Но Ануара и это не тронуло. Крепкий орешек попался. С мокрым от слёз лицом Панья покинула кабинет босса и, выйдя из «Бетельгейзе», побрела домой, сильно сутулясь и поминутно вздыхая. Потеря работы была тяжёлым ударом, но ни за что на свете она бы не призналась, что достала браслет из уличной мусорки, в которую заглянула, выбрасывая обёртку от съеденного тако, купленного перед началом дневной смены.
Потухшая и надломленная, Панья брела по тротуару, а мимо проносились ховербайки и мобили, напоминающие своими обтекаемыми формами насекомых или рыб. По длинной спирали она поднималась на самые дешёвые верхние ярусы, где была её квартирка. Эта работа и вправду много для неё значила. Во-первых, работая в «Бетельгейзе», она отдала значительную часть долга Унвеллу. Во-вторых, она смогла покупать нормальную еду и даже одежду Львёнку и маме. А в-третьих, она работала подавальщицей, а не альмеей, как её мать когда-то.
Да, мать Паньи в молодости зарабатывала на жизнь торгуя телом, и Панья давным давно дала себе зарок, что никогда не пойдёт той же дорожкой. Особенно трудно пришлось, когда мать подсела на «звёздную пыль». Все деньги уходили на дурь, и именно в тот период появилась у Паньи привычка внимательно изучать содержимое мусорных урн, а также полностью атрофировалась такая вещь, как брезгливость. Чувство, когда пустой желудок прилипает к позвоночнику, быстро отучает привередничать в еде. Их жизнь летела в пропасть, но, на счастье, мать познакомилась с Дочерями Ночи. Она впустила Тьму в своё сердце, завязала с «пылью». Дочери Ночи помогли ей освоить новую специальность и устроиться на не очень денежную, но вполне почётную работу в продуктовых теплицах. По крайней мере в доме появились свежие овощи, фрукты, ягоды, а не один лишь сойлент и минерализованные галеты.
Когда Панье было семнадцать, она была на волосок от того, чтобы нарушить свой зарок: на неё положил глаз Унвелл. Он был самым шикарным «котом» на их блоке, четыре роскошные альмеи (блондинка, брюнетка, рыжая и лысая) работали под его покровительством. Он очень долго уламывал Панью: «За твои сиреневые глазки, малышка, ты будешь брать двойную цену». Но она категорически отказывалась, хотя Унвелл нравился ей безумно. Задетый то ли её неуступчивостью, то ли юной свежестью, он влюбился в Панью, и, конечно, она не устояла перед его натиском. Несколько месяцев — самых ослепительно-счастливых в её жизни — они наслаждались друг другом и своей любовью, а потом вдруг Панья обнаружила, что беременна. Она жутко струхнула и с перепугу порвала с Унвеллом. Хотела избавиться от плода, но Унвелл каким-то образом прознал о беременности и запретил её прерывать, обещал признать ребёнка и взять их под покровительство. А потом появился Львёнок и жизнь стала совсем другой. Три года Панья растила ребёнка, живя на скромные заработки матери да на деньги, одалживаемые Унвеллом. Он стабильно давал полтинник в декаду на сына, периодически одалживал разные суммы на них с мамой, и никогда не торопил с отдачей. Потом пришла пора ей самой стать добытчицей для семьи. Панья долго мыкалась в поисках работы, даже опять подумывала пойти под крыло к Унвеллу, но тут подвернулась вакансия в «Бетельгейзе»…
Дом встретил родными гладкими запахами, радостным топотом Львёнка, вбежавшего в коридор и моментально повисшего у Паньи на шее, тревожными глазами матери.
— Почему так рано с работы?
Панья с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться в коридоре. Отослав Львёнка в комнату, она пошла на кухню и там рассказала матери всю свою историю, утаив лишь небольшую часть.
— А где ж ты этот браслет-то взяла? — поинтересовалась мать.
— На улице нашла.
— Такую вещь? На улице?
— Да, на улице. Ну ты-то хотя бы мне веришь? — со слёзным надрывом спросила Панья.
— Верю, доча. Конечно, верю.
