Дверь бара «Пьяного Рубера» не открылась. Её пнули. Глухой удар. По столам пошли круги в мутной воде стаканов. Посетители обернулись не сразу — в Стиксе на двери реагируют, когда заходит кто-то с чужим запахом или тяжёлой поступью. Но когда обернулись, гомон срезало. Остался только треск жаровни на кухне.
На пороге стояла девочка. Лет тринадцать. Чёрные джинсы, берцы на шнуровке, худи с накинутым капюшоном. На глазах — плотные тактические очки. За спиной, поверх тёмно-синего рюкзака, торчала рукоять короткого меча. На поясе справа — нож в ножнах. Слева болталась фляга. Руки в перчатках с обрезанными пальцами.
Она стояла слишком ровно. Плечи опущены. Руки расслаблены. Пальцы лежали на рукояти ножа — не сжимали, просто лежали, как на своём месте. Краб заметил это первым. Кожа на шее под воротником похолодела. Не от сквозняка. Изнутри.
Девочка скользнула взглядом по столам. Остановила на пустом в центре. Обречённо выдохнула. Бросила рюкзак на липкую столешницу. Рюкзак упал без звука — она контролировала вес даже в броске.
— Мда. Это не Таити.
Голос девчачий. Интонация — взрослая и скучающая.
В углах зашевелились. Удивление вызывало не оружие. Удивление вызывало то, что она одна. Без старших. Без защиты. Без нянек. В Стиксе дети без иммунной поддержки доживают до такого возраста только в сказках. А тут ещё экипировка, которую носят рейдеры, обросшие шрамами и паранойей.
К столу подошла официантка. Смазливая, лет двадцати четырёх. Привыкла вить гнёзда на шеях клиентов, но сейчас переступала с ноги на ногу, нервно теребя меню.
— Есть хочу, — сказала девочка, не снимая очков. — Чем кормите?
— Девочка… — официантка сглотнула. — Платить есть чем? У нас не благотворительная столовка.
Девочка скинула капюшон. Серые волосы, неровное каре. Стянула очки. Раскосые, не по-детски тяжёлые глаза. Осмотрела зал. Не моргала. Веки не двигались.
Краб попытался сглотнуть. Горло царапнуло. Он перевёл взгляд на Глыбу. Тот смотрел туда же, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки.
— Тётенька, не мучайте мой желудок вопросами. — Она поморщилась, словно хотела добавить чего-то едкого, но передумала. — Мы платёжеспособные. Сейчас папа подойдёт. Он просил заказать. Итак?
Официантка глянула на бармена. Тот, услышав про «папу», едва заметно кивнул.
— Суп с лапшой, пельмени, вареники, пирожки…
Девочка вырвала у неё из рук меню. Официантка замолчала. Этот ребёнок внушал ей безотчётный ужас. Она напоминала ей медоеда. Этот ребёнок, сидя посреди бара, полного хищников, не знал страха. Весь бар с интересом наблюдал за ними.
Девочка оторвала взгляд от меню. Бумага шуршала в её пальцах, но звук был каким-то плоским, словно между страницами проложили слой ваты.
— Никаких полуфабрикатов, только домашнюю кухню. Курицу-гриль, суп, салат крабовый, оливье, пельмени, пирожки и чёрного хлеба. На двоих.
Официантка моргнула. Список был слишком длинным для одного человека. Слишком конкретным для ребёнка.
— Пить?
— Мне фанту. Папе… — Она задумалась, глядя в потолок. — Американо. Большую. Крепкую, с сахаром. Ну и… — Её взгляд скользнул по полке за спиной бармена. — Коньяк. Хороший.
— Какой?
— Откуда мне знать, я не пью. Хороший.
Официантка кивнула и юркнула на кухню. Что-то внутри Краба — то, что он называл Даром, — сжалось. Не исчезло. Сжалось, как кулак в желудке. Он попробовал пошевелить им — не смог. Пальцы на руке сами собой разжались. Приказа не было.
Девочка, отложив меню, откинулась, закинув берцы на свободный стул. Обвела зал всё тем же скучающим взглядом.
— Концерт окончен. Я не одна. Любители детского тела могут успокоить либидо и вернуться к пойлу.
В углу хмыкнули. Жирный мужчина в окружении трёх рейдеров перестал жевать. Девочка посмотрела туда. С интересом склонила голову набок. Её пальцы коснулись рукоятки ножа. Она, едва касаясь, провела ими по ножнам. Медленно. Вверх. Вниз.
