И вдруг в этой густой бархатной тьме прорезалась трещина, из которой вырвались белые лучи колючего света. Эта трещина была где-то далеко вверху, там, где должно быть небо, но Верк сразу понял, что ему нужно туда, к ней, потому что там — Муна. И стоило ему лишь захотеть, как он устремился к этой сияющей трещине, он как-то падал вверх, приближаясь к ней. И вот он уже видел, что это не трещина, а открытая дверь. И в дверном проёме стоит обнажённая Муна. Стоит вполоборота, задержавшись на секунду, и уже вот-вот уйдёт, навсегда закрыв за собой дверь. И если она это сделает, то жизнь кончится, и будет лишь бесконечная беззвучная тьма. И Верк пытается крикнуть, попросить её задержаться, не уходить без него, но кричать ему нечем, и он лишь ускоряется, всё быстрее и быстрее приближаясь к вожделенной двери. Он понимает, что Муна заметила его. Она стоит, глядя на него, ожидая, что он вот-вот приблизиться и шагнёт к ней в эту светящуюся дверь. Всего одна секунда оставалась ему, чтобы оказаться рядом. Но именно в эту секунду Муна вдруг равнодушно отвернулась от него и закрыла дверь навсегда.
Верк проснулся и увидел настойчиво мигающий огонёк комма.
Вызов.
От Муны.
Верк никак не решался принять его. Ему было страшно. Но вызов не прекращался, и, в конце концов, Верк ответил.
— Здравствуйте!
Полупрозрачное изображение головы Муны смотрело на него из голопроектора.
— Доброе… это… Что у нас сейчас? Вечер? Утро? — сказал он хрипло.
— Утро, — подсказала Муна.
— Ага. Точно. Доброе утро.
— Вы подумали?
— Подумал.
— И что вы решили?
Будто что-то хрустнуло и сломалось внутри. Волна липкой слабости пробежала по позвоночнику.
— Я согласен.
Панья была очень довольна: браслет, который ей вернули, когда всё выяснилось, она носить не стала, потому что он явно приносит несчастье, и отдала Унвеллу в счёт долга. Ун, осмотрев браслет, согласился, и её долг уменьшился разом на четверть. Кроме того, Унвелл тогда пообещал заглянуть к ним и сказал, что у него имеется сюрприз и для Паньи, и для Львёнка. Он заявился вечером и принёс кое-что по-настоящему удивительное. Когда Унвелл расстегнул свою глянцево-чёрную квазикожанную куртку, из-за пазухи высунулась маленькая острая покрытая мехом мордочка. Панья и Львёнок одновременно взвизгнули: она от испуга, а мальчик от восторга. Честно говоря, они впервые в жизни видели настоящего зверя: живой питомец — это была недостижимая роскошь. Животное вздрогнуло от их визга и спряталось обратно.
— Тише вы! — проворчал Унвелл. — Не пугайте его.
— А кто это? Кто это, пап? — затараторил Львёнок, аж подпрыгивая от любопытства.
— Да, Унвелл, что это ты такое притащил?
Унвелл расстегнул куртку до конца и осторожно опустил на пол пушистое шестиногое существо с длинным чешуйчатым хвостом.
— Это хингус, — сказал Унвелл. — А зовут его Нюхач. Он ручной, можешь его погладить по спинке. Только осторожненько.
Мальчик благоговейно провёл указательным пальчиком по бурой шёрстке.
— Какой пушистый! Это для меня, пап? Подарок?
— Нет, малыш, извини. Не могу тебе его подарить: он слишком дорого стоит. Но ты можешь с ним немножко поиграть. Вот возьми, покорми его. Он это любит.
Унвелл достал из кармана и протянул сыну прозрачный пакетик с какими-то оранжевыми шариками. Львёнок достал один и на раскрытой ладошке протянул чудному существу. Зверёк сначала недоверчиво понюхал предложенное тонким гибким носом-хоботком, а потом привстал, уселся на задние лапы, средними взял шарик, а верхними стал аккуратно отщипывать от него кусочки и отправлять себе в рот. Выглядело это так забавно, что Львёнок звонко рассмеялся и Панья тоже невольно улыбнулась.