В комнате Львёнок сидел, как обычно, не перед головизором, а у круглого иллюминатора, большого, в рост Паньи. Сквозь полимерное гамма-стойкое стекло открывался широкий и интересный вид: ярусы жилых блоков вместе с лентой дороги закручивались спиралью и уходили вниз, к самому грунтовому основанию, всё это сооружение накрывал прозрачный купол, составленный из огромных шестиугольников, а там, за куполом был многозвёздный космос и огромный зелёно-голубой диск — Новая Адма. Львёнку почему-то было интереснее наблюдать за видом в иллюминаторе, чем за виртуальными картинками головидения. Вот и сейчас он сидел на полу лицом к иллюминатору, и Панья видела лишь его вихрастый рыжий затылок и макушку, на которой волосы закручивались смешной загогулинкой. Вдруг он обернулся, улыбка осветила любимую мордашку. Лицо — копия Унвелла, но глаза её, такие же сиреневые.
— Мам! А когда мы отправимся туда?
Маленькая лапка махнула в сторону иллюминатора.
— Куда? Ты хочешь погулять? Спуститься к основанию купола?
— Нет, — Львёнок мотнул головой. — Наоборот. Когда мы отправимся туда?
Указательный палец, запачканный чем-то зелёным, скорее всего, краской — больше, чем смотреть наружу, он любит рисовать — показывал на зелёно-голубой диск, занимающий добрую треть неба.
— На планету? Ох, я не знаю, малыш. Это очень дорого.
Сердце у Паньи сжалось: побывать на Новой Адме — заветная мечта Львёнка. Но это так дорого! Она сама ещё ни разу в жизни туда не летала. А в нынешнем положении, когда она потеряла работу… Ох, она готова на всё, лишь бы сбылась мечта её мальчика! Если бы Ануар клюнул, она бы всё ему позволила, лишь бы остаться на работе. У женщин не так много рычагов, но теми, что есть, пользоваться можно и нужно. Она вывернется наизнанку, костьми ляжет, но обязательно свозит Львёнка туда, вниз, на огромную красивую планету! Они будут ходить там, где нет куполов над головой, где нет регулярных платежей за воздух и за гравитацию, потому что всё это общее и бесплатное. Они увидят океан — это когда воды столько, что не видно края. Панья показывала это всё сыну по головидению, рассказывала, они вместе представляли, как увидят это по-настоящему. И в ней крепла уверенность, что это рано или поздно случится — во что бы то ни стало!
Требовательно загудела входная дверь. В коридоре послышались шаркающие шаги матери. Львёнок резко обернулся, аметистовые глазки вспыхнули радостью:
— Папа!
И уже через секунду он помчался встречать Унвелла так же восторженно, как встречал мать. Ещё через пару мгновений в комнату вошёл с сыном на руках Унвелл — стройный, смуглый, с косматой рыжей гривой до плеч, с ослепительной белозубой улыбкой, за которую когда-то Панья так полюбила его. Зелёные кошачьи глаза смотрели радостно и нагло.
— Привет, мышка! Как делишки? — сказал он весело.
Панья тяжело вздохнула и второй раз за короткое время рассказала свою грустную историю. Унвелл задумчиво почесал рыжую щетину на подбородке.
— Да-а, дела…
— Так что, ты уж прости, Ун, — резюмировала Панья, — с долгом всё немного затягивается. Но как только я найду новую работу…
— Да перестань, малыш! — отмахнулся Унвелл. — Не переживай из-за долга. Я подожду. А с работой я бы мог тебе помочь. Лайонел, сынок, пойди на кухню, посиди пару минут с бабушкой.
— Унвелл, ты же знаешь! — вскинулась Панья, как только Львёнок вышел. — Я никогда не пойду на панель.
— Да ты подожди! Дай договорю! — рыкнул Унвелл. — Мне тут предлагают по хорошей цене костюмчик виртрансляций. Знаешь, что это?
Панья помотала головой.
— О-о-о, малыш, это очень интересная штукенция! — Унвелл резко оживился. — Вот представь: надеваешь ты такой костюмчик и начинаешь, так сказать, танцевать на спине… Например, со мной.
Он подмигнул шальным глазом, и у Паньи заныло внизу живота.
