Аксинья дождалась, пока Алексей уснёт крепко.
Лежала рядом, слушала его ровное дыхание, потом осторожно отвела его руку со своей талии, встала, нащупала в темноте рубаху и вышла из дома. Баню она растопила сама. Натаскала воды. Дождалась, пока в котле поднимется ровное кипение, и только тогда разделась.
Баня была натоплена жарко, по-белому. На полке лежало сложенное полотенце, у стены стоял ковш, на гвозде висел её крестик. Обычные вещи. Свои. Аксинья сняла крестик, подержала на ладони секунду и опустила в кипяток.
Сначала ничего не произошло.
Она вытянула руки над котлом и зашевелила губами. Шёпот шёл беззвучно, как дыхание. Потом в нём появился голос. Не громкий, но плотный, будто баня начала слушать. Волосы у висков дрогнули и медленно поднялись. Пар под потолком повёлся не вверх, а в стороны.
Аксинья замолчала, будто прислушалась, и наклонилась ближе к котлу.
Крестик в воде уже не блестел, как серебро. Поверхность у него потемнела, словно на ней проступил чужой налёт. Аксинья поднесла правую ладонь к краю котла, левой рукой полоснула ногтями по коже.
Кровь пошла тонко. Несколько капель упали в кипяток.
Вода сразу осела, потяжелела, налилась густой краснотой. Бурление прекратилось. Не затихло — прекратилось, будто огонь под котлом вырвали вместе с воздухом.
Аксинья выпрямилась.
— Сгинь.
И открыла глаза.
Зелень в них стала тёмной, каменной. Не блеск — глубина. Такой Алексей её не видел. И, если всё выйдет как надо, не увидит.
Она подождала ещё немного. Потом заглянула в котёл.
На поверхность поднималось уже не то, что она туда опустила. Не крест. Маленькая выгнутая пластинка, похожая на щиток или на деталь от вещи, которую делали не для людей. Серебро стянулось, перекосилось. По нему шли бороздки, слишком мелкие, чтобы быть царапинами.
Аксинья протянула руку.
Вещица сама поднялась из воды и легла ей в ладонь.
Она сразу сжала пальцы. Металл врезался в кожу. Аксинья прижала кулак к груди и стояла так, пока боль не стала ровной, терпимой, рабочей.
Домой она вернулась под утро.
Легла рядом осторожно, не качнув перину. Алексей не проснулся. Сонная трава, подмешанная за ужином, подействовала как надо. Он спал глубоко, без снов, дышал ровно, как после долгой дороги. Аксинья придвинулась, закинула на него ногу, обняла поперёк груди.
Её затрясло не сразу.
Сначала только подбородок дрогнул. Потом плечи. Она уткнулась лбом ему в плечо и заплакала молча, так, чтобы не разбудить.
Утром Алексей проснулся бодрым.
Протянул руку — постель рядом была пуста и уже прохладна. Они прожили вместе всего неделю, и Аксинья ещё ни разу не вставала раньше него. Он сел, прислушался, но в доме было тихо: только звякнуло что-то на кухне.
Он быстро оделся и вышел из спальни.
Аксинья стояла к нему спиной у стола и собирала еду в дорогу. Плечи у неё двигались ровно, руки тоже, но ладонь то и дело быстро скользила по щеке. Алексей остановился в дверях, посмотрел на это и понял, что она плачет.
Он подошёл сзади, обнял её за плечи.
Аксинья вздрогнула всем телом.
— Эй... ты чего? — сказал Алексей и поцеловал её в шею. — Ну не надо.
От поцелуя она резко откинула голову, будто кожа там стала слишком тонкой.
— Не плачь. Слышишь?
Она сразу повернулась.
— Обещай, что выполнишь мою просьбу.
Он нахмурился.
— Какую?
— Сначала обещай.
Сказано было негромко, но так, что он сразу понял: пока не услышит, не отступит.
Перед отъездом спорить не хотелось.
— Ну, обещаю, — сказал он с улыбкой и потянулся к её губам.
Но Аксинья шагнула назад, сунула руку в карман юбки и достала шнурок с маленькой серебряной вещицей.
— Надень.