— Где ты его взял, Ун? — спросила она. — И зачем принёс?
— Где взял, там больше нет, — с ухмылкой ответил Унвелл. — Принёс пацану показать, порадовать. А нужен он мне для дела.
— Для какого дела?
Унвелл сделал загадочное лицо.
— Пойдём на кухню, поболтаем с глазу на глаз.
Он потянул Панью за руку, но она заартачилась.
— А этот… фикус?..
— Хингус.
— Этот хингус его не укусит?
— Нет. Я ж говорю: он ручной. Пойдём-пойдём, пусть пока поиграет.
На кухне сидела мама с чашкой олы в руке.
— Мам, можно мы тут с Уном кое-что обсудим вдвоём?
— Конечно, доча, конечно. Я в комнате посижу.
— Только там этот… хингус, ты не пугайся. Его Унвелл принёс.
— Он ручной и не кусается, — пояснил Унвелл уже в спину уходящей женщине.
Как только мать Паньи скрылась из виду, Унвелл полез к Панье под юбку, но она протестующе шлёпнула его по руке: нашёл время и место!
— Так зачем тебе эта зверушка, Ун?
Унвелл, по-прежнему не отвечая на вопрос, полез во внутренний карман куртки.
— Для тебя тоже имеется сюрприз, мышка.
С этими словами он достал небольшую бутылочку с вакуумной крышкой, формой напоминающую какой-то круглый фрукт. Панья видела такие в рекламе очень дорогого парфюма.
— Это духи? Мне?
— Не совсем, мышка. Точнее, это тебе, но не совсем духи.
— А что?
Унвелл задумчиво почесал в затылке.
— Как бы тебе объяснить… Короче, там такая штука, которая как бы пахнет, но не пахнет.
И улыбается как дурак.
— Что-что? Пахнет, но не пахнет?
— Мы, люди, этот запах не чувствуем. А вот хингусы чуют его отлично и по запаху могут даже отследить того, кто его оставил.
— А мне это зачем? — не поняла Панья.
— А затем, — Унвелл доверительно её приобнял и понизил голос, — что ты сможешь мне очень помочь. И гораздо быстрее погасить свой долг.
— Каким манером-то? Не въезжаю, объясни по-нормальному.
— Всё очень просто, мышка. Ты у себя в «Бетеле» примечаешь какого-нибудь гуся с хорошими башлями. Ну, выиграл там если много, или просто видно, что при деньгах. И ты его легонечко метишь этой штукой. Потом он выходит, шкандыбает по улице, а Нюхач выводит меня и ещё пару фартовых ребят на него. Мы с ним тихо беседуем, и он делится с нами своими башлями. А мы делимся с тобой. Всё по-честному: четверть добычи — твоя. Хочешь в счёт долга, хочешь на руки тебе. Как сама пожелаешь!
— Ага, красиво ты поёшь, Ун, — возразила Панья. — Только как это я на виду у всех, на виду хряка этого одноглазого, буду клиентов твоей дрянью поливать?
— Так не надо никого поливать, мышка! Ты перед сменой просто мажешь себе вот тут, — Увел чиркнул указательным пальцем по запястью. — А потом тихохонько, незаметненько дотрагиваешься этим местом до жирного гуся. И всё! Этого достаточно. Нюхачу хватит, чтобы учуять. Они знаешь какие чувствительные!
Панья колебалась.
— А если вас псы поймают с поличным? Или ещё хуже — кайманы?
— Так это уже наши проблемы будут. Ты тут причём? Неужели ты думаешь, я тебя кому-нибудь сдам, мышка?
— Как-то стрёмно мне, Ун.
— Малыш! — он обнял Панью двумя руками и крепко прижал к себе. — Это абсолютно верное дело! Поработаем несколько месяцев, и ты не только долг закроешь, но ещё и сможешь туда слетать, вместе со Львёнком.
Он махнул рукой в сторону кухонного иллюминатора, в который настырно заглядывал огромный зелёно-голубой глаз планеты.
— Ладно, я попробую.