Жирный загипнотизированно смотрел на неё. Глаза расширились.
Девочка резко дёрнула нож из ножен и с лязгом всадила его обратно. Лязг прозвучал, будто выстрел в закрытом помещении. Жирный вздрогнул всем телом, плечи подпрыгнули к ушам.
Девочка заливисто рассмеялась, запрокинув голову. Детский, искренний смех. Он отскочил от стен, вернулся эхом, слишком громким для полупустого бара.
Принесли заказ. Пар поднялся над тарелками. Девочка набросилась на еду, будто неделю не ела. Хрустнула кость. Чавканье. Быстрые движения челюстей. Она не смотрела на окружающих. Смотрела только в тарелку.
Дверь хлопнула снова.
Вошёл мужчина. Берцы, свободные джинсы, кожаная куртка до бёдер. Над правым плечом — такая же рукоять меча. На глазах — чёрные глухие очки. Огляделся. Проверил углы. Девочка замахала ему рукой, сжимая в пальцах обглоданную куриную ножку.
Мужчина сел. С грохотом отодвинул стул. Только сейчас, когда он повернулся к залу боком, некоторые заметили: кожа сероватая, матовая, как у человека, слишком долго прожившего без солнца. На шее, чуть выше воротника, у самой гортани — мелкая плотная чешуя.
Он двигался слишком ровно. Не как уставший. Не как напряжённый. Как тот, кто знает: в этом баре он самый опасный.
Дар внутри Краба попытался свернуться клубком и спрятаться.
— Привет, — устало сказал мужчина. — Опять все ножки сожрала. Вот получишь у меня.
— Ммм, — промычала она набитым ртом, не поднимая глаз.
Мужчина лениво смерил присутствующих взглядом из-за тёмных стёкол. Рейдеры уже не молчали, но косились осторожно.
— Надеюсь, ты ничего не натворила?
Девочка мотнула головой, глотая пельмень.
— Была хорошей. Даже не нагрубила.
— Молодец. — Он кивнул на её руки. — Сними перчатки. Не в поле.
Девочка облизала жирные пальцы, стягивая тактическую кожу. Мужчина смотрел на её мелкие хищные движения. Выдавил сквозь зубы:
— Доведёшь меня. Выпорю.
— Ой, вы только обещаете.
— Совсем охренела.
Голос прозвучал тихо. Официантка, подошедшая с подносом, дёрнулась. Едва не уронила тарелку. Это был не крик. Это был голос того, кто не повышает тон, потому что знает: его и так услышат.
Девочка дёрнула плечами. Моментально сдулась.
— Прости.
По-детски виновато. Искренне.
— Смотри у меня. — Он кивнул на тарелки. — Ешь.
Мутный налил себе полный стакан коньяка из принесённой бутылки. Выпил. Крякнул.
— Спасибо, — бросил он через стол.
Лицо девочки просветлело.
— Хороший?
Мужчина кивнул, черпая суп.
— Надо официантке на чай дать. Это она выбрала.
Расплатился. Официантка, получив щедрые чаевые, попыталась изобразить кокетливую улыбку, но наткнулась на тяжёлый немигающий взгляд девочки. Поспешно ретировалась.
Девочка натянула перчатки. Надела очки. Провела ладонью по рукояти меча. Погладила нож. Мужчина смотрел с тихим одобрением. Девочка чуть покраснела.
Мужчина резко встал. Стул с грохотом опрокинулся. Зал дёрнулся. Руки потянулись к кобурам.
— Уважаемые. — Голос заполнил пространство. — Будем знакомы. Я — Мутный. Это моя дочь, Вжик.
Из угла хмыкнули. Мутный повернул голову в их сторону.
— Надеюсь, вам повезёт, и вы не узнаете сегодня, почему у неё такое имя.
— Я бы познакомился с ней поближе, — хохотнул один, жирно ухмыляясь.
Мутный покачал головой. Видел, как пальцы Вжик побелели на рукояти ножа.
— Скажу один раз. Моя дочь ещё ребёнок.
— Я не ребёнок! — взвилась Вжик. — Я вчера рубера одна завалила!
Это заявление вызвало у сидящих в углу смешок недоверия. Звук был коротким, сухим, как треск сучка. Недоверие повисло в воздухе густой пылью.
