, рядом с Савельичем — или Савелием Фёдоровичем, а Владимир Георгиевич по-прежнему не знал, как правильно, — привязанный под мышками сидел Митрофан.
Но уже уйти, чтобы не мешать им, стало слишком поздно.
— А, — Савельич отмахнулся от него, будто от мухи, — это ты, Пожиратель. Садись, чего стоишь.
Владимиру Георгиевичу показалось, будто привычное слово «Пожиратель» Савельич сказал по привычке, без злости и ненависти в голосе. Хотя не звать его так он всё равно не решил.
Савельич курил трубку, иногда протягивал её Митрофану, но домовой больше нюхал, а если и затягивался, то так неловко, что обязательно начинал кашлять, и Савельич тут же забирал у него трубку обратно.
Владимир Георгиевич ещё немного постоял, но всё-таки закрыл за собой дверь и присел на край крыльца.
— Кто следующим из вашей семейки приедет? — проворчал Савельич.
— Никого больше не осталось, — грустно улыбнулся Владимир Георгиевич. — Мой сын и его жена погибли. Попали в аварию.
Он не ожидал от Савельича сочувствия — его и не последовало. Разве что Савелий Фёдорович что-то задумчиво пробормотал себе под нос, так несвязно и тихо, что Владимир Георгиевич не разобрал ни слова.
— И что же смогло убить Пожирателя? — усмехнулся Савельич, но без злобы, с какой-то совершенно непонятной грустью в глазах. — Вам ведь всегда везёт. Как можно убить человека, которому всегда везёт?
Владимир Георгиевич вдохнул, всматриваясь в небо. Солнце садилось, но небо из ярко-красного уже блекло, уходя в лиловый. Он не понимал — потому что никто так и не потрудился ему рассказать, что же такое этот самый «Пожиратель». Савельич использовал это слово и как оскорбление, и вместо имени человека — в том числе.
Владимир Георгиевич никогда никому в своей жизни об этом не рассказывал. Слова не находились. Но почему-то он готов был рассказать об этом Савелию Фёдоровичу, который так откровенно ненавидел его, хотя совершенно его не знал и вчера впервые встретил.
У дома был очень высокий деревянный забор, так что улицу за ним видно не было. Мимо проходили люди, недалеко слышались детские голоса. Дом стоял на центральной улице города: за весь день, когда он поглядывал в окно, Владимир Георгиевич видел на ней много туристов или просто горожан. К вечеру улица сначала стала намного оживлённее, а потом вдруг затихла, словно засыпая.