Еда в лапшевне и вправду была очень недурна. Верк убедился в этом, когда второй раз встретился там же с Вульпесом. Рыжий трепач таки заставил его попробовать тамошнюю стряпню, и, пока Верк жевал овощи и креветки, Вульпес изложил ему свой план ограбления. Еда была хороша, а вот план отвратителен.
— Нет, на такое я не соглашусь, — твёрдо заявил Верк, выслушав своего собеседника.
Вульпес удивлённо взглянул на сидевшую здесь же Муну.
— Муна, золотце, я думал вы с ним договорились… — раздражённо начал Вульпес.
— Мы договорились в принципе, — перебил его Верк, и рыжий опять повернулся к нему, — и я не отказываюсь от участия. Но твой план никуда не годится.
— Тогда предложи свой.
— Предложу. Завтра. Надо время на подумать. Важный вопрос: как будем уходить?
— У меня всё продумано. Сразу из «Бетельгейзе» мы на флаерах дуем до ближайшего купола, не подконтрольного кайманам. Там будет ждать зафрахтованный челнок, который довезёт нас до орбитального лифта, а там…
— Не годится, — оборвал рыжего Верк.
— Что именно? Флаеры? Челнок? Лифт?
— Всё не годится. Злой Кайман узнает что случилось через секунду, как мы выйдем, и бросит вдогонку все силы. Если у него и нет бойцов в чужом куполе, это не значит, что нету глаз. Он и там выследит и пришлёт охотников. На лифте, тем более, у него имеются свои люди. Он не побоится заблокировать лифт, лишь бы нас поймать.
— Что ты предлагаешь? Нанять собственный шатл до планеты?
— Было бы неплохо.
— Конечно! Только ты представляешь сколько это будет стоить?
— Тогда другой вариант. Залечь на дно.
— Где? Здесь? В этом куполе?
— Да.
Вульпес картинно закатил глаза.
— Да это же сущее безумие! Кайман тут всё контролирует!
— Не всё. Далеко не всё. И он такого не ждёт. Первым делом он кинется искать среди всех, кто покинул купол. Рейсовыми мобилями, частными флаерами — любым транспортом. Будет всё отслеживать и всех проверять. А мы прижухнемся, будем сидеть и не отсвечивать. Чем больше будет уходить транспорта, тем больше будет у него объектов для проверки. Сил не хватит, чтобы всех перетрясти. В итоге — поймёт, что не смог взять по горячим следам, и станет выслеживать по-другому. Тогда и свалим спокойно: растворимся в толпе, уйдём рейсовым транспортом.
Скептическая мина на конопатой роже сменилась на задумчивую.
— Рискованно, но может сработать.
— Только этот вариант и сработает. И ещё крайне важное условие: никакого боевого оружия.
— А с каким же нам идти на дело? — искренне удивился Вульпес. — С игрушечным?
— С импульсаторами. Или игломётами.
— Их не так легко достать на вашей Цоаре.
— Твоя проблема. Найди. Иначе ничего не будет.
Темир не сдастся без боя, пойдёт до конца. Даже с голыми руками на плазмомёты. Можно предать нанимателя, но как предать друга?
— Ладно. Я что-нибудь придумаю, не горячись. — примирительно сказал Вульпес, видя, что Верк настроен крайне решительно. — Леди, успокойте, пожалуйста, вашего рыцаря.
— И кстати, к леди Муне у меня тоже есть пара слов. Но я бы хотел говорить… это… тет на тет.
Вульпес ухмыльнулся и хитро прищурился.
— Прекрасно. Оставляю вас наедине. До следующей встречи.
— Пока, — буркнул Верк. — Уйти не забудь.
Он остался один на один с Муной. Она сидела всё так же прямо, с каменным лицом, перед ней по-прежнему стоял нетронутый стакан с водой.
— Что вы хотели от меня, сэр Верк?
Тон у неё был совершенно нейтральный, как у какого-нибудь киберпомощника, но сам тембр голоса, сам звук вызывал ощущение мурашек, бегущих по позвоночному столбу. Верк нахмурился, подбирая слова, которые не обидели бы её.
— Мы с вами… заключили сделку. Так?
— Да.
— И вы сами назвали… э-э-э… цену, которую готовы заплатить за эту сделку.
Слово «заплатить» было предательски скользким, опасным, но он не придумал ничего лучше.