— Или играть одна сама с собой. А где-то далеко-далеко, хоть на другой планете, хоть вообще в другой системе, кто-то в таком же костюмчике ощущает, что ты жахаешься с ним. Причём так правдиво ощущает, что почти не отличишь — в вирте это или наяву. И за такие виртуальные ощущения клиент платит очень даже реальные бабки. Как тебе такая работка, малыш?
Панье показалось, что работа мало отличается от ремесла альмей или, к примеру, танцовщиц из «Бетельгейзе», но сказать это сразу прямо — значит обидеть Унвелла. Она замялась, подбирая как бы отказаться помягче, но в этот момент в комнату вбежал Львёнок, и Унвелл переключился на сына. Они принялись шутить, дурачиться, бороться понарошку. Вскоре Унвелл уже лежал на полу на спине, а Львёнок на нём праздновал свою победу. Наигравшись, Унвелл уже собрался уходить, но в коридоре опять вернулся к своему предложению.
— Ты подумай, мышка. Костюмчик, хотя и пользованный, но в хорошем состоянии и продаётся за хорошую цену. Я думал предложить кому-нибудь из своих кобыл, но у них и так работы хватает. А ты могла бы иметь с этого очень неплохой процент. Уж побольше, чем в этом твоём драном «Бетеле».
Панья твёрдо обещала подумать и завтра же дать окончательный ответ. Всю ночь она проворочалась, не в силах уснуть, разрываясь между желанием снова стать кормилицей семьи и липкой грязнотой, которой несло от этой виртуальной проституции. Рано утром она встала с тяжёлой головой и уже собралась отправить сообщение Унвеллу о своём согласии, как вдруг на комме вспыхнул огонёк вызова. Это был Ануар. Панья за секунду успела подумать, что выглядит неумытой и не выспавшейся, но со вздохом ответила на вызов.
— Доброе утро, Панья! — сказал Ануар, свежий, розовощёкий, улыбчивый. — Надеюсь, я тебя не разбудил?
— Нет-нет, я уже давно проснулась, — соврала Панья, машинально поправляя причёску.
— Тогда, надеюсь, я смогу начать твой день с хороших новостей. Я поговорил с леди Муной, и она подтвердила… э-э-э… что ты получила этот браслет совершенно законно. Так что все обвинения и подозрения с тебя сняты. Ты можешь уже сегодня вечером вернуться к своим обязанностям. Если ты, конечно, не обиделась на нас или не нашла что-то получше.
Последнее предложение, разумеется, было шуткой. Разве за сутки в их перенаселённом куполе можно найти работу лучше, чем подавальщица в самом популярном развлекательном заведении?
— Конечно, не обиделась, — сказала Панья, натягивая на лицо улыбку. — Я очень рада. Сегодня же буду на работе.
— Тогда до встречи, — сказал Ануар и отключился.
— До свидания, — по инерции ответила Панья уже погасшему голоэкрану.
Когда Верк увидел возвращённую на работу Панью, тупая игла вины легонько кольнула его. Накануне Ануар его поставил в известность, и Верк понял, что был не прав по отношению к девчонке. По-хорошему, стоило бы, перед ней извиниться. Но — просить прощения у подавальщицы? Ну нет! Так унижаться Верк не стал бы никогда, и никто не смог бы его заставить.
Впрочем, Паньей его мысли были заняты недолго и очень быстро съехали на привычную колею.
Муна.
Она жила с ним все последние дни, словно внутренняя боль. Когда Верк узнал, что она отдала его подарок подавальщице, сотруднице самого низшего уровня, он воспринял это как несомненное и однозначное оскорбление. Гордость диктовала ответить на это полным и безусловным игнорированием Муны. Но та самая боль, та неутолимая жажда, которая поселилась в нём, которая росла и крепла, высасывая из него все силы, как какой-то паразит, боль не позволяла этого сделать. Отчаяние всё больше овладевало Верком, он чувствовал себя, словно забрёл в тупик и слепо тычется в стены, неспособный самостоятельно найти выход. Нужно было просить о помощи.
