Весна – самое отвратительное и раздражающее время года. В Городе Сорняков ее уважают разве что пришлые лесные духи. Вот они, как дураки или люди, радуются и пляшут от счастья, когда природа начинает цвести и пахнуть. И чего тогда в провинции не сидели? Жили бы себе в дремучих лесах.
У прочих горожан сентиментальная чушь «о возрождении и обновлении» особого энтузиазма не вызывала, лишь недовольство и сарказм. Как только распускались первые почки, настроение в городе нелюдей менялось на унылое и ворчливое: слишком много яркого и красочного вокруг.
Яр не помнил, любил ли он весну, будучи человеком. В сознательном возрасте волколак ее откровенно ненавидел. Не потому, что теперь принадлежал стороне тьмы, а потому что из года в год его мучила чудовищная аллергия.
Чистомил, его приемный отец, утверждал, что недуг сей сын приобрел еще в глубоком детстве. Да и в целом, пока не обернулся волком, здоровьем обладал слабым и никудышным. А уж когда обучился на людьмака, и вовсе выработал иммунитет к подавляющему числу болезней и ядов. Так что добросердечный домовой часто поучал: нужно быть благодарным, что из человеческой ипостаси забрал меньшее из зол.
Естественно, Яр испытывал невероятное «счастье», наматывая на кулак сопли и расчесывая зенки так, что смотреть сквозь щелочки становилось проблематично. Он обладал огромным багажом преимуществ: быстро восстанавливал раны, слышал и видел то, что другим не под силу. В конце концов, мог использовать чары людьмака и варить чудодейственные зелья, хоть и прибегал к данным привилегиям редко. А вот как победить проклятую аллергию, – понятия не имел. Знал бы кому выказывать «признательность», давно бы воспользовался советом батюшки.
Спасибо ремеслу. Оно и кормило, и от бед уводило, и подсказало, как облегчить слезливую напасть. Шею волколака обвивал бордовый шелковый платок. Он был пропитан уникальным раствором собственного изобретения и содержал в себе настои зверобоя, мяты и окопника. Волк натягивал тончайший отрез ткани по самые глаза, едва ступал за порог.
Помимо физического дискомфорта, неприятная хворь через раз лишала его нюха, а следовательно, и дохода. Так что последние две недели Яр провел в праздном безделье. Он спал до самого заката, а затем торчал в «Лисьей норе» до первых солнечных лучей, проедая и пропивая честно заработанные зимой деньги.
Очередным ранним утром людьмак страдал от скуки. До рассвета оставалось не более часа. Посетители опустошали тару и потихоньку покидали корчму. Волколак чувствовал, что ему тоже пора откланяться, но нарядная расписная ендова в виде гуся таила в себе еще как минимум три захода ола. Не мог людьмак позволить добру скиснуть. Он наполнил чарку, давно сбившись какую по счету, разломал вареного рака, но так и не успел насладиться ни «живительным нектаром», ни высосать из панциря нежный сок с ярким привкусом тины.
Высмотрев, что гость дорогой принялся за остатки пенного напитка, к нему поспешил Душан, хозяин «Лисьей норы», домовой и по совместительству хороший знакомый Чистомила. Волк с досадой вздохнул и отложил вкусное угощенье обратно на тарелку. Чуял, что без отца не обошлось.
– Ярушка, драгоценный вы наш, – запричитал жалобным голосом пузатый старичок, лохматой рукой покушаясь на ендову. Он вроде и боялся отбирать у волколака любимый ол, но уже дал сородичу обещание приглядеть за нерадивым дитяткой. – Вам бы отдохнуть хорошенько, нынче ночью полнолуние. А это обращение иного рода, нежели, когда вы сами. Батюшка сильно беспокоится. А я вас в следующий раз бесплатно угощу.
Будто людьмак без подсказок не знал, что как только луна окончательно обретет форму, облик его вынужденно изменится. И почему все считают, что это наказание тяжкое? Напротив, помчится он по лугам, лесам и полям, ощущая свободу и легкое прикосновение ветра. Хоть на несколько часов избавится от противной аллергии.