— Да. И вы согласились на такое условие.
— Согласился. Но я… у меня… Уж извините, скажу как есть! Сомневаюсь я, что вы сдержите своё обещание. Поэтому я бы хотел, чтобы вы, так сказать, доказали, что это всё на полном серьёзе.
Он вздохнул с нервным облегчением. Ставка сделана и остаётся лишь ждать, сыграет она или нет. Муна смотрела на него долгим изучающим взглядом, и по её лицу было совершенно невозможно понять: то ли она сейчас опять выплеснет воду ему в лицо и уйдёт, то ли возьмёт за руку и скажет, мол, пойдём к тебе и я всё докажу. Верк никогда не был азартным, но сейчас он подумал, что так, должно быть, чувствует себя игрок в их казино, когда, всё продув, ставит последнюю ставку и надеется, что она-то его и вытащит из пропасти.
— Я вас поняла, — наконец ответила Муна. — Но моя, как вы изволили выразиться, «цена», если я внесу её сейчас, потеряет свою значимость. Вам так не кажется, сэр Верк? Иными словами, если я выполню, что обещала, до того, как всё будет сделано, где гарантии, что вы меня не обманете?
— И как же нам быть?
— Мда… Классическая дилемма продавца и покупателя: что должно быть отдано первым — товар или деньги? Да?
— Типа того, — сказал Верк, довольно смутно понимавший, что она имеет в виду.
Муна пару секунд побарабанила узкими пальцами по столу.
— Кажется, я нашла решение! — на её лице вспыхнула многообещающая улыбка.
— Какое?
— Я выплачу вам аванс. Это вас устроит?
— Э-э-э… В каком смысле — аванс? В смысле — как это будет?.. — Верк решительно растерялся, не зная, какие слова подобрать, чтобы его лицо в итоге осталось сухим.
— Увидите, — улыбка Муна сделалась иронично-лукавой. — Когда у вас ближайший свободный вечер?
— Завтра, — сказал Верк, и у него сладко засосало под ложечкой.
— Отлично. Будьте завтра вечером дома.
В обещанный вечер он, разумеется, был дома. Почему-то на него накатили воспоминания. Малорадостное детство, суровая закалка интерната и долгожданные редкие увольнительные. В одну из таких он вместе с товарищами впервые пришёл в бордель и впервые познал, что женщина может предложить мужчине. Его первая была пухленькая смешливая рыжуля, которая со снисходительной нежностью всё ему объяснила и показала, подбодрила и направила.
Внезапный звук прервал приятные мысли о прошлом. Это был не комм — вызов шёл с улицы. Неужели сама пришла к нему домой? Но это оказался киберкурьер с посылкой. В полимерной коробке оказались какие-то странные разобранные штуки, которые при активации самособрались в непонятную конструкцию. Как только эта громоздкое, но ажурное переплетение проводов, колец и стоек выросло посреди комнаты, раздался вызов комма. Муна!
— Добрый вечер, сэр Верк! Моя посылка прибыла?
— Здрасьте! Да. Только я не понимаю, что это.
— Это голографический проектор. Дайте ему доступ к сети и смотрите.
Она отключилась, а комм замигал огоньком запроса на подключение. Верк разрешил. Всё утонуло во тьме, а непонятная конструкция ожила, по ней пробежала череда огоньков-индикаторов, а потом посреди его комнаты возникла… Муна!
Прозрачность окна плавно сползла до нуля, и в комнате остался лишь цилиндр призрачного света, в котором неподвижно стояла Муна. На ней было смутно знакомое многослойно-драпирующее платье, по которому медленно плыли опаловые пятна. Она замерла в странной напряжённой позе: обхватив себя двумя руками, наклонив голову, опустив глаза в пол. Несколько секунд висела звенящая тишина, а потом прозвучала первая тягучая нота. Одновременно с ней шевельнулась Муна. Подбородок медленно пошёл вверх, руки плавно раскрылись, словно крылья огромной птицы, всё тело распрямилось каким-то удивительным раскручивающимся движением. Полилась ритмичная завораживающая музыка, и в такт с ней Муна начала танцевать. Её танец не был похож на привычные Верку движения стриптизёрш, трясущих выставленными всем на показ прелестями. Он был плавным и цельным. Муна словно бы перетекала из одной позы в другую. И каждое положение тела, в котором она замирала на мгновение, было чрезвычайно, невероятно, запредельно соблазнительным. Весь танец просто дышал чувственностью, которая всё больше и больше нарастала, по мере того, как её переливчатое платье постепенно исчезало, истаивало слой за слоем. Постепенно Верку открывались упругие голени, сдобно-круглые колени, молочно-белые бёдра, плечи, на одном из которых в такт музыке шевелила крыльями татуировка-бабочка.