— Хорошо, не ребёнок. — Ровный тон. Он обвёл зал. — Она эмоциональна. В приступе гнева не контролирует себя. Так что, — посмотрел прямо в угол, — если она вас помножит на ноль, я умываю руки. Следите за базаром.
Он снова посмотрел на зал.
— Мы ценим вашу традицию собираться тут в обед. Включая главу стаба, — склонил голову в сторону массивной фигуры за главным столом, — ментанта и главу охраны. И просто рейдеров.
Мутный демонстративно поклонился.
Глыба, начальник охраны, не выдержал. Двухметровый шкаф с бычьей шеей подался вперёд.
— К чему весь этот спектакль?
— Прекрасно, что переходим к делу. Я парламентёр от стаба Крюк. Ваш стаб Проходной и Крюк формально в фазе войны, но до прямых стычек ещё не дошло.
— Ты кто такой? — напружинился Глыба.
— Ни я, ни дочь к Крюку не относимся. Нас попросили оказать услугу. Не бесплатно. — Он выдержал паузу. — Отдайте Хряка стабу Крюк. Все будут счастливы.
Вжик скосила глаза в угол. Хряк сидел в углу, окружённый тремя бугаями. Гора сала в грязной майке. Узкие глазки бегали по столу, не фокусируясь ни на ком. Подбородок терялся в складках шеи, создавая иллюзию отсутствия шеи вовсе. Крёстный, давая ему кличку, не ошибся ни на грамм. От него даже через весь зал тянуло кислятиной — запахом старого пота, прогорклого жира и страха, который он прятал за чужими спинами. Он чувствовал себя неприкасаемым. Здесь, под крылом Проходного, под защитой Глыбы и Дара Краба, он был королём грязи. Уголки его губ дёрнулись в презрительной усмешке. Он даже не повернул головы к Мутному. Просто поднял руку, лениво махнул пальцами, словно отгоняя муху. Жест был полон уверенности человека, который знает: его жизнь стоит дороже, чем жизнь любого входящего.
— Ты и твоя дочь бессмертные? — тихо, с шипением спросил Глыба.
— По существу, зачем он вам? — Мутный не дрогнул. — Педофил, ворующий детей из соседних стабов, — это не актив. Это мишень. Вы не могли его вечно крышевать. Рано или поздно всплыло бы. Стабы Прага и Воркута только догадываются. Против трёх стабов вы не устоите. Оно вам надо?
За главным столом сидел Краб. Глава стаба Проходной. Кожа на лице натянулась, стала серой, как старый пергамент. Он попробовал активировать Дар — тот, что делал его главой, тот, что держал всех в страхе. Дар шевельнулся внутри. Замер. Как животное, почуявшее хищника крупнее себя. Исчез в глубине живота, оставив после себя холодную пустоту.
— Вам лучше уехать, уважаемый. И дочь забрать.
— Понимаю. — Мутный кивнул. — Дар Хряка — защита стаба. Но у него его больше нет. Он пустой. Отдайте балласт, и мы уйдём с миром.
Зал засмеялся. Нервно. Рвано. Смех оборвался на половине, столкнувшись с тишиной Мутного.
Мутный усмехнулся. Не сразу. Уголок губ дрогнул позже, чем глаза.
— Мы уйдём сейчас. А завтра вы выведете его за ворота. Мы заберём.
— Оптимист, — буркнул Глыба.
— Да. Я такой. — Грустная улыбка скользнула куда-то сквозь стены. Сквозь бетон. Сквозь время.
На столе перед Крабом затрещала рация. Он приложил наушник. Слушал секунду. Лицо пошло серыми пятнами. Цвет земли после дождя.
— Все по местам. — Голос стал хриплым. — Стая идёт.
— Большая? — Глыба уже был на ногах.
— Нет. Но в ней руберы и элита.
Зал взорвался. Рейдеры повскакивали, ломая стулья. Бросились к выходу. Уперлись в массивную дверь. Рванули на себя. Заперто. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Заткнитесь!
Звонкий девичий крик резанул по ушам. Вжик стояла на столе, топча ногами чьи-то тарелки. Фарфор крошился под берцами, смешиваясь с остатками оливье и куриным жиром.
— Заткнитесь! Что раскудахтались, как курицы!
— Девочка, я тебя за такие слова выпорю, и отец не поможет, — прорычал Краб, делая шаг к столу.