Алексей присмотрелся. У неё на ладони лежал неровный кусочек металла, похожий на щиток. Не гладкий. Весь в мелких бороздках, будто кто-то долго водил по серебру иглой. На свету он казался тусклым и холодным.
— Что это?
— Оберег.
— Какой ещё оберег, золотце? — Алексей шагнул к ней снова, но она не подпустила. — Что за выдумки? Я солдат Красной Армии, а не бабка богомольная. Меня ребята засмеют.
— А ты не говори, что это оберег. Скажи — подарок от жены.
Он хотел отшутиться ещё раз, но посмотрел ей в лицо и не стал. Слёзы — ладно. Но под ними было другое. Не проводы. Не каприз. Будто она уже попрощалась и теперь доделывала последнее дело.
— Хорошо, — сказал он. — Давай свой подарок.
Аксинья выдохнула коротко, будто всё утро держала воздух в себе.
— Садись.
Он сел на табурет.
— Закрой глаза. И пока не скажу — не открывай.
Алексей усмехнулся, но глаза закрыл.
За его спиной Аксинья опять зашептала. Сначала он только почувствовал это кожей на затылке и шее — как тонкую прохладную нить. Потом шёпот стал слышен. Неразборчиво. Не словами, а ходом. Будто она не просила и не уговаривала, а закрепляла.
Она надела ему шнурок через голову.
Металл коснулся груди, и Алексей дёрнул плечом.
— Холодный.
Аксинья не ответила. Обошла его, встала перед ним. Поцеловала в макушку, потом в лоб, провела ладонями по волосам и сказала:
— Теперь тебя ни вражья пуля, ни штык, ни сабля не возьмут. Носи, пока домой не вернёшься. Не снимай.
Он открыл глаза.
Смотрел на неё мягко, почти весело.
— Вот теперь всё, моя ведьмочка.
Он притянул её к себе, усадил на колени. На этот раз она не отстранилась. Поцеловала его сама — крепко, жадно, будто старалась запомнить не только его губы, а весь его: дыхание, тепло, тяжесть рук. Алексей сначала засмеялся в поцелуй, потом замолчал.
Потом сам отстранился.
— Пора.
— Ты даже не поел.
— Собери с собой. Потом.
Пока Аксинья укладывала еду, Алексей переоделся в форму, пристегнул шашку, снял с гвоздя винтовку, закинул на плечо шинель. Рубаха легла поверх оберега неровно; он машинально провёл ладонью по груди, будто хотел пригладить ткань, но маленькая вещица всё равно чувствовалась под ней — лёгкая, холодная, не на месте. Когда вернулся на кухню, увидел, что Аксинья опять вытирает слёзы — быстро, сердито, будто злится на них.
— Я больше не буду, — сказала она прежде, чем он заговорил.
Алексей прижал её к себе.
— Я вернусь. Ни одна белогвардейская сволочь меня не остановит.
Она вцепилась пальцами в его гимнастёрку.
— Поклянись, что не снимешь оберег, пока не вернёшься домой.
Он уже хотел отмахнуться, но под рубахой лежал холодок металла. Лёгкий, а будто с весом. Алексей невольно коснулся груди.
— Клянусь.
И тут Аксинья разрыдалась в голос, уткнувшись лицом ему в грудь.
Он растерянно замер, потом погладил её по спине.
— Ну... ну, тише. Тише. Что ты, Аксиньюшка? Всё будет хорошо.
— На сердце у меня... нехорошо, — выговорила она. — Не так что-то. Не так.
— Перестань. Ничего со мной не случится. Слышишь? Перестань. Вот и оберег твой поможет.
Она только мотнула головой.
— Не снимай.
— Да не сниму я. Не сниму.
Он ждал, пока она успокоится. Дождался. Она подняла лицо и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла короткой, ломкой. Алексей поцеловал её в нос.
Он знал её с детства. В станице Аксинью сторонились, называли ведьмой, обходили лишний раз. Его тянуло к ней всегда. Так и шли рядом, пока не поженились. А теперь его забирали в Красную Армию.
Обычно она была смешлива, быстра, светла лицом. Сейчас стояла перед ним так, будто провожала не на службу, а туда, откуда не возвращаются.