Верк проснулся и увидел настойчиво мигающий огонёк комма.
Вызов.
От Муны.
Верк никак не решался принять его. Ему было страшно. Но вызов не прекращался, и, в конце концов, Верк ответил.
— Здравствуйте!
Полупрозрачное изображение головы Муны смотрело на него из голопроектора.
— Доброе… это… Что у нас сейчас? Вечер? Утро? — сказал он хрипло.
— Утро, — подсказала Муна.
— Ага. Точно. Доброе утро.
— Вы подумали?
— Подумал.
— И что вы решили?
Будто что-то хрустнуло и сломалось внутри. Волна липкой слабости пробежала по позвоночнику.
— Я согласен.
Панья была очень довольна: браслет, который ей вернули, когда всё выяснилось, она носить не стала, потому что он явно приносит несчастье, и отдала Унвеллу в счёт долга. Ун, осмотрев браслет, согласился, и её долг уменьшился разом на четверть. Кроме того, Унвелл тогда пообещал заглянуть к ним и сказал, что у него имеется сюрприз и для Паньи, и для Львёнка. Он заявился вечером и принёс кое-что по-настоящему удивительное. Когда Унвелл расстегнул свою глянцево-чёрную квазикожанную куртку, из-за пазухи высунулась маленькая острая покрытая мехом мордочка. Панья и Львёнок одновременно взвизгнули: она от испуга, а мальчик от восторга. Честно говоря, они впервые в жизни видели настоящего зверя: живой питомец — это была недостижимая роскошь. Животное вздрогнуло от их визга и спряталось обратно.
— Тише вы! — проворчал Унвелл. — Не пугайте его.
— А кто это? Кто это, пап? — затараторил Львёнок, аж подпрыгивая от любопытства.
— Да, Унвелл, что это ты такое притащил?
Унвелл расстегнул куртку до конца и осторожно опустил на пол пушистое шестиногое существо с длинным чешуйчатым хвостом.
— Это хингус, — сказал Унвелл. — А зовут его Нюхач. Он ручной, можешь его погладить по спинке. Только осторожненько.
Мальчик благоговейно провёл указательным пальчиком по бурой шёрстке.
— Какой пушистый! Это для меня, пап? Подарок?
— Нет, малыш, извини. Не могу тебе его подарить: он слишком дорого стоит. Но ты можешь с ним немножко поиграть. Вот возьми, покорми его. Он это любит.
Унвелл достал из кармана и протянул сыну прозрачный пакетик с какими-то оранжевыми шариками. Львёнок достал один и на раскрытой ладошке протянул чудному существу. Зверёк сначала недоверчиво понюхал предложенное тонким гибким носом-хоботком, а потом привстал, уселся на задние лапы, средними взял шарик, а верхними стал аккуратно отщипывать от него кусочки и отправлять себе в рот. Выглядело это так забавно, что Львёнок звонко рассмеялся и Панья тоже невольно улыбнулась.
— Где ты его взял, Ун? — спросила она. — И зачем принёс?
— Где взял, там больше нет, — с ухмылкой ответил Унвелл. — Принёс пацану показать, порадовать. А нужен он мне для дела.
— Для какого дела?
Унвелл сделал загадочное лицо.
— Пойдём на кухню, поболтаем с глазу на глаз.
Он потянул Панью за руку, но она заартачилась.
— А этот… фикус?..
— Хингус.
— Этот хингус его не укусит?
— Нет. Я ж говорю: он ручной. Пойдём-пойдём, пусть пока поиграет.
На кухне сидела мама с чашкой олы в руке.