— Руки коротки. Сели все и слушаем папу.
Краб взревел. Два прыжка. Лапы с длинными жёлтыми когтями потянулись к ней — разорвать пополам, распороть живот, вынуть кишки на показ.
На столе её уже не было.
Он даже не понял, как она оказалась у него на спине. Ноги сомкнулись на животе. Лезвие ножа уперлось в горло, прямо под подбородком. Холодная сталь против горячей кожи.
— Хочешь новую улыбку от уха до уха? — прошептала в ухо. — Или испанский галстук?
Краб дёрнулся, падая назад, чтобы раздавить весом. Чтобы прижать к полу, к грязи, к своему превосходству. Она уже перекатилась на грудь. Мягко. Как кошка. Нож дрогнул. Остриё царапнуло веко. Из глаза хлынула слеза. Горячая. Солёная.
Краб замер. Ярость сменилась непониманием. Потом липким холодом. Холодом пустого дома зимой.
Дар внутри не просто спрятался. Его не было. Пусто. Как в первый день, когда он только попал в Стикс. Когда он был никем. Когда страх был единственным хозяином.
— Проняло? — оскалилась Вжик. — Будешь слушать папу или…
Нож сместился на миллиметр. Кожа натянулась. Капля крови выступила на веке, смешалась со слезой.
— Буду. — Слово вылетело хрипом, без воздуха.
Мгновение — и Вжик снова на столе. Прихлёбывает из фляги. Спокойно. Будто только что поправила причёску.
Рейдеры в зале выхватили ножи и стволы. Лязг затворов слился в единый щелчок. Металлический вдох зала.
— Кажется, обед окончен. — Мутный вытащил меч. Лезвие тускло блеснуло, как старое серебро.
Вжик крутанула своим, разрезая воздух. Свист был коротким, злым.
— Всем стоять! — Голос сорвался, но приказ прозвучал. Толпа замерла. Руки опустились. — Говори, — бросил он Мутному.
Мутный убрал меч в ножны. Без злорадства. С тяжёлым достоинством металла, возвращающегося на место.
— Завтра отдаёте Хряка. Дара у него нет. А мы уйдём. И заберём стаю.
— Она ваша? — ошарашенно спросил Глыба. Взгляд метался между дверью и фигурой Мутного.
— Она с нами. Пока мы не прикажем, никто не нападёт.
— Где гарантии, что, забрав Хряка, ты не натравишь её на нас?
Хряк в углу возмущённо пискнул. Звук был тонким, визгливым, как трение мокрой резины. Глыба одёрнул его жестом.
— Никаких, честно. — Слово упало на стол, как гиря. — Мне плевать на вас, на ваш стаб, на стаб Прагу и другие. Перебейте друг друга — мне плевать. Но когда мразь мучает детей в этом мире или в любом другом — мне не плевать. Отдай урода, и мы уйдём. Моё слово крепче стали. Спроси ментанта, вру я или нет.
Глыба глянул на Ксана, ментанта стаба. Тот, бледный, кивнул. Едва заметно. Подбородок дрогнул.
— Идите, — выдохнул Краб. — Если в восемь утра никто не выйдет — значит… Ну ты понял.
Мутный кивнул. Наклонился к Крабу. Что-то тихо прошептал на ухо. Хлопнул по груди. Глухо. Тяжело. Выпрямился.
— Вжик, пошли.
Девочка спрыгнула со стола. Берцы ударились о пол. Проходя мимо официантки, подмигнула:
— Не дрейфь, подруга. Завтра этого урода не будет. Я знаю.
Убрала меч. Пошла к выходу. Хряку показала большой палец вверх. Провела им по своему горлу. Захрипела. Склонила голову. Высунула язык. Глаза остались холодными.
— Хватит играться. — Мутный невольно усмехнулся, уголок губ дёрнулся вверх.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Шаги стихли. Растворились в гуле вентиляции.
Краб велел всем садиться. Голос сорвался. Руки дрожали. Мелкая, частая дрожь. Он смотрел на свои ладони — широкие, покрытые шрамами. Не узнавал их. Пальцы казались чужими. Деревянными.
— Что делать будем? — спросил в пустоту.
— Отдадим Хряка — стаб останется без защиты, — проворчал кто-то.
— Другие стабы как-то обороняются.
— Но какой кровью.