После окончания очередной смены он вновь сел выпить и поговорить с Темиром. Верк цедил крепкое, а Темир пил пиво, аппетитно похрустывая сушёными сверчками. Верк обратил внимание, что друг ест их вместе с головой.
— Ты же раньше головы не ел, говорил, что горчат.
— Разве? Я не чувствую, — ответил Темир.
Не чувствует. Искусственные нервы всё больше выживают человеческие чувства. Печально, но неизбежно.
— Вижу, что-то тебя гложет, дружище, — сказал Темир, отхлебнул пива и с круглым стуком поставил кружку на стойку. — О чём грустишь?
Может, вкус чувствовать он стал хуже, но чуйку не потерял. И соображалку тоже. Глядишь, что и подскажет. И Верк, как мог, рассказал старому приятелю о своих мытарствах. Темир выслушал его вдумчиво, сделал большой глоток, на добрую четверть кружки, отрыгнул и спросил:
— А чего ты хочешь-то?
— В каком смысле? — не понял его Верк.
— В прямом. От неё что ты хочешь? Что тебе от неё конкретно нужно?
Верк криво усмехнулся одной стороной лица и ответил вопросом на вопрос:
— Что может быть нужно мужчине от женщины?
— Ну тогда, если ты хочешь просто ей вдуть, то я знаю, что тебе поможет.
— Что?
— Кто. Кто, а не что. Тебе нужна Протея.
Верк воззрился на приятеля с изумлением.
— А… ведь правда!
Протея с любопытством разглядывала спартанское жилище Верка (в номера для клиентов он идти не захотел), а он внимательно рассматривал самую дорогую альмею их заведения. Её внешний вид — средний рост, водянисто-серые глаза, толстые лодыжки — совершенно не впечатлял. Облегающее, но скромное разбавлено-сиреневое платье демонстрировало неплохую, но заурядную фигурку. Кто не знает, тот не поймёт. Однако Верк знал.
— Кого желаешь, гасила? — задала Протея вопрос молчаливому Верку. Прозвучало это довольно развязно, но, хотя раньше он никогда не спал с ней, знакомы они были уже не первый стандарт-год и Протея могла себе позволить так к нему обращаться. А вот Верк неожиданно для себя как-то смутился и даже оробел.
— Я бы… я бы хотел… её.
Он просто включил голоизображение Муны на своём комме, почему-то не решившись назвать её по имени. Брови Протеи удивлённо подпрыгнули.
— Так это же наша певчая птичка! — сказала она. — А что ж ты её саму не?.. Неужели отказала?
— Много трещишь. Я тебе не за это плачу.
— Хорошо-хорошо, сладкий, — почти пропела Протея. — Голос тоже желаешь?
— Да. Обязательно.
— Отвернись на минутку, сладкий. У девочек свои секретики.
Верк отвернулся и уставился в стену. За спиной что-то загадочно шелестело и влажно поскрипывало несколько минут.
— Я уже всё, — прозвучал до боли знакомый голос.
Верк обернулся. Перед ним стояла Муна в облегающем бледно-бледно-сиреневом платье.
Протея была киборгом пятого уровня, и апгрейды её тела были в некотором роде уникальны. Подавляющее большинство киборгов меняли своё тело, чтобы использовать его как живое оружие. Протея же трансформировала себя для того, чтобы эффективно менять свою внешность. По желанию она могла изменить рост, пропорции любых частей тела, черты лица, цвет и длину волос. Кроме того, она произвольно меняла степень пигментации кожи, а специальные импланты в голосовых связках регулировали тембр голоса. Словом, Протея могла принять любой облик, какой желали клиенты. Альмея-универсал, шлюха-оборотень. За это ей и платили в пять раз дороже, чем другим её коллегам.
Верк стоял столбом и глядел на неё, не зная что говорить и что делать. Муна молча подошла к нему, положила руки на плечи. Похожа, очень похожа.
— Я тебе нравлюсь, сладкий?
Обращение «сладкий» нарушило иллюзию.
— Не называй меня так.
— Хорошо, не буду.
Да, голос один в один её.
— Как прикажешь, Верк.