Но Душан был прав. Бдительность терять нельзя. Пусть нечисть и заключила временное перемирие с Выселками, ближайшей крупной деревней, людям все равно доверять нельзя.
Яр трижды вздохнул, с грустью наблюдая, как домовой уносит полную чарочку и ендову, не преминул покончить с так манящим его раком и только после этого встал из-за стола.
Расплатившись, шаткой походкой волк подошел к двери, распахнул ее и, больно приземлившись на пятую точку, сам не понял, как очутился на полу. Так быстро перемещаться мог лишь упырь. Волколак рассердился до такой степени, что, едва вскочив на ноги, схватился за секиру, – отрубить наглецу глупую башку.
Да где тут угнаться за кровососом. Он носился по корчме, как сумасшедший, крича во все горло:
– Помогите! Спасите! Убить хотят! Ведьмак! Меня преследует огромный кровожадный ведьмак!
Исключительно эти слова заставили людьмака заинтересованно остановиться.
Упыря того звали Красимир, и был он широко известен всему городу по двум причинам.
Первая. Свои же сородичи плевали в его сторону, потому что баламошка бестолковый вместо того, чтобы ночами кровь из человеческих сердец сосать, чаще всего превращался в животинку ничтожную и гонялся за мышами. В крайнем случае дуралей мог податься в деревню, да в хлеве какой мелкий скот выпить.
В остальное время Красимир обожал торчать в корчмах. Пропустит стаканчик-пять крепкого медового самогона и давай жаловаться на своих зловещих соплеменников. Мол, безжалостно людей крошат, а его в насмешку оскорбительно фалалей в рожу кличут.
Вторая причина заключалась в чрезмерной любвеобильности. Где бы кровосос ни находился, непременно строил глазки противоположному полу. И главное падок был на всех девок подряд: и казистых, и не казистых, и замужних, и свободных, и любого нечестивого рода. Хоть кикимора перед ним стоять будет, все равно начнет рассыпаться в комплиментах. Да и возраст значения не имел. Коли баба сама на амур напрашивалась, да на шею вешалась, никого не гнушался, вниманием не обделял. Утверждал, что каждая женщина любви заслуживает.
Правда харизма его мощная не действовала на упырих. Вот и считал Красимир, что братья и сестры дюже ему завидуют. Якобы внешностью, в отличие от них, он отличался приятной.
Здесь не поспоришь. На лицо поганец и в самом деле выдался удивительно ладным. Еще и одевался со вкусом, носил много разных побрякушек: серьги, браслеты, амулеты, кольца золотые. Ко всему прочему манерами обладал безупречными, в общении с дамами так галантно себя вел, что те моментально в лужу перед ним растекались. Кто знает, может при жизни ученым богачом был.
Видели девицы в кровососе некоего трагично-романтичного персонажа со сложной судьбой. Однако если верить слухам, ходившим среди ему подобных, сложного там только то, что, когда бедолагу хоронили, у черта настроение пошалить разыгралось. Перепрыгнул он в облике черного кота через мертвяка в момент погребения. Так тот нежитью и обернулся.
Людьмак понятия не имел, истину ли то сказывали или просто языком болтали. Сам Красимир никогда данный факт не подтверждал, но и не отрицал. Да и истории возлюбленным из раза в раз новые выдавал, но обязательно мрачные и душещипательные.
Одним словом, безобидным упырь слыл. От того и любопытно стало, чего натворить смел, раз ведьмак преследовать его надумал.
Успокоить обезумевшего Красимира помог исключительно медовый самогон. Опрокинув три полные чарки, он наконец заметил среди посетителей «Лисьей норы» людьмака.
О репутации Яра не знал разве что ленивый. Глаза упыря засветились надеждой. Он вскочил с лавки, растолкал напуганных зевак, что окружили его стол, жаждая подробностей, и бросился волколаку в ноги. Бедолага вцепился в края его рубахи, расшитой нарядным черно-красным орнаментом, и зарыдал, попутно успевая вытирать чужим подолом реки своих слез.