— Что скажешь? — Краб повернулся к знахарю, по прозвищу Врач.
Молодой парень лет двадцати молчал, глядя в стол. В пятно от пролитого супа. Пальцы нервно теребили край скатерти.
На пороге стояла девочка. Лет тринадцать. Чёрные джинсы, берцы на шнуровке, худи с накинутым капюшоном. На глазах — плотные тактические очки. За спиной, поверх тёмно-синего рюкзака, торчала рукоять короткого меча. На поясе справа — нож в ножнах. Слева болталась фляга. Руки в перчатках с обрезанными пальцами.
Она стояла слишком ровно. Плечи опущены. Руки расслаблены. Пальцы лежали на рукояти ножа — не сжимали, просто лежали, как на своём месте. Краб заметил это первым. Кожа на шее под воротником похолодела. Не от сквозняка. Изнутри.
Девочка скользнула взглядом по столам. Остановила на пустом в центре. Обречённо выдохнула. Бросила рюкзак на липкую столешницу. Рюкзак упал без звука — она контролировала вес даже в броске.
— Мда. Это не Таити.
Голос девчачий. Интонация — взрослая и скучающая.
В углах зашевелились. Удивление вызывало не оружие. Удивление вызывало то, что она одна. Без старших. Без защиты. Без нянек. В Стиксе дети без иммунной поддержки доживают до такого возраста только в сказках. А тут ещё экипировка, которую носят рейдеры, обросшие шрамами и паранойей.
К столу подошла официантка. Смазливая, лет двадцати четырёх. Привыкла вить гнёзда на шеях клиентов, но сейчас переступала с ноги на ногу, нервно теребя меню.
— Есть хочу, — сказала девочка, не снимая очков. — Чем кормите?
— Девочка… — официантка сглотнула. — Платить есть чем? У нас не благотворительная столовка.
Девочка скинула капюшон. Серые волосы, неровное каре. Стянула очки. Раскосые, не по-детски тяжёлые глаза. Осмотрела зал. Не моргала. Веки не двигались.
Краб попытался сглотнуть. Горло царапнуло. Он перевёл взгляд на Глыбу. Тот смотрел туда же, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки.
— Тётенька, не мучайте мой желудок вопросами. — Она поморщилась, словно хотела добавить чего-то едкого, но передумала. — Мы платёжеспособные. Сейчас папа подойдёт. Он просил заказать. Итак?
Официантка глянула на бармена. Тот, услышав про «папу», едва заметно кивнул.
— Суп с лапшой, пельмени, вареники, пирожки…
Девочка вырвала у неё из рук меню. Официантка замолчала. Этот ребёнок внушал ей безотчётный ужас. Она напоминала ей медоеда. Этот ребёнок, сидя посреди бара, полного хищников, не знал страха. Весь бар с интересом наблюдал за ними.
Девочка оторвала взгляд от меню. Бумага шуршала в её пальцах, но звук был каким-то плоским, словно между страницами проложили слой ваты.
— Никаких полуфабрикатов, только домашнюю кухню. Курицу-гриль, суп, салат крабовый, оливье, пельмени, пирожки и чёрного хлеба. На двоих.
Официантка моргнула. Список был слишком длинным для одного человека. Слишком конкретным для ребёнка.
— Пить?
— Мне фанту. Папе… — Она задумалась, глядя в потолок. — Американо. Большую. Крепкую, с сахаром. Ну и… — Её взгляд скользнул по полке за спиной бармена. — Коньяк. Хороший.
— Какой?
— Откуда мне знать, я не пью. Хороший.
Официантка кивнула и юркнула на кухню. Что-то внутри Краба — то, что он называл Даром, — сжалось. Не исчезло. Сжалось, как кулак в желудке. Он попробовал пошевелить им — не смог. Пальцы на руке сами собой разжались. Приказа не было.
Девочка, отложив меню, откинулась, закинув берцы на свободный стул. Обвела зал всё тем же скучающим взглядом.
— Концерт окончен. Я не одна. Любители детского тела могут успокоить либидо и вернуться к пойлу.
В углу хмыкнули. Жирный мужчина в окружении трёх рейдеров перестал жевать. Девочка посмотрела туда. С интересом склонила голову набок. Её пальцы коснулись рукоятки ножа. Она, едва касаясь, провела ими по ножнам. Медленно. Вверх. Вниз.
Жирный загипнотизированно смотрел на неё. Глаза расширились.