— Ты обещала, — напомнил он.
— Не буду, — быстро сказала она. — Не буду.
Они вышли во двор.
Утро было сухое, тёплое. Пыль ещё не поднялась. День только входил в силу. Алексей уже шагнул к калитке, когда Аксинья остановилась.
— Подожди.
И ушла в сарай.
Вернулась не сразу. Через несколько минут вывела коня.
Своего.
Зверя.
Алексей невольно остановился.
Рыжий, крупный, с тяжёлой шеей и злой красотой, Зверь в станице был известен всем. Чужих к себе не подпускал. Сесть на себя не давал никому. Стоило подойти слишком близко — начинал бить копытом, рвать повод, щёлкать зубами так, что шарахались и люди, и лошади.
Алексея он терпел. С детства. Но и его возле хозяйки лишний раз не жаловал.
— Возьми Зверя, — сказала Аксинья. — Он тебя из любой передряги вывезет.
— Да ты что, солнышко, — усмехнулся Алексей, хотя сам шагнул назад. — Он меня скорее сожрёт.
— Не сожрёт. Теперь он твой. — Она протянула уздечку. — Бери.
— Он меня и близко не пустит.
— Пустит.
— Аксинья...
— Бери.
Алексей не двинулся.
Тогда Аксинья привстала на носки. Конь сразу опустил к ней голову. Она что-то сказала ему на ухо — так тихо, что Алексей слов не разобрал. Только увидел движение губ.
Потом уже внятно, почти шёпотом:
— Служи ему, как мне. Береги. Защищай. Домой привези. Теперь он твой хозяин.
И отпустила повод.
Зверь не пошёл.
Стоял и смотрел на неё.
Потом ткнулся тяжёлым лбом ей в плечо, будто упирался. Аксинья погладила его по гриве, поцеловала в лоб.
— Иди. Ну.
Только после этого конь нехотя двинулся к Алексею.
Шёл медленно. Смотрел прямо. Слишком ровно. Слишком внимательно. Глаза у него были зелёные, почти как у хозяйки. Подойдя, он фыркнул, мотнул головой, словно стряхивал с себя что-то чужое, и опустил её.
Алексей посмотрел на Аксинью. Та кивнула.
Он протянул руку не сразу. Осторожно коснулся широкого лба. Кожа была тёплой, живой. Ничего не произошло.
Тогда он погладил ещё раз.
Зверь не укусил. Не дёрнулся. Только коротко выдохнул через ноздри.
Алексей улыбнулся — почти победно.
— Вот видишь.
Но Аксинья не улыбнулась.
— Не вздумай его обижать. Нагайкой не бей. Лучше вообще выкинь. Он не простит. Теперь он тебе друг и защитник.
Алексей посмотрел на нагайку на запястье. Помедлил. Снял и отдал ей.
— Лучше не рисковать.
Она взяла нагайку так, будто это была вещь, которую в доме держать больше нельзя.
В центр станицы они пришли вместе. Аксинья несла винтовку, Алексей одной рукой обнимал её за плечи, другой вёл Зверя под уздцы. Отряд уже собирался. Люди прощались. Женщины плакали. Мужчины говорили коротко и не в голос.
Аксинья больше не плакала. Всё своё она уже выплакала дома. Здесь стояла ровно.
— По коням! — крикнул командир эскадрона Шилов.
Алексей уже без прежней опаски сел на Зверя. Аксинья подала винтовку. Он перекинул её через правое плечо, нагнулся, поцеловал жену.
— Ты жди.
Она только кивнула.
Когда Алексей подвёл Зверя к строю, тот вдруг щёлкнул зубами на соседнюю лошадь. Та шарахнулась так резко, что всадник едва удержался.
— Мать честная, — выдохнул он. — Да это же Зверь.
Посмотрел на Алексея уже иначе. С уважением. И с опаской.
Аксинья это увидела и впервые за всё утро чуть улыбнулась.
Зверь шёл через эскадрон так, будто ему расступались не по нужде, а по праву. Лошади косили глазами, храпели, пятились, не слушая поводьев. Алексей сидел прямо, держался крепко, но один раз всё же машинально коснулся груди — туда, где под рубахой лежал оберег.