На рисунке из дубовых листьев и желудей быстро появились грязные сопливые пятна. Естественно, волк наглости такой не стерпел, рассердился и грубо оттолкнул кровососа. Несчастный только пуще заорал и умудрился повиснуть на кожаных сапогах Яра:
– Умоляю, людьмак, родненький, спаси-помоги! Ничего плохого я не делал. Ума не приложу, чем не угодил колдуну белому. Я его даже не знаю. Никого не кусал, не пугал, не калечил…
Пока мест Красимир причитал на радость любопытным зрителям, волк отметил про себя, что тот и впрямь сильно боится. С его родом подобное поведение вязалось вяло. Редко встретишь страшащихся чего-то упырей. Волколак считал, что у них после смерти и эмоций-то настоящих не осталось. А тут вон как дрожит, да к нему плотнее прижаться пытается.
С другой стороны, язык не поворачивался назвать Красимира упырем полноценным. Вряд ли куращуп отъявленный натворил что-то серьезное. Максимум рогоносец какой осерчал и послал наемника, но точно не ведьмака, прищучить любовника жены.
– Надо бы набить себе цену, – рассудил Яр. Работы достойной давно не подворачивалось, а карманы стремительно худели. – Ты же понимаешь, кровосос, что с ведьмаками связываться себе дороже, – многозначительно заявил он, неторопливо откусывая краюшку черного хлеба с салом, заботливо подсунутую Душаном. – А если уж тот осмелился в Город Сорняков сунуться, значит не просто сильный, а еще и безумец отъявленный.
– Я хорошо заплачу! Только сбереги мою шкуру, людьмачок, дорогой. Я еще столько не сделал.
– Ага, девок не всех облапал, – усмехнулся про себя волколак, а вслух с задумчивым видом протянул: – Придется серьезно договариваться…
– Вдвойне озолочу!
– Втройне и прямо сейчас, – согласился волк, прекрасно зная, что на своих прекрасниц упырь за раз и больше тратил, а следовательно, всегда имел при себе достаточно тинов.
Красимир с охотой снял мошну с пояса и вручил людьмаку плату. Вот теперь можно и делом заняться.
А почему нет? Во-первых, Яр жутко скучал. Уже готов был как самый настоящий волк на луну выть. А, во-вторых, коли клиент платил вперед, да еще и солидную сумму, отчего бы лясы не поточить? Если на улице его и ждет ведьмак, какой бы мощной силой тот не обладал, всех разом в городе нечисти одолеть не сдюжит.
Для солидности Яр достал секиру, затем приосанился, и смело толкнул дверь локтем.
Ни людей, ни богатырей, ни заклинателей, людьмак не боялся. Перед ведьмаками тоже страха не испытывал, но все же к их брату относился насторожено. В отличие от прочих недругов, эти хитрецы в первую очередь стремились очистить мир от нечисти, а уже во вторую – отработать деньги грубой силой. От них жди настоящей беды.
На площади стояла гробовая тишина. Слышно было, как вороны крыльями машут, перелетая с ветки на ветку. Оно и понятно, утро наступало на пятки ночи, и нежить разбрелась по своим делам. Большинство, предпочитая темное время суток, – спать, а те, кто солнца не остерегались, спешили вернуться по «рабочим местам»: в поля, леса и озера, – путников заплутавших пугать.
Яр внимательно осмотрелся, куда хватало волчьего зрения. Ничего подозрительного. Поморщившись, он вдохнул аромат платка с пропиткой, и принюхался. Толку ноль. Только трижды чихнул.
Хоть с аллергией, хоть без нее, а в Городе Сорняков учуять человека почти невозможно. Запахи разных существ слишком сильно переплетаются. А бывают такие гадкие вонючки, как, например, хмельной шиш, от которого за версту перегаром недельным несет, что стой незваный гость в шаге от тебя, в жизни не распознаешь.