Девочка резко дёрнула нож из ножен и с лязгом всадила его обратно. Лязг прозвучал, будто выстрел в закрытом помещении. Жирный вздрогнул всем телом, плечи подпрыгнули к ушам.
Девочка заливисто рассмеялась, запрокинув голову. Детский, искренний смех. Он отскочил от стен, вернулся эхом, слишком громким для полупустого бара.
Принесли заказ. Пар поднялся над тарелками. Девочка набросилась на еду, будто неделю не ела. Хрустнула кость. Чавканье. Быстрые движения челюстей. Она не смотрела на окружающих. Смотрела только в тарелку.
Дверь хлопнула снова.
Вошёл мужчина. Берцы, свободные джинсы, кожаная куртка до бёдер. Над правым плечом — такая же рукоять меча. На глазах — чёрные глухие очки. Огляделся. Проверил углы. Девочка замахала ему рукой, сжимая в пальцах обглоданную куриную ножку.
Мужчина сел. С грохотом отодвинул стул. Только сейчас, когда он повернулся к залу боком, некоторые заметили: кожа сероватая, матовая, как у человека, слишком долго прожившего без солнца. На шее, чуть выше воротника, у самой гортани — мелкая плотная чешуя.
Он двигался слишком ровно. Не как уставший. Не как напряжённый. Как тот, кто знает: в этом баре он самый опасный.
Дар внутри Краба попытался свернуться клубком и спрятаться.
— Привет, — устало сказал мужчина. — Опять все ножки сожрала. Вот получишь у меня.
— Ммм, — промычала она набитым ртом, не поднимая глаз.
Мужчина лениво смерил присутствующих взглядом из-за тёмных стёкол. Рейдеры уже не молчали, но косились осторожно.
— Надеюсь, ты ничего не натворила?
Девочка мотнула головой, глотая пельмень.
— Была хорошей. Даже не нагрубила.
— Молодец. — Он кивнул на её руки. — Сними перчатки. Не в поле.
Девочка облизала жирные пальцы, стягивая тактическую кожу. Мужчина смотрел на её мелкие хищные движения. Выдавил сквозь зубы:
— Доведёшь меня. Выпорю.
— Ой, вы только обещаете.
— Совсем охренела.
Голос прозвучал тихо. Официантка, подошедшая с подносом, дёрнулась. Едва не уронила тарелку. Это был не крик. Это был голос того, кто не повышает тон, потому что знает: его и так услышат.
Девочка дёрнула плечами. Моментально сдулась.
— Прости.
По-детски виновато. Искренне.
— Смотри у меня. — Он кивнул на тарелки. — Ешь.
Мутный налил себе полный стакан коньяка из принесённой бутылки. Выпил. Крякнул.
— Спасибо, — бросил он через стол.
Лицо девочки просветлело.
— Хороший?
Мужчина кивнул, черпая суп.
— Надо официантке на чай дать. Это она выбрала.
Расплатился. Официантка, получив щедрые чаевые, попыталась изобразить кокетливую улыбку, но наткнулась на тяжёлый немигающий взгляд девочки. Поспешно ретировалась.
Девочка натянула перчатки. Надела очки. Провела ладонью по рукояти меча. Погладила нож. Мужчина смотрел с тихим одобрением. Девочка чуть покраснела.
Мужчина резко встал. Стул с грохотом опрокинулся. Зал дёрнулся. Руки потянулись к кобурам.
— Уважаемые. — Голос заполнил пространство. — Будем знакомы. Я — Мутный. Это моя дочь, Вжик.
Из угла хмыкнули. Мутный повернул голову в их сторону.
— Надеюсь, вам повезёт, и вы не узнаете сегодня, почему у неё такое имя.
— Я бы познакомился с ней поближе, — хохотнул один, жирно ухмыляясь.
Мутный покачал головой. Видел, как пальцы Вжик побелели на рукояти ножа.
— Скажу один раз. Моя дочь ещё ребёнок.
— Я не ребёнок! — взвилась Вжик. — Я вчера рубера одна завалила!
Это заявление вызвало у сидящих в углу смешок недоверия. Звук был коротким, сухим, как треск сучка. Недоверие повисло в воздухе густой пылью.
— Хорошо, не ребёнок. — Ровный тон. Он обвёл зал. — Она эмоциональна. В приступе гнева не контролирует себя. Так что, — посмотрел прямо в угол, — если она вас помножит на ноль, я умываю руки. Следите за базаром.