Металл был уже не холодный.
Тёплый.
Почти как кожа.
Аксинья долго стояла и смотрела вслед уезжающему эскадрону.
Потом площадь опустела. Люди разошлись. Плач стих. Пыль осела. Солнце стало клониться к горизонту, а она всё стояла одна и едва слышно шептала, не двигая плечами, не оглядываясь, будто удерживала на расстоянии то, что подступало только к ней.
Когда солнце коснулось края земли, Аксинья словно очнулась.
Повернулась и пошла домой.
Ни разу не оглянувшись.
***
— Ура-а-а! — неслось по полю.
Алексей кричал вместе со всеми, пригнувшись к шее Зверя. Под копытами дрожала земля. Шашка в руке казалась привычной. В такие минуты человек делает то, что делал уже сотню раз на ученье: держится в седле, слушает строй, идёт вперёд.
Зверь шёл слишком быстро.
Сначала Алексей решил, что это горячка атаки. Подтянул повод, поджал колени, хотел сравнять ход с остальными. Но конь только прибавил. Вырвался вперёд, словно строй сзади ему мешал.
Тогда Алексей почувствовал тепло на груди.
Сквозь рубаху. Сквозь гимнастёрку.
Он опустил взгляд на миг — ровно на столько, чтобы понять: оберег.
И в ту же секунду ударили «Максимы».
Сразу несколько.
Поле впереди и справа дёрнулось, как рваная тряпка. Людей и коней срывало с хода, валило под копыта, крутило в пыли. В воздухе свистело, секло, щёлкало. Одна пуля сорвала с Алексея папаху. Другая ударила по шашке так, что кисть на миг отнялась.
Жар на груди стал сильнее.
Потом — таким, что дышать сделалось трудно.
Будто маленький кусок серебра под рубахой вынули из печи и прижали к коже. Алексей втянул воздух, дёрнул повод.
— Но-о! Назад!
Зверь не послушался.
Он попробовал ещё раз. Потянул сильнее, попытался осадить, развернуть хотя бы вбок. Но под ним был не конь, а туго сведённая пружина. Зверь захрипел, зло, с пеной, рванул шеей и пошёл ещё быстрее — прямо туда, где били пулемёты.
Теперь Алексей уже видел: атака ломается. Кто-то сбивался назад, кто-то уходил в сторону, кто-то падал. Только он один продолжал нестись вперёд.
Он зажмурился на секунду.
Не от страха — от жара. От того, что грудь будто прожигали насквозь.
Сразу после этого он услышал совсем близко: хрип Зверя, тяжёлый срыв галопа, удар копыт, короткий крик.
Открыл глаза.
Ни одна пуля его не задела.
Он был уже у расчёта. Так близко, что видел лицо пулемётчика, белое от напряжения. Зверь бил его передними копытами в грудь и плечо, как в запертую дверь. Второй белогвардеец только вскидывал винтовку, и Алексей рубанул его шашкой тем же замахом, с которым влетел сюда.
Первый расчёт был смят.
Но Зверь не остановился.
Почти не слушая повода, рванул ко второму. Потом к третьему. Алексей только успевал держаться в седле и поднимать руку. Он ещё дёргал повод, ещё пытался вести коня, но всё яснее чувствовал: не он направляет, а его несут.
Когда был разбит третий пулемёт, атака, уже начавшая захлёбываться, пошла вперёд снова. Эскадрон хлынул следом. Белогвардейцы дрогнули.
Потом всё кончилось быстро.
Оставшихся взяли в плен.
К Алексею подъезжали молодые красноармейцы. Жали руки, хлопали по плечам, называли героем, смеялись слишком громко, будто самим нужно было перекричать то, что они только что видели. У них ещё стучало в крови после рубки, и его бросок казался им чистой удалью.
Бывалые казаки смотрели иначе.
Не в глаза.
Сбоку. Исподлобья.
Когда Алексей проезжал мимо, один перекрестился. Потом другой.
— Не мог он там цел остаться.
— Нечистая сила.