Опять не то. Муна никогда бы так не сказала. Он мучительно всматривался в её глаза. Тот же самый аметистовый оттенок, но взгляд… Нет, это не её взгляд! Это обычный взгляд шлюхи, в котором за поверхностной теплотой прячется пресыщенная скука и желание, чтобы всё побыстрее закончилось.
Потухшая и надломленная, Панья брела по тротуару, а мимо проносились ховербайки и мобили, напоминающие своими обтекаемыми формами насекомых или рыб. По длинной спирали она поднималась на самые дешёвые верхние ярусы, где была её квартирка. Эта работа и вправду много для неё значила. Во-первых, работая в «Бетельгейзе», она отдала значительную часть долга Унвеллу. Во-вторых, она смогла покупать нормальную еду и даже одежду Львёнку и маме. А в-третьих, она работала подавальщицей, а не альмеей, как её мать когда-то.
Да, мать Паньи в молодости зарабатывала на жизнь торгуя телом, и Панья давным давно дала себе зарок, что никогда не пойдёт той же дорожкой. Особенно трудно пришлось, когда мать подсела на «звёздную пыль». Все деньги уходили на дурь, и именно в тот период появилась у Паньи привычка внимательно изучать содержимое мусорных урн, а также полностью атрофировалась такая вещь, как брезгливость. Чувство, когда пустой желудок прилипает к позвоночнику, быстро отучает привередничать в еде. Их жизнь летела в пропасть, но, на счастье, мать познакомилась с Дочерями Ночи. Она впустила Тьму в своё сердце, завязала с «пылью». Дочери Ночи помогли ей освоить новую специальность и устроиться на не очень денежную, но вполне почётную работу в продуктовых теплицах. По крайней мере в доме появились свежие овощи, фрукты, ягоды, а не один лишь сойлент и минерализованные галеты.
Когда Панье было семнадцать, она была на волосок от того, чтобы нарушить свой зарок: на неё положил глаз Унвелл. Он был самым шикарным «котом» на их блоке, четыре роскошные альмеи (блондинка, брюнетка, рыжая и лысая) работали под его покровительством. Он очень долго уламывал Панью: «За твои сиреневые глазки, малышка, ты будешь брать двойную цену». Но она категорически отказывалась, хотя Унвелл нравился ей безумно. Задетый то ли её неуступчивостью, то ли юной свежестью, он влюбился в Панью, и, конечно, она не устояла перед его натиском. Несколько месяцев — самых ослепительно-счастливых в её жизни — они наслаждались друг другом и своей любовью, а потом вдруг Панья обнаружила, что беременна. Она жутко струхнула и с перепугу порвала с Унвеллом. Хотела избавиться от плода, но Унвелл каким-то образом прознал о беременности и запретил её прерывать, обещал признать ребёнка и взять их под покровительство. А потом появился Львёнок и жизнь стала совсем другой. Три года Панья растила ребёнка, живя на скромные заработки матери да на деньги, одалживаемые Унвеллом. Он стабильно давал полтинник в декаду на сына, периодически одалживал разные суммы на них с мамой, и никогда не торопил с отдачей. Потом пришла пора ей самой стать добытчицей для семьи. Панья долго мыкалась в поисках работы, даже опять подумывала пойти под крыло к Унвеллу, но тут подвернулась вакансия в «Бетельгейзе»…
Дом встретил родными гладкими запахами, радостным топотом Львёнка, вбежавшего в коридор и моментально повисшего у Паньи на шее, тревожными глазами матери.
— Почему так рано с работы?
Панья с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться в коридоре. Отослав Львёнка в комнату, она пошла на кухню и там рассказала матери всю свою историю, утаив лишь небольшую часть.
— А где ж ты этот браслет-то взяла? — поинтересовалась мать.
— На улице нашла.
— Такую вещь? На улице?
— Да, на улице. Ну ты-то хотя бы мне веришь? — со слёзным надрывом спросила Панья.
— Верю, доча. Конечно, верю.