Вот и сейчас замученный нос улавливал лишь смрад самого упыря. А они для волколаков пахнут одновременно отвратительно и мучительно: приторно-сладко, потому что кровь часто сосут, и в то же время падалью, поскольку сами давно померли и от того внутри медленно разлагаются.
Людьмак недовольно скривился и чуть не срыгнул. Выругался неприличными словами в адрес Красимира. На всякий случай повторно подключил зрение. Ни то, что ведуна, ни единого живого следа.
То ли преследователь деру дал, едва поняв, куда забрел, то ли существовал исключительно в воображении напуганного до чертиков кровососа.
Рассерженный Яр вернулся в «Лисью нору» и молча уселся напротив упыря. Сам бы баламута прибил, да деньги при свидетелях вперед уплачены. Пришлось быть снисходительным. Одни брови густые, да черные, выдавали свирепый настрой, – сползли к носу.
В корчме стояла непривычная тишина. Посетители с нетерпением ждали, что же скажет людьмак. Уже и забыли, что по домам собирались. И только нервно дергающийся хвост Красимира, отбивая монотонный звук о ножку лавки, портил напряженную атмосферу.
У дрожащего от страха бедолаги клык на клык не попадал, а выпученные глаза смотрели так пристально, что казались стеклянными. Волколак мысленно представил, как с легкостью они трескаются под его сапогом, а из сердцевины вытекает красная жижа, что у кровососов заменяла радужку. Эта приятная картина помогла Яру отмести вариант, где он у всех на виду душит своего нанимателя.
– Во дворе никого нет, – холодно произнес волк.
Три секунды молчания и упыря прорвало:
– Что ты, людьмачок, родненький. Разве ж хватит мне смелости тебя обманывать? За мной точно гнались. И не просто человек, а огромный молодец, богатырь. Поверх рубахи обычной на нем плащ длинный, на голове – капюшон широкий. Видать, чтоб тяжелый взгляд в нем ведьмака не выдавал.
Дружный хохот сотряс стены «Лисьей норы». Даже волколак усмехнулся. Правда улыбка спряталась в небольшие «ленивые» усики, что он отрастил за время безделья.
– Коломес, – вытирая слезы рукавом, обозвал дурня завсегдатай корчмы – ветряник. Все радостно выдохнули, когда он успокоился. Утомились цепляться за лавки да столы, чтобы не улететь. – Да разве ж мало кто из людей и нежити в похожей одежке по пыльным дорогам бродит?
– Нет-нет! – горячо возразил Красимир, приглаживая рукой разметавшиеся волосы. – Лишь ведьмаки тело свое узорами защитными расписывают и под накидку длинную прячут. Простому человеку подобные чары – излишек! Они каждый день с нами не встречаются. Им оберегов, да наузов достаточно.
– Раз так уверен, – вступился Яр, – выкладывай все по порядку. С чего колдуну белому погоню за тобой устраивать, если ты ничего дурного не совершал?
Упырь, заметив среди гостей двух барышней, с которыми шуры-муры крутил, замялся. Но своя шкура дороже. А потому, старательно игнорируя их любопытные взгляды, принялся за свою незатейливую историю.
– Любой свободный от уз брака мужчина, меня поймет, – все же начал он с оправдательной речи. – Устал я от наших залихватских красоток. Уж дюже нрав у них дурной: чуть что, сразу в рыло. А я любви хочу, настоящей, нежной, возвышенной. Чтоб мной восхищались искренне!
Кровосос театрально вздохнул и настороженно покосился на дам. Что горбатая кикимора, с высохшим венком на макушке, что ее подружка болотница, с голубой незабудкой в нечесаных лохмах и гусиными лапами вместо стоп, – обе сердито сжали кулаки.
– Да-да, – поторопил волк, потому как на дворе все ярче расходилось утро и до первых солнечных лучей оставалось чуть более получаса. – И решил чувство светлое искать у человеческих прекрасниц, ясно.
На деле все отлично знали, что возлюбленные Красимиру быстро надоедали. А те, едва сообразив, что ими нагло воспользовались и серьезных намерений не имели, бросались негодяя преследовать. Пару раз чуть глотку мерзавцу не перегрызли.