Молодые только смеялись, ругали стариков за суеверие, но смех у них выходил короткий, ломкий. Слишком уж хорошо все видели, под какой огонь он влетел.
Оставшись один, Алексей сразу расстегнул гимнастёрку.
Он ждал увидеть ожог.
Хоть красноту. Хоть вздувшуюся кожу.
Но на груди ничего не было.
Кожа была чистая. Он тронул её пальцами. Потом вытащил оберег. Тот лежал на шнурке холодный, ровный, будто не он только что жёг сквозь рубаху и сукно так, что мутнело в глазах.
Алексей подержал его на ладони, потом спрятал обратно. Рубаха снова легла поверх него криво. Он машинально оправил ворот, пригладил гимнастёрку, как будто можно было спрятать не вещицу, а саму мысль о ней.
От этого стало хуже.
После боя Зверь сдал сразу. Стоял тихо, опустив голову, тяжело ходил боками, как будто выгорел изнутри. Алексей напоил его, засыпал овса. Сам кое-как поел, не чувствуя вкуса. Командир велел ему отдыхать и снял с ночного караула.
Лежала рядом, слушала его ровное дыхание, потом осторожно отвела его руку со своей талии, встала, нащупала в темноте рубаху и вышла из дома. Баню она растопила сама. Натаскала воды. Дождалась, пока в котле поднимется ровное кипение, и только тогда разделась.
Баня была натоплена жарко, по-белому. На полке лежало сложенное полотенце, у стены стоял ковш, на гвозде висел её крестик. Обычные вещи. Свои. Аксинья сняла крестик, подержала на ладони секунду и опустила в кипяток.
Сначала ничего не произошло.
Она вытянула руки над котлом и зашевелила губами. Шёпот шёл беззвучно, как дыхание. Потом в нём появился голос. Не громкий, но плотный, будто баня начала слушать. Волосы у висков дрогнули и медленно поднялись. Пар под потолком повёлся не вверх, а в стороны.
Аксинья замолчала, будто прислушалась, и наклонилась ближе к котлу.
Крестик в воде уже не блестел, как серебро. Поверхность у него потемнела, словно на ней проступил чужой налёт. Аксинья поднесла правую ладонь к краю котла, левой рукой полоснула ногтями по коже.
Кровь пошла тонко. Несколько капель упали в кипяток.
Вода сразу осела, потяжелела, налилась густой краснотой. Бурление прекратилось. Не затихло — прекратилось, будто огонь под котлом вырвали вместе с воздухом.
Аксинья выпрямилась.
— Сгинь.
И открыла глаза.
Зелень в них стала тёмной, каменной. Не блеск — глубина. Такой Алексей её не видел. И, если всё выйдет как надо, не увидит.
Она подождала ещё немного. Потом заглянула в котёл.
На поверхность поднималось уже не то, что она туда опустила. Не крест. Маленькая выгнутая пластинка, похожая на щиток или на деталь от вещи, которую делали не для людей. Серебро стянулось, перекосилось. По нему шли бороздки, слишком мелкие, чтобы быть царапинами.
Аксинья протянула руку.
Вещица сама поднялась из воды и легла ей в ладонь.
Она сразу сжала пальцы. Металл врезался в кожу. Аксинья прижала кулак к груди и стояла так, пока боль не стала ровной, терпимой, рабочей.
Домой она вернулась под утро.
Легла рядом осторожно, не качнув перину. Алексей не проснулся. Сонная трава, подмешанная за ужином, подействовала как надо. Он спал глубоко, без снов, дышал ровно, как после долгой дороги. Аксинья придвинулась, закинула на него ногу, обняла поперёк груди.
Её затрясло не сразу.
Сначала только подбородок дрогнул. Потом плечи. Она уткнулась лбом ему в плечо и заплакала молча, так, чтобы не разбудить.
Утром Алексей проснулся бодрым.
Протянул руку — постель рядом была пуста и уже прохладна. Они прожили вместе всего неделю, и Аксинья ещё ни разу не вставала раньше него. Он сел, прислушался, но в доме было тихо: только звякнуло что-то на кухне.
Он быстро оделся и вышел из спальни.