— Мам, можно мы тут с Уном кое-что обсудим вдвоём?
— Конечно, доча, конечно. Я в комнате посижу.
— Только там этот… хингус, ты не пугайся. Его Унвелл принёс.
— Он ручной и не кусается, — пояснил Унвелл уже в спину уходящей женщине.
Как только мать Паньи скрылась из виду, Унвелл полез к Панье под юбку, но она протестующе шлёпнула его по руке: нашёл время и место!
— Так зачем тебе эта зверушка, Ун?
Унвелл, по-прежнему не отвечая на вопрос, полез во внутренний карман куртки.
— Для тебя тоже имеется сюрприз, мышка.
С этими словами он достал небольшую бутылочку с вакуумной крышкой, формой напоминающую какой-то круглый фрукт. Панья видела такие в рекламе очень дорогого парфюма.
— Это духи? Мне?
— Не совсем, мышка. Точнее, это тебе, но не совсем духи.
— А что?
Унвелл задумчиво почесал в затылке.
— Как бы тебе объяснить… Короче, там такая штука, которая как бы пахнет, но не пахнет.
И улыбается как дурак.
— Что-что? Пахнет, но не пахнет?
— Мы, люди, этот запах не чувствуем. А вот хингусы чуют его отлично и по запаху могут даже отследить того, кто его оставил.
— А мне это зачем? — не поняла Панья.
— А затем, — Унвелл доверительно её приобнял и понизил голос, — что ты сможешь мне очень помочь. И гораздо быстрее погасить свой долг.
— Каким манером-то? Не въезжаю, объясни по-нормальному.
— Всё очень просто, мышка. Ты у себя в «Бетеле» примечаешь какого-нибудь гуся с хорошими башлями. Ну, выиграл там если много, или просто видно, что при деньгах. И ты его легонечко метишь этой штукой. Потом он выходит, шкандыбает по улице, а Нюхач выводит меня и ещё пару фартовых ребят на него. Мы с ним тихо беседуем, и он делится с нами своими башлями. А мы делимся с тобой. Всё по-честному: четверть добычи — твоя. Хочешь в счёт долга, хочешь на руки тебе. Как сама пожелаешь!
— Ага, красиво ты поёшь, Ун, — возразила Панья. — Только как это я на виду у всех, на виду хряка этого одноглазого, буду клиентов твоей дрянью поливать?
— Так не надо никого поливать, мышка! Ты перед сменой просто мажешь себе вот тут, — Увел чиркнул указательным пальцем по запястью. — А потом тихохонько, незаметненько дотрагиваешься этим местом до жирного гуся. И всё! Этого достаточно. Нюхачу хватит, чтобы учуять. Они знаешь какие чувствительные!
Панья колебалась.
— А если вас псы поймают с поличным? Или ещё хуже — кайманы?
— Так это уже наши проблемы будут. Ты тут причём? Неужели ты думаешь, я тебя кому-нибудь сдам, мышка?
— Как-то стрёмно мне, Ун.
— Малыш! — он обнял Панью двумя руками и крепко прижал к себе. — Это абсолютно верное дело! Поработаем несколько месяцев, и ты не только долг закроешь, но ещё и сможешь туда слетать, вместе со Львёнком.
Он махнул рукой в сторону кухонного иллюминатора, в который настырно заглядывал огромный зелёно-голубой глаз планеты.
— Ладно, я попробую.
Еда в лапшевне и вправду была очень недурна. Верк убедился в этом, когда второй раз встретился там же с Вульпесом. Рыжий трепач таки заставил его попробовать тамошнюю стряпню, и, пока Верк жевал овощи и креветки, Вульпес изложил ему свой план ограбления. Еда была хороша, а вот план отвратителен.
— Нет, на такое я не соглашусь, — твёрдо заявил Верк, выслушав своего собеседника.
Вульпес удивлённо взглянул на сидевшую здесь же Муну.
— Муна, золотце, я думал вы с ним договорились… — раздражённо начал Вульпес.
— Мы договорились в принципе, — перебил его Верк, и рыжий опять повернулся к нему, — и я не отказываюсь от участия. Но твой план никуда не годится.