– А куда ходить-то повадился? – уточнил людьмак.
У прочих горожан сентиментальная чушь «о возрождении и обновлении» особого энтузиазма не вызывала, лишь недовольство и сарказм. Как только распускались первые почки, настроение в городе нелюдей менялось на унылое и ворчливое: слишком много яркого и красочного вокруг.
Яр не помнил, любил ли он весну, будучи человеком. В сознательном возрасте волколак ее откровенно ненавидел. Не потому, что теперь принадлежал стороне тьмы, а потому что из года в год его мучила чудовищная аллергия.
Чистомил, его приемный отец, утверждал, что недуг сей сын приобрел еще в глубоком детстве. Да и в целом, пока не обернулся волком, здоровьем обладал слабым и никудышным. А уж когда обучился на людьмака, и вовсе выработал иммунитет к подавляющему числу болезней и ядов. Так что добросердечный домовой часто поучал: нужно быть благодарным, что из человеческой ипостаси забрал меньшее из зол.
Естественно, Яр испытывал невероятное «счастье», наматывая на кулак сопли и расчесывая зенки так, что смотреть сквозь щелочки становилось проблематично. Он обладал огромным багажом преимуществ: быстро восстанавливал раны, слышал и видел то, что другим не под силу. В конце концов, мог использовать чары людьмака и варить чудодейственные зелья, хоть и прибегал к данным привилегиям редко. А вот как победить проклятую аллергию, – понятия не имел. Знал бы кому выказывать «признательность», давно бы воспользовался советом батюшки.
Спасибо ремеслу. Оно и кормило, и от бед уводило, и подсказало, как облегчить слезливую напасть. Шею волколака обвивал бордовый шелковый платок. Он был пропитан уникальным раствором собственного изобретения и содержал в себе настои зверобоя, мяты и окопника. Волк натягивал тончайший отрез ткани по самые глаза, едва ступал за порог.
Помимо физического дискомфорта, неприятная хворь через раз лишала его нюха, а следовательно, и дохода. Так что последние две недели Яр провел в праздном безделье. Он спал до самого заката, а затем торчал в «Лисьей норе» до первых солнечных лучей, проедая и пропивая честно заработанные зимой деньги.
Очередным ранним утром людьмак страдал от скуки. До рассвета оставалось не более часа. Посетители опустошали тару и потихоньку покидали корчму. Волколак чувствовал, что ему тоже пора откланяться, но нарядная расписная ендова в виде гуся таила в себе еще как минимум три захода ола. Не мог людьмак позволить добру скиснуть. Он наполнил чарку, давно сбившись какую по счету, разломал вареного рака, но так и не успел насладиться ни «живительным нектаром», ни высосать из панциря нежный сок с ярким привкусом тины.
Высмотрев, что гость дорогой принялся за остатки пенного напитка, к нему поспешил Душан, хозяин «Лисьей норы», домовой и по совместительству хороший знакомый Чистомила. Волк с досадой вздохнул и отложил вкусное угощенье обратно на тарелку. Чуял, что без отца не обошлось.
– Ярушка, драгоценный вы наш, – запричитал жалобным голосом пузатый старичок, лохматой рукой покушаясь на ендову. Он вроде и боялся отбирать у волколака любимый ол, но уже дал сородичу обещание приглядеть за нерадивым дитяткой. – Вам бы отдохнуть хорошенько, нынче ночью полнолуние. А это обращение иного рода, нежели, когда вы сами. Батюшка сильно беспокоится. А я вас в следующий раз бесплатно угощу.
Будто людьмак без подсказок не знал, что как только луна окончательно обретет форму, облик его вынужденно изменится. И почему все считают, что это наказание тяжкое? Напротив, помчится он по лугам, лесам и полям, ощущая свободу и легкое прикосновение ветра. Хоть на несколько часов избавится от противной аллергии.
Но Душан был прав. Бдительность терять нельзя. Пусть нечисть и заключила временное перемирие с Выселками, ближайшей крупной деревней, людям все равно доверять нельзя.