В комнате Львёнок сидел, как обычно, не перед головизором, а у круглого иллюминатора, большого, в рост Паньи. Сквозь полимерное гамма-стойкое стекло открывался широкий и интересный вид: ярусы жилых блоков вместе с лентой дороги закручивались спиралью и уходили вниз, к самому грунтовому основанию, всё это сооружение накрывал прозрачный купол, составленный из огромных шестиугольников, а там, за куполом был многозвёздный космос и огромный зелёно-голубой диск — Новая Адма. Львёнку почему-то было интереснее наблюдать за видом в иллюминаторе, чем за виртуальными картинками головидения. Вот и сейчас он сидел на полу лицом к иллюминатору, и Панья видела лишь его вихрастый рыжий затылок и макушку, на которой волосы закручивались смешной загогулинкой. Вдруг он обернулся, улыбка осветила любимую мордашку. Лицо — копия Унвелла, но глаза её, такие же сиреневые.
— Мам! А когда мы отправимся туда?
Маленькая лапка махнула в сторону иллюминатора.
— Куда? Ты хочешь погулять? Спуститься к основанию купола?
— Нет, — Львёнок мотнул головой. — Наоборот. Когда мы отправимся туда?
Указательный палец, запачканный чем-то зелёным, скорее всего, краской — больше, чем смотреть наружу, он любит рисовать — показывал на зелёно-голубой диск, занимающий добрую треть неба.
— На планету? Ох, я не знаю, малыш. Это очень дорого.
Сердце у Паньи сжалось: побывать на Новой Адме — заветная мечта Львёнка. Но это так дорого! Она сама ещё ни разу в жизни туда не летала. А в нынешнем положении, когда она потеряла работу… Ох, она готова на всё, лишь бы сбылась мечта её мальчика! Если бы Ануар клюнул, она бы всё ему позволила, лишь бы остаться на работе. У женщин не так много рычагов, но теми, что есть, пользоваться можно и нужно. Она вывернется наизнанку, костьми ляжет, но обязательно свозит Львёнка туда, вниз, на огромную красивую планету! Они будут ходить там, где нет куполов над головой, где нет регулярных платежей за воздух и за гравитацию, потому что всё это общее и бесплатное. Они увидят океан — это когда воды столько, что не видно края. Панья показывала это всё сыну по головидению, рассказывала, они вместе представляли, как увидят это по-настоящему. И в ней крепла уверенность, что это рано или поздно случится — во что бы то ни стало!
Требовательно загудела входная дверь. В коридоре послышались шаркающие шаги матери. Львёнок резко обернулся, аметистовые глазки вспыхнули радостью:
— Папа!
И уже через секунду он помчался встречать Унвелла так же восторженно, как встречал мать. Ещё через пару мгновений в комнату вошёл с сыном на руках Унвелл — стройный, смуглый, с косматой рыжей гривой до плеч, с ослепительной белозубой улыбкой, за которую когда-то Панья так полюбила его. Зелёные кошачьи глаза смотрели радостно и нагло.
— Привет, мышка! Как делишки? — сказал он весело.
Панья тяжело вздохнула и второй раз за короткое время рассказала свою грустную историю. Унвелл задумчиво почесал рыжую щетину на подбородке.
— Да-а, дела…
— Так что, ты уж прости, Ун, — резюмировала Панья, — с долгом всё немного затягивается. Но как только я найду новую работу…
— Да перестань, малыш! — отмахнулся Унвелл. — Не переживай из-за долга. Я подожду. А с работой я бы мог тебе помочь. Лайонел, сынок, пойди на кухню, посиди пару минут с бабушкой.
— Унвелл, ты же знаешь! — вскинулась Панья, как только Львёнок вышел. — Я никогда не пойду на панель.
— Да ты подожди! Дай договорю! — рыкнул Унвелл. — Мне тут предлагают по хорошей цене костюмчик виртрансляций. Знаешь, что это?
Панья помотала головой.
— О-о-о, малыш, это очень интересная штукенция! — Унвелл резко оживился. — Вот представь: надеваешь ты такой костюмчик и начинаешь, так сказать, танцевать на спине… Например, со мной.
Он подмигнул шальным глазом, и у Паньи заныло внизу живота.
— Или играть одна сама с собой. А где-то далеко-далеко, хоть на другой планете, хоть вообще в другой системе, кто-то в таком же костюмчике ощущает, что ты жахаешься с ним. Причём так правдиво ощущает, что почти не отличишь — в вирте это или наяву. И за такие виртуальные ощущения клиент платит очень даже реальные бабки. Как тебе такая работка, малыш?