Он снова посмотрел на зал.
— Мы ценим вашу традицию собираться тут в обед. Включая главу стаба, — склонил голову в сторону массивной фигуры за главным столом, — ментанта и главу охраны. И просто рейдеров.
Мутный демонстративно поклонился.
Глыба, начальник охраны, не выдержал. Двухметровый шкаф с бычьей шеей подался вперёд.
— К чему весь этот спектакль?
— Прекрасно, что переходим к делу. Я парламентёр от стаба Крюк. Ваш стаб Проходной и Крюк формально в фазе войны, но до прямых стычек ещё не дошло.
— Ты кто такой? — напружинился Глыба.
— Ни я, ни дочь к Крюку не относимся. Нас попросили оказать услугу. Не бесплатно. — Он выдержал паузу. — Отдайте Хряка стабу Крюк. Все будут счастливы.
Вжик скосила глаза в угол. Хряк сидел в углу, окружённый тремя бугаями. Гора сала в грязной майке. Узкие глазки бегали по столу, не фокусируясь ни на ком. Подбородок терялся в складках шеи, создавая иллюзию отсутствия шеи вовсе. Крёстный, давая ему кличку, не ошибся ни на грамм. От него даже через весь зал тянуло кислятиной — запахом старого пота, прогорклого жира и страха, который он прятал за чужими спинами. Он чувствовал себя неприкасаемым. Здесь, под крылом Проходного, под защитой Глыбы и Дара Краба, он был королём грязи. Уголки его губ дёрнулись в презрительной усмешке. Он даже не повернул головы к Мутному. Просто поднял руку, лениво махнул пальцами, словно отгоняя муху. Жест был полон уверенности человека, который знает: его жизнь стоит дороже, чем жизнь любого входящего.
— Ты и твоя дочь бессмертные? — тихо, с шипением спросил Глыба.
— По существу, зачем он вам? — Мутный не дрогнул. — Педофил, ворующий детей из соседних стабов, — это не актив. Это мишень. Вы не могли его вечно крышевать. Рано или поздно всплыло бы. Стабы Прага и Воркута только догадываются. Против трёх стабов вы не устоите. Оно вам надо?
За главным столом сидел Краб. Глава стаба Проходной. Кожа на лице натянулась, стала серой, как старый пергамент. Он попробовал активировать Дар — тот, что делал его главой, тот, что держал всех в страхе. Дар шевельнулся внутри. Замер. Как животное, почуявшее хищника крупнее себя. Исчез в глубине живота, оставив после себя холодную пустоту.
— Вам лучше уехать, уважаемый. И дочь забрать.
— Понимаю. — Мутный кивнул. — Дар Хряка — защита стаба. Но у него его больше нет. Он пустой. Отдайте балласт, и мы уйдём с миром.
Зал засмеялся. Нервно. Рвано. Смех оборвался на половине, столкнувшись с тишиной Мутного.
Мутный усмехнулся. Не сразу. Уголок губ дрогнул позже, чем глаза.
— Мы уйдём сейчас. А завтра вы выведете его за ворота. Мы заберём.
— Оптимист, — буркнул Глыба.
— Да. Я такой. — Грустная улыбка скользнула куда-то сквозь стены. Сквозь бетон. Сквозь время.
На столе перед Крабом затрещала рация. Он приложил наушник. Слушал секунду. Лицо пошло серыми пятнами. Цвет земли после дождя.
— Все по местам. — Голос стал хриплым. — Стая идёт.
— Большая? — Глыба уже был на ногах.
— Нет. Но в ней руберы и элита.
Зал взорвался. Рейдеры повскакивали, ломая стулья. Бросились к выходу. Уперлись в массивную дверь. Рванули на себя. Заперто. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Заткнитесь!
Звонкий девичий крик резанул по ушам. Вжик стояла на столе, топча ногами чьи-то тарелки. Фарфор крошился под берцами, смешиваясь с остатками оливье и куриным жиром.
— Заткнитесь! Что раскудахтались, как курицы!
— Девочка, я тебя за такие слова выпорю, и отец не поможет, — прорычал Краб, делая шаг к столу.
— Руки коротки. Сели все и слушаем папу.
Краб взревел. Два прыжка. Лапы с длинными жёлтыми когтями потянулись к ней — разорвать пополам, распороть живот, вынуть кишки на показ.