— Тогда предложи свой.
— Предложу. Завтра. Надо время на подумать. Важный вопрос: как будем уходить?
— У меня всё продумано. Сразу из «Бетельгейзе» мы на флаерах дуем до ближайшего купола, не подконтрольного кайманам. Там будет ждать зафрахтованный челнок, который довезёт нас до орбитального лифта, а там…
— Не годится, — оборвал рыжего Верк.
— Что именно? Флаеры? Челнок? Лифт?
— Всё не годится. Злой Кайман узнает что случилось через секунду, как мы выйдем, и бросит вдогонку все силы. Если у него и нет бойцов в чужом куполе, это не значит, что нету глаз. Он и там выследит и пришлёт охотников. На лифте, тем более, у него имеются свои люди. Он не побоится заблокировать лифт, лишь бы нас поймать.
— Что ты предлагаешь? Нанять собственный шатл до планеты?
— Было бы неплохо.
— Конечно! Только ты представляешь сколько это будет стоить?
— Тогда другой вариант. Залечь на дно.
— Где? Здесь? В этом куполе?
— Да.
Вульпес картинно закатил глаза.
— Да это же сущее безумие! Кайман тут всё контролирует!
— Не всё. Далеко не всё. И он такого не ждёт. Первым делом он кинется искать среди всех, кто покинул купол. Рейсовыми мобилями, частными флаерами — любым транспортом. Будет всё отслеживать и всех проверять. А мы прижухнемся, будем сидеть и не отсвечивать. Чем больше будет уходить транспорта, тем больше будет у него объектов для проверки. Сил не хватит, чтобы всех перетрясти. В итоге — поймёт, что не смог взять по горячим следам, и станет выслеживать по-другому. Тогда и свалим спокойно: растворимся в толпе, уйдём рейсовым транспортом.
Скептическая мина на конопатой роже сменилась на задумчивую.
— Рискованно, но может сработать.
— Только этот вариант и сработает. И ещё крайне важное условие: никакого боевого оружия.
— А с каким же нам идти на дело? — искренне удивился Вульпес. — С игрушечным?
— С импульсаторами. Или игломётами.
— Их не так легко достать на вашей Цоаре.
— Твоя проблема. Найди. Иначе ничего не будет.
Темир не сдастся без боя, пойдёт до конца. Даже с голыми руками на плазмомёты. Можно предать нанимателя, но как предать друга?
— Ладно. Я что-нибудь придумаю, не горячись. — примирительно сказал Вульпес, видя, что Верк настроен крайне решительно. — Леди, успокойте, пожалуйста, вашего рыцаря.
— И кстати, к леди Муне у меня тоже есть пара слов. Но я бы хотел говорить… это… тет на тет.
Вульпес ухмыльнулся и хитро прищурился.
— Прекрасно. Оставляю вас наедине. До следующей встречи.
— Пока, — буркнул Верк. — Уйти не забудь.
Он остался один на один с Муной. Она сидела всё так же прямо, с каменным лицом, перед ней по-прежнему стоял нетронутый стакан с водой.
— Что вы хотели от меня, сэр Верк?
Тон у неё был совершенно нейтральный, как у какого-нибудь киберпомощника, но сам тембр голоса, сам звук вызывал ощущение мурашек, бегущих по позвоночному столбу. Верк нахмурился, подбирая слова, которые не обидели бы её.
— Мы с вами… заключили сделку. Так?
— Да.
— И вы сами назвали… э-э-э… цену, которую готовы заплатить за эту сделку.
Слово «заплатить» было предательски скользким, опасным, но он не придумал ничего лучше.
— Да. И вы согласились на такое условие.
— Согласился. Но я… у меня… Уж извините, скажу как есть! Сомневаюсь я, что вы сдержите своё обещание. Поэтому я бы хотел, чтобы вы, так сказать, доказали, что это всё на полном серьёзе.
Он вздохнул с нервным облегчением. Ставка сделана и остаётся лишь ждать, сыграет она или нет. Муна смотрела на него долгим изучающим взглядом, и по её лицу было совершенно невозможно понять: то ли она сейчас опять выплеснет воду ему в лицо и уйдёт, то ли возьмёт за руку и скажет, мол, пойдём к тебе и я всё докажу. Верк никогда не был азартным, но сейчас он подумал, что так, должно быть, чувствует себя игрок в их казино, когда, всё продув, ставит последнюю ставку и надеется, что она-то его и вытащит из пропасти.