Яр трижды вздохнул, с грустью наблюдая, как домовой уносит полную чарочку и ендову, не преминул покончить с так манящим его раком и только после этого встал из-за стола.
Расплатившись, шаткой походкой волк подошел к двери, распахнул ее и, больно приземлившись на пятую точку, сам не понял, как очутился на полу. Так быстро перемещаться мог лишь упырь. Волколак рассердился до такой степени, что, едва вскочив на ноги, схватился за секиру, – отрубить наглецу глупую башку.
Да где тут угнаться за кровососом. Он носился по корчме, как сумасшедший, крича во все горло:
– Помогите! Спасите! Убить хотят! Ведьмак! Меня преследует огромный кровожадный ведьмак!
Исключительно эти слова заставили людьмака заинтересованно остановиться.
***
Упыря того звали Красимир, и был он широко известен всему городу по двум причинам.
Первая. Свои же сородичи плевали в его сторону, потому что баламошка бестолковый вместо того, чтобы ночами кровь из человеческих сердец сосать, чаще всего превращался в животинку ничтожную и гонялся за мышами. В крайнем случае дуралей мог податься в деревню, да в хлеве какой мелкий скот выпить.
В остальное время Красимир обожал торчать в корчмах. Пропустит стаканчик-пять крепкого медового самогона и давай жаловаться на своих зловещих соплеменников. Мол, безжалостно людей крошат, а его в насмешку оскорбительно фалалей в рожу кличут.
Вторая причина заключалась в чрезмерной любвеобильности. Где бы кровосос ни находился, непременно строил глазки противоположному полу. И главное падок был на всех девок подряд: и казистых, и не казистых, и замужних, и свободных, и любого нечестивого рода. Хоть кикимора перед ним стоять будет, все равно начнет рассыпаться в комплиментах. Да и возраст значения не имел. Коли баба сама на амур напрашивалась, да на шею вешалась, никого не гнушался, вниманием не обделял. Утверждал, что каждая женщина любви заслуживает.
Правда харизма его мощная не действовала на упырих. Вот и считал Красимир, что братья и сестры дюже ему завидуют. Якобы внешностью, в отличие от них, он отличался приятной.
Здесь не поспоришь. На лицо поганец и в самом деле выдался удивительно ладным. Еще и одевался со вкусом, носил много разных побрякушек: серьги, браслеты, амулеты, кольца золотые. Ко всему прочему манерами обладал безупречными, в общении с дамами так галантно себя вел, что те моментально в лужу перед ним растекались. Кто знает, может при жизни ученым богачом был.
Видели девицы в кровососе некоего трагично-романтичного персонажа со сложной судьбой. Однако если верить слухам, ходившим среди ему подобных, сложного там только то, что, когда бедолагу хоронили, у черта настроение пошалить разыгралось. Перепрыгнул он в облике черного кота через мертвяка в момент погребения. Так тот нежитью и обернулся.
Людьмак понятия не имел, истину ли то сказывали или просто языком болтали. Сам Красимир никогда данный факт не подтверждал, но и не отрицал. Да и истории возлюбленным из раза в раз новые выдавал, но обязательно мрачные и душещипательные.
Одним словом, безобидным упырь слыл. От того и любопытно стало, чего натворить смел, раз ведьмак преследовать его надумал.
***
Успокоить обезумевшего Красимира помог исключительно медовый самогон. Опрокинув три полные чарки, он наконец заметил среди посетителей «Лисьей норы» людьмака.
О репутации Яра не знал разве что ленивый. Глаза упыря засветились надеждой. Он вскочил с лавки, растолкал напуганных зевак, что окружили его стол, жаждая подробностей, и бросился волколаку в ноги. Бедолага вцепился в края его рубахи, расшитой нарядным черно-красным орнаментом, и зарыдал, попутно успевая вытирать чужим подолом реки своих слез.