Аксинья стояла к нему спиной у стола и собирала еду в дорогу. Плечи у неё двигались ровно, руки тоже, но ладонь то и дело быстро скользила по щеке. Алексей остановился в дверях, посмотрел на это и понял, что она плачет.
Он подошёл сзади, обнял её за плечи.
Аксинья вздрогнула всем телом.
— Эй... ты чего? — сказал Алексей и поцеловал её в шею. — Ну не надо.
От поцелуя она резко откинула голову, будто кожа там стала слишком тонкой.
— Не плачь. Слышишь?
Она сразу повернулась.
— Обещай, что выполнишь мою просьбу.
Он нахмурился.
— Какую?
— Сначала обещай.
Сказано было негромко, но так, что он сразу понял: пока не услышит, не отступит.
Перед отъездом спорить не хотелось.
— Ну, обещаю, — сказал он с улыбкой и потянулся к её губам.
Но Аксинья шагнула назад, сунула руку в карман юбки и достала шнурок с маленькой серебряной вещицей.
— Надень.
Алексей присмотрелся. У неё на ладони лежал неровный кусочек металла, похожий на щиток. Не гладкий. Весь в мелких бороздках, будто кто-то долго водил по серебру иглой. На свету он казался тусклым и холодным.
— Что это?
— Оберег.
— Какой ещё оберег, золотце? — Алексей шагнул к ней снова, но она не подпустила. — Что за выдумки? Я солдат Красной Армии, а не бабка богомольная. Меня ребята засмеют.
— А ты не говори, что это оберег. Скажи — подарок от жены.
Он хотел отшутиться ещё раз, но посмотрел ей в лицо и не стал. Слёзы — ладно. Но под ними было другое. Не проводы. Не каприз. Будто она уже попрощалась и теперь доделывала последнее дело.
— Хорошо, — сказал он. — Давай свой подарок.
Аксинья выдохнула коротко, будто всё утро держала воздух в себе.
— Садись.
Он сел на табурет.
— Закрой глаза. И пока не скажу — не открывай.
Алексей усмехнулся, но глаза закрыл.
За его спиной Аксинья опять зашептала. Сначала он только почувствовал это кожей на затылке и шее — как тонкую прохладную нить. Потом шёпот стал слышен. Неразборчиво. Не словами, а ходом. Будто она не просила и не уговаривала, а закрепляла.
Она надела ему шнурок через голову.
Металл коснулся груди, и Алексей дёрнул плечом.
— Холодный.
Аксинья не ответила. Обошла его, встала перед ним. Поцеловала в макушку, потом в лоб, провела ладонями по волосам и сказала:
— Теперь тебя ни вражья пуля, ни штык, ни сабля не возьмут. Носи, пока домой не вернёшься. Не снимай.
Он открыл глаза.
Смотрел на неё мягко, почти весело.
— Вот теперь всё, моя ведьмочка.
Он притянул её к себе, усадил на колени. На этот раз она не отстранилась. Поцеловала его сама — крепко, жадно, будто старалась запомнить не только его губы, а весь его: дыхание, тепло, тяжесть рук. Алексей сначала засмеялся в поцелуй, потом замолчал.
Потом сам отстранился.
— Пора.
— Ты даже не поел.
— Собери с собой. Потом.
Пока Аксинья укладывала еду, Алексей переоделся в форму, пристегнул шашку, снял с гвоздя винтовку, закинул на плечо шинель. Рубаха легла поверх оберега неровно; он машинально провёл ладонью по груди, будто хотел пригладить ткань, но маленькая вещица всё равно чувствовалась под ней — лёгкая, холодная, не на месте. Когда вернулся на кухню, увидел, что Аксинья опять вытирает слёзы — быстро, сердито, будто злится на них.
— Я больше не буду, — сказала она прежде, чем он заговорил.
Алексей прижал её к себе.
— Я вернусь. Ни одна белогвардейская сволочь меня не остановит.
Она вцепилась пальцами в его гимнастёрку.
— Поклянись, что не снимешь оберег, пока не вернёшься домой.
Он уже хотел отмахнуться, но под рубахой лежал холодок металла. Лёгкий, а будто с весом. Алексей невольно коснулся груди.