— Я вас поняла, — наконец ответила Муна. — Но моя, как вы изволили выразиться, «цена», если я внесу её сейчас, потеряет свою значимость. Вам так не кажется, сэр Верк? Иными словами, если я выполню, что обещала, до того, как всё будет сделано, где гарантии, что вы меня не обманете?
— И как же нам быть?
— Мда… Классическая дилемма продавца и покупателя: что должно быть отдано первым — товар или деньги? Да?
— Типа того, — сказал Верк, довольно смутно понимавший, что она имеет в виду.
Муна пару секунд побарабанила узкими пальцами по столу.
— Кажется, я нашла решение! — на её лице вспыхнула многообещающая улыбка.
— Какое?
— Я выплачу вам аванс. Это вас устроит?
— Э-э-э… В каком смысле — аванс? В смысле — как это будет?.. — Верк решительно растерялся, не зная, какие слова подобрать, чтобы его лицо в итоге осталось сухим.
— Увидите, — улыбка Муна сделалась иронично-лукавой. — Когда у вас ближайший свободный вечер?
— Завтра, — сказал Верк, и у него сладко засосало под ложечкой.
— Отлично. Будьте завтра вечером дома.
В обещанный вечер он, разумеется, был дома. Почему-то на него накатили воспоминания. Малорадостное детство, суровая закалка интерната и долгожданные редкие увольнительные. В одну из таких он вместе с товарищами впервые пришёл в бордель и впервые познал, что женщина может предложить мужчине. Его первая была пухленькая смешливая рыжуля, которая со снисходительной нежностью всё ему объяснила и показала, подбодрила и направила.
Внезапный звук прервал приятные мысли о прошлом. Это был не комм — вызов шёл с улицы. Неужели сама пришла к нему домой? Но это оказался киберкурьер с посылкой. В полимерной коробке оказались какие-то странные разобранные штуки, которые при активации самособрались в непонятную конструкцию. Как только эта громоздкое, но ажурное переплетение проводов, колец и стоек выросло посреди комнаты, раздался вызов комма. Муна!
— Добрый вечер, сэр Верк! Моя посылка прибыла?
— Здрасьте! Да. Только я не понимаю, что это.
— Это голографический проектор. Дайте ему доступ к сети и смотрите.
Она отключилась, а комм замигал огоньком запроса на подключение. Верк разрешил. Всё утонуло во тьме, а непонятная конструкция ожила, по ней пробежала череда огоньков-индикаторов, а потом посреди его комнаты возникла… Муна!
Прозрачность окна плавно сползла до нуля, и в комнате остался лишь цилиндр призрачного света, в котором неподвижно стояла Муна. На ней было смутно знакомое многослойно-драпирующее платье, по которому медленно плыли опаловые пятна. Она замерла в странной напряжённой позе: обхватив себя двумя руками, наклонив голову, опустив глаза в пол. Несколько секунд висела звенящая тишина, а потом прозвучала первая тягучая нота. Одновременно с ней шевельнулась Муна. Подбородок медленно пошёл вверх, руки плавно раскрылись, словно крылья огромной птицы, всё тело распрямилось каким-то удивительным раскручивающимся движением. Полилась ритмичная завораживающая музыка, и в такт с ней Муна начала танцевать. Её танец не был похож на привычные Верку движения стриптизёрш, трясущих выставленными всем на показ прелестями. Он был плавным и цельным. Муна словно бы перетекала из одной позы в другую. И каждое положение тела, в котором она замирала на мгновение, было чрезвычайно, невероятно, запредельно соблазнительным. Весь танец просто дышал чувственностью, которая всё больше и больше нарастала, по мере того, как её переливчатое платье постепенно исчезало, истаивало слой за слоем. Постепенно Верку открывались упругие голени, сдобно-круглые колени, молочно-белые бёдра, плечи, на одном из которых в такт музыке шевелила крыльями татуировка-бабочка.