На столе её уже не было.
Он даже не понял, как она оказалась у него на спине. Ноги сомкнулись на животе. Лезвие ножа уперлось в горло, прямо под подбородком. Холодная сталь против горячей кожи.
— Хочешь новую улыбку от уха до уха? — прошептала в ухо. — Или испанский галстук?
Краб дёрнулся, падая назад, чтобы раздавить весом. Чтобы прижать к полу, к грязи, к своему превосходству. Она уже перекатилась на грудь. Мягко. Как кошка. Нож дрогнул. Остриё царапнуло веко. Из глаза хлынула слеза. Горячая. Солёная.
Краб замер. Ярость сменилась непониманием. Потом липким холодом. Холодом пустого дома зимой.
Дар внутри не просто спрятался. Его не было. Пусто. Как в первый день, когда он только попал в Стикс. Когда он был никем. Когда страх был единственным хозяином.
— Проняло? — оскалилась Вжик. — Будешь слушать папу или…
Нож сместился на миллиметр. Кожа натянулась. Капля крови выступила на веке, смешалась со слезой.
— Буду. — Слово вылетело хрипом, без воздуха.
Мгновение — и Вжик снова на столе. Прихлёбывает из фляги. Спокойно. Будто только что поправила причёску.
Рейдеры в зале выхватили ножи и стволы. Лязг затворов слился в единый щелчок. Металлический вдох зала.
— Кажется, обед окончен. — Мутный вытащил меч. Лезвие тускло блеснуло, как старое серебро.
Вжик крутанула своим, разрезая воздух. Свист был коротким, злым.
— Всем стоять! — Голос сорвался, но приказ прозвучал. Толпа замерла. Руки опустились. — Говори, — бросил он Мутному.
Мутный убрал меч в ножны. Без злорадства. С тяжёлым достоинством металла, возвращающегося на место.
— Завтра отдаёте Хряка. Дара у него нет. А мы уйдём. И заберём стаю.
— Она ваша? — ошарашенно спросил Глыба. Взгляд метался между дверью и фигурой Мутного.
— Она с нами. Пока мы не прикажем, никто не нападёт.
— Где гарантии, что, забрав Хряка, ты не натравишь её на нас?
Хряк в углу возмущённо пискнул. Звук был тонким, визгливым, как трение мокрой резины. Глыба одёрнул его жестом.
— Никаких, честно. — Слово упало на стол, как гиря. — Мне плевать на вас, на ваш стаб, на стаб Прагу и другие. Перебейте друг друга — мне плевать. Но когда мразь мучает детей в этом мире или в любом другом — мне не плевать. Отдай урода, и мы уйдём. Моё слово крепче стали. Спроси ментанта, вру я или нет.
Глыба глянул на Ксана, ментанта стаба. Тот, бледный, кивнул. Едва заметно. Подбородок дрогнул.
— Идите, — выдохнул Краб. — Если в восемь утра никто не выйдет — значит… Ну ты понял.
Мутный кивнул. Наклонился к Крабу. Что-то тихо прошептал на ухо. Хлопнул по груди. Глухо. Тяжело. Выпрямился.
— Вжик, пошли.
Девочка спрыгнула со стола. Берцы ударились о пол. Проходя мимо официантки, подмигнула:
— Не дрейфь, подруга. Завтра этого урода не будет. Я знаю.
Убрала меч. Пошла к выходу. Хряку показала большой палец вверх. Провела им по своему горлу. Захрипела. Склонила голову. Высунула язык. Глаза остались холодными.
— Хватит играться. — Мутный невольно усмехнулся, уголок губ дёрнулся вверх.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Шаги стихли. Растворились в гуле вентиляции.
Краб велел всем садиться. Голос сорвался. Руки дрожали. Мелкая, частая дрожь. Он смотрел на свои ладони — широкие, покрытые шрамами. Не узнавал их. Пальцы казались чужими. Деревянными.
— Что делать будем? — спросил в пустоту.
— Отдадим Хряка — стаб останется без защиты, — проворчал кто-то.
— Другие стабы как-то обороняются.
— Но какой кровью.
— Что скажешь? — Краб повернулся к знахарю, по прозвищу Врач.
Молодой парень лет двадцати молчал, глядя в стол. В пятно от пролитого супа. Пальцы нервно теребили край скатерти.