Панье показалось, что работа мало отличается от ремесла альмей или, к примеру, танцовщиц из «Бетельгейзе», но сказать это сразу прямо — значит обидеть Унвелла. Она замялась, подбирая как бы отказаться помягче, но в этот момент в комнату вбежал Львёнок, и Унвелл переключился на сына. Они принялись шутить, дурачиться, бороться понарошку. Вскоре Унвелл уже лежал на полу на спине, а Львёнок на нём праздновал свою победу. Наигравшись, Унвелл уже собрался уходить, но в коридоре опять вернулся к своему предложению.
— Ты подумай, мышка. Костюмчик, хотя и пользованный, но в хорошем состоянии и продаётся за хорошую цену. Я думал предложить кому-нибудь из своих кобыл, но у них и так работы хватает. А ты могла бы иметь с этого очень неплохой процент. Уж побольше, чем в этом твоём драном «Бетеле».
Панья твёрдо обещала подумать и завтра же дать окончательный ответ. Всю ночь она проворочалась, не в силах уснуть, разрываясь между желанием снова стать кормилицей семьи и липкой грязнотой, которой несло от этой виртуальной проституции. Рано утром она встала с тяжёлой головой и уже собралась отправить сообщение Унвеллу о своём согласии, как вдруг на комме вспыхнул огонёк вызова. Это был Ануар. Панья за секунду успела подумать, что выглядит неумытой и не выспавшейся, но со вздохом ответила на вызов.
— Доброе утро, Панья! — сказал Ануар, свежий, розовощёкий, улыбчивый. — Надеюсь, я тебя не разбудил?
— Нет-нет, я уже давно проснулась, — соврала Панья, машинально поправляя причёску.
— Тогда, надеюсь, я смогу начать твой день с хороших новостей. Я поговорил с леди Муной, и она подтвердила… э-э-э… что ты получила этот браслет совершенно законно. Так что все обвинения и подозрения с тебя сняты. Ты можешь уже сегодня вечером вернуться к своим обязанностям. Если ты, конечно, не обиделась на нас или не нашла что-то получше.
Последнее предложение, разумеется, было шуткой. Разве за сутки в их перенаселённом куполе можно найти работу лучше, чем подавальщица в самом популярном развлекательном заведении?
— Конечно, не обиделась, — сказала Панья, натягивая на лицо улыбку. — Я очень рада. Сегодня же буду на работе.
— Тогда до встречи, — сказал Ануар и отключился.
— До свидания, — по инерции ответила Панья уже погасшему голоэкрану.
Когда Верк увидел возвращённую на работу Панью, тупая игла вины легонько кольнула его. Накануне Ануар его поставил в известность, и Верк понял, что был не прав по отношению к девчонке. По-хорошему, стоило бы, перед ней извиниться. Но — просить прощения у подавальщицы? Ну нет! Так унижаться Верк не стал бы никогда, и никто не смог бы его заставить.
Впрочем, Паньей его мысли были заняты недолго и очень быстро съехали на привычную колею.
Муна.
Она жила с ним все последние дни, словно внутренняя боль. Когда Верк узнал, что она отдала его подарок подавальщице, сотруднице самого низшего уровня, он воспринял это как несомненное и однозначное оскорбление. Гордость диктовала ответить на это полным и безусловным игнорированием Муны. Но та самая боль, та неутолимая жажда, которая поселилась в нём, которая росла и крепла, высасывая из него все силы, как какой-то паразит, боль не позволяла этого сделать. Отчаяние всё больше овладевало Верком, он чувствовал себя, словно забрёл в тупик и слепо тычется в стены, неспособный самостоятельно найти выход. Нужно было просить о помощи.
После окончания очередной смены он вновь сел выпить и поговорить с Темиром. Верк цедил крепкое, а Темир пил пиво, аппетитно похрустывая сушёными сверчками. Верк обратил внимание, что друг ест их вместе с головой.
— Ты же раньше головы не ел, говорил, что горчат.