На рисунке из дубовых листьев и желудей быстро появились грязные сопливые пятна. Естественно, волк наглости такой не стерпел, рассердился и грубо оттолкнул кровососа. Несчастный только пуще заорал и умудрился повиснуть на кожаных сапогах Яра:
– Умоляю, людьмак, родненький, спаси-помоги! Ничего плохого я не делал. Ума не приложу, чем не угодил колдуну белому. Я его даже не знаю. Никого не кусал, не пугал, не калечил…
Пока мест Красимир причитал на радость любопытным зрителям, волк отметил про себя, что тот и впрямь сильно боится. С его родом подобное поведение вязалось вяло. Редко встретишь страшащихся чего-то упырей. Волколак считал, что у них после смерти и эмоций-то настоящих не осталось. А тут вон как дрожит, да к нему плотнее прижаться пытается.
С другой стороны, язык не поворачивался назвать Красимира упырем полноценным. Вряд ли куращуп отъявленный натворил что-то серьезное. Максимум рогоносец какой осерчал и послал наемника, но точно не ведьмака, прищучить любовника жены.
– Надо бы набить себе цену, – рассудил Яр. Работы достойной давно не подворачивалось, а карманы стремительно худели. – Ты же понимаешь, кровосос, что с ведьмаками связываться себе дороже, – многозначительно заявил он, неторопливо откусывая краюшку черного хлеба с салом, заботливо подсунутую Душаном. – А если уж тот осмелился в Город Сорняков сунуться, значит не просто сильный, а еще и безумец отъявленный.
– Я хорошо заплачу! Только сбереги мою шкуру, людьмачок, дорогой. Я еще столько не сделал.
– Ага, девок не всех облапал, – усмехнулся про себя волколак, а вслух с задумчивым видом протянул: – Придется серьезно договариваться…
– Вдвойне озолочу!
– Втройне и прямо сейчас, – согласился волк, прекрасно зная, что на своих прекрасниц упырь за раз и больше тратил, а следовательно, всегда имел при себе достаточно тинов.
Красимир с охотой снял мошну с пояса и вручил людьмаку плату. Вот теперь можно и делом заняться.
А почему нет? Во-первых, Яр жутко скучал. Уже готов был как самый настоящий волк на луну выть. А, во-вторых, коли клиент платил вперед, да еще и солидную сумму, отчего бы лясы не поточить? Если на улице его и ждет ведьмак, какой бы мощной силой тот не обладал, всех разом в городе нечисти одолеть не сдюжит.
***
Для солидности Яр достал секиру, затем приосанился, и смело толкнул дверь локтем.
Ни людей, ни богатырей, ни заклинателей, людьмак не боялся. Перед ведьмаками тоже страха не испытывал, но все же к их брату относился насторожено. В отличие от прочих недругов, эти хитрецы в первую очередь стремились очистить мир от нечисти, а уже во вторую – отработать деньги грубой силой. От них жди настоящей беды.
На площади стояла гробовая тишина. Слышно было, как вороны крыльями машут, перелетая с ветки на ветку. Оно и понятно, утро наступало на пятки ночи, и нежить разбрелась по своим делам. Большинство, предпочитая темное время суток, – спать, а те, кто солнца не остерегались, спешили вернуться по «рабочим местам»: в поля, леса и озера, – путников заплутавших пугать.
Яр внимательно осмотрелся, куда хватало волчьего зрения. Ничего подозрительного. Поморщившись, он вдохнул аромат платка с пропиткой, и принюхался. Толку ноль. Только трижды чихнул.
Хоть с аллергией, хоть без нее, а в Городе Сорняков учуять человека почти невозможно. Запахи разных существ слишком сильно переплетаются. А бывают такие гадкие вонючки, как, например, хмельной шиш, от которого за версту перегаром недельным несет, что стой незваный гость в шаге от тебя, в жизни не распознаешь.
Вот и сейчас замученный нос улавливал лишь смрад самого упыря. А они для волколаков пахнут одновременно отвратительно и мучительно: приторно-сладко, потому что кровь часто сосут, и в то же время падалью, поскольку сами давно померли и от того внутри медленно разлагаются.
Людьмак недовольно скривился и чуть не срыгнул. Выругался неприличными словами в адрес Красимира. На всякий случай повторно подключил зрение. Ни то, что ведуна, ни единого живого следа.
То ли преследователь деру дал, едва поняв, куда забрел, то ли существовал исключительно в воображении напуганного до чертиков кровососа.
***
Рассерженный Яр вернулся в «Лисью нору» и молча уселся напротив упыря. Сам бы баламута прибил, да деньги при свидетелях вперед уплачены. Пришлось быть снисходительным. Одни брови густые, да черные, выдавали свирепый настрой, – сползли к носу.
В корчме стояла непривычная тишина. Посетители с нетерпением ждали, что же скажет людьмак. Уже и забыли, что по домам собирались. И только нервно дергающийся хвост Красимира, отбивая монотонный звук о ножку лавки, портил напряженную атмосферу.
У дрожащего от страха бедолаги клык на клык не попадал, а выпученные глаза смотрели так пристально, что казались стеклянными. Волколак мысленно представил, как с легкостью они трескаются под его сапогом, а из сердцевины вытекает красная жижа, что у кровососов заменяла радужку. Эта приятная картина помогла Яру отмести вариант, где он у всех на виду душит своего нанимателя.
– Во дворе никого нет, – холодно произнес волк.
Три секунды молчания и упыря прорвало:
– Что ты, людьмачок, родненький. Разве ж хватит мне смелости тебя обманывать? За мной точно гнались. И не просто человек, а огромный молодец, богатырь. Поверх рубахи обычной на нем плащ длинный, на голове – капюшон широкий. Видать, чтоб тяжелый взгляд в нем ведьмака не выдавал.
Дружный хохот сотряс стены «Лисьей норы». Даже волколак усмехнулся. Правда улыбка спряталась в небольшие «ленивые» усики, что он отрастил за время безделья.
– Коломес, – вытирая слезы рукавом, обозвал дурня завсегдатай корчмы – ветряник. Все радостно выдохнули, когда он успокоился. Утомились цепляться за лавки да столы, чтобы не улететь. – Да разве ж мало кто из людей и нежити в похожей одежке по пыльным дорогам бродит?
– Нет-нет! – горячо возразил Красимир, приглаживая рукой разметавшиеся волосы. – Лишь ведьмаки тело свое узорами защитными расписывают и под накидку длинную прячут. Простому человеку подобные чары – излишек! Они каждый день с нами не встречаются. Им оберегов, да наузов достаточно.
– Раз так уверен, – вступился Яр, – выкладывай все по порядку. С чего колдуну белому погоню за тобой устраивать, если ты ничего дурного не совершал?
Упырь, заметив среди гостей двух барышней, с которыми шуры-муры крутил, замялся. Но своя шкура дороже. А потому, старательно игнорируя их любопытные взгляды, принялся за свою незатейливую историю.
– Любой свободный от уз брака мужчина, меня поймет, – все же начал он с оправдательной речи. – Устал я от наших залихватских красоток. Уж дюже нрав у них дурной: чуть что, сразу в рыло. А я любви хочу, настоящей, нежной, возвышенной. Чтоб мной восхищались искренне!
Кровосос театрально вздохнул и настороженно покосился на дам. Что горбатая кикимора, с высохшим венком на макушке, что ее подружка болотница, с голубой незабудкой в нечесаных лохмах и гусиными лапами вместо стоп, – обе сердито сжали кулаки.
– Да-да, – поторопил волк, потому как на дворе все ярче расходилось утро и до первых солнечных лучей оставалось чуть более получаса. – И решил чувство светлое искать у человеческих прекрасниц, ясно.
На деле все отлично знали, что возлюбленные Красимиру быстро надоедали. А те, едва сообразив, что ими нагло воспользовались и серьезных намерений не имели, бросались негодяя преследовать. Пару раз чуть глотку мерзавцу не перегрызли.
– А куда ходить-то повадился? – уточнил людьмак.