— Разве? Я не чувствую, — ответил Темир.
Не чувствует. Искусственные нервы всё больше выживают человеческие чувства. Печально, но неизбежно.
— Вижу, что-то тебя гложет, дружище, — сказал Темир, отхлебнул пива и с круглым стуком поставил кружку на стойку. — О чём грустишь?
Может, вкус чувствовать он стал хуже, но чуйку не потерял. И соображалку тоже. Глядишь, что и подскажет. И Верк, как мог, рассказал старому приятелю о своих мытарствах. Темир выслушал его вдумчиво, сделал большой глоток, на добрую четверть кружки, отрыгнул и спросил:
— А чего ты хочешь-то?
— В каком смысле? — не понял его Верк.
— В прямом. От неё что ты хочешь? Что тебе от неё конкретно нужно?
Верк криво усмехнулся одной стороной лица и ответил вопросом на вопрос:
— Что может быть нужно мужчине от женщины?
— Ну тогда, если ты хочешь просто ей вдуть, то я знаю, что тебе поможет.
— Что?
— Кто. Кто, а не что. Тебе нужна Протея.
Верк воззрился на приятеля с изумлением.
— А… ведь правда!
Протея с любопытством разглядывала спартанское жилище Верка (в номера для клиентов он идти не захотел), а он внимательно рассматривал самую дорогую альмею их заведения. Её внешний вид — средний рост, водянисто-серые глаза, толстые лодыжки — совершенно не впечатлял. Облегающее, но скромное разбавлено-сиреневое платье демонстрировало неплохую, но заурядную фигурку. Кто не знает, тот не поймёт. Однако Верк знал.
— Кого желаешь, гасила? — задала Протея вопрос молчаливому Верку. Прозвучало это довольно развязно, но, хотя раньше он никогда не спал с ней, знакомы они были уже не первый стандарт-год и Протея могла себе позволить так к нему обращаться. А вот Верк неожиданно для себя как-то смутился и даже оробел.
— Я бы… я бы хотел… её.
Он просто включил голоизображение Муны на своём комме, почему-то не решившись назвать её по имени. Брови Протеи удивлённо подпрыгнули.
— Так это же наша певчая птичка! — сказала она. — А что ж ты её саму не?.. Неужели отказала?
— Много трещишь. Я тебе не за это плачу.
— Хорошо-хорошо, сладкий, — почти пропела Протея. — Голос тоже желаешь?
— Да. Обязательно.
— Отвернись на минутку, сладкий. У девочек свои секретики.
Верк отвернулся и уставился в стену. За спиной что-то загадочно шелестело и влажно поскрипывало несколько минут.
— Я уже всё, — прозвучал до боли знакомый голос.
Верк обернулся. Перед ним стояла Муна в облегающем бледно-бледно-сиреневом платье.
Протея была киборгом пятого уровня, и апгрейды её тела были в некотором роде уникальны. Подавляющее большинство киборгов меняли своё тело, чтобы использовать его как живое оружие. Протея же трансформировала себя для того, чтобы эффективно менять свою внешность. По желанию она могла изменить рост, пропорции любых частей тела, черты лица, цвет и длину волос. Кроме того, она произвольно меняла степень пигментации кожи, а специальные импланты в голосовых связках регулировали тембр голоса. Словом, Протея могла принять любой облик, какой желали клиенты. Альмея-универсал, шлюха-оборотень. За это ей и платили в пять раз дороже, чем другим её коллегам.
Верк стоял столбом и глядел на неё, не зная что говорить и что делать. Муна молча подошла к нему, положила руки на плечи. Похожа, очень похожа.
— Я тебе нравлюсь, сладкий?
Обращение «сладкий» нарушило иллюзию.
— Не называй меня так.
— Хорошо, не буду.
Да, голос один в один её.
— Как прикажешь, Верк.
Опять не то. Муна никогда бы так не сказала. Он мучительно всматривался в её глаза. Тот же самый аметистовый оттенок, но взгляд… Нет, это не её взгляд! Это обычный взгляд шлюхи, в котором за поверхностной теплотой прячется пресыщенная скука и желание, чтобы всё побыстрее закончилось.