— Клянусь.
И тут Аксинья разрыдалась в голос, уткнувшись лицом ему в грудь.
Он растерянно замер, потом погладил её по спине.
— Ну... ну, тише. Тише. Что ты, Аксиньюшка? Всё будет хорошо.
— На сердце у меня... нехорошо, — выговорила она. — Не так что-то. Не так.
— Перестань. Ничего со мной не случится. Слышишь? Перестань. Вот и оберег твой поможет.
Она только мотнула головой.
— Не снимай.
— Да не сниму я. Не сниму.
Он ждал, пока она успокоится. Дождался. Она подняла лицо и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла короткой, ломкой. Алексей поцеловал её в нос.
Он знал её с детства. В станице Аксинью сторонились, называли ведьмой, обходили лишний раз. Его тянуло к ней всегда. Так и шли рядом, пока не поженились. А теперь его забирали в Красную Армию.
Обычно она была смешлива, быстра, светла лицом. Сейчас стояла перед ним так, будто провожала не на службу, а туда, откуда не возвращаются.
— Ты обещала, — напомнил он.
— Не буду, — быстро сказала она. — Не буду.
Они вышли во двор.
Утро было сухое, тёплое. Пыль ещё не поднялась. День только входил в силу. Алексей уже шагнул к калитке, когда Аксинья остановилась.
— Подожди.
И ушла в сарай.
Вернулась не сразу. Через несколько минут вывела коня.
Своего.
Зверя.
Алексей невольно остановился.
Рыжий, крупный, с тяжёлой шеей и злой красотой, Зверь в станице был известен всем. Чужих к себе не подпускал. Сесть на себя не давал никому. Стоило подойти слишком близко — начинал бить копытом, рвать повод, щёлкать зубами так, что шарахались и люди, и лошади.
Алексея он терпел. С детства. Но и его возле хозяйки лишний раз не жаловал.
— Возьми Зверя, — сказала Аксинья. — Он тебя из любой передряги вывезет.
— Да ты что, солнышко, — усмехнулся Алексей, хотя сам шагнул назад. — Он меня скорее сожрёт.
— Не сожрёт. Теперь он твой. — Она протянула уздечку. — Бери.
— Он меня и близко не пустит.
— Пустит.
— Аксинья...
— Бери.
Алексей не двинулся.
Тогда Аксинья привстала на носки. Конь сразу опустил к ней голову. Она что-то сказала ему на ухо — так тихо, что Алексей слов не разобрал. Только увидел движение губ.
Потом уже внятно, почти шёпотом:
— Служи ему, как мне. Береги. Защищай. Домой привези. Теперь он твой хозяин.
И отпустила повод.
Зверь не пошёл.
Стоял и смотрел на неё.
Потом ткнулся тяжёлым лбом ей в плечо, будто упирался. Аксинья погладила его по гриве, поцеловала в лоб.
— Иди. Ну.
Только после этого конь нехотя двинулся к Алексею.
Шёл медленно. Смотрел прямо. Слишком ровно. Слишком внимательно. Глаза у него были зелёные, почти как у хозяйки. Подойдя, он фыркнул, мотнул головой, словно стряхивал с себя что-то чужое, и опустил её.
Алексей посмотрел на Аксинью. Та кивнула.
Он протянул руку не сразу. Осторожно коснулся широкого лба. Кожа была тёплой, живой. Ничего не произошло.
Тогда он погладил ещё раз.
Зверь не укусил. Не дёрнулся. Только коротко выдохнул через ноздри.
Алексей улыбнулся — почти победно.
— Вот видишь.
Но Аксинья не улыбнулась.
— Не вздумай его обижать. Нагайкой не бей. Лучше вообще выкинь. Он не простит. Теперь он тебе друг и защитник.
Алексей посмотрел на нагайку на запястье. Помедлил. Снял и отдал ей.
— Лучше не рисковать.
Она взяла нагайку так, будто это была вещь, которую в доме держать больше нельзя.
В центр станицы они пришли вместе. Аксинья несла винтовку, Алексей одной рукой обнимал её за плечи, другой вёл Зверя под уздцы. Отряд уже собирался. Люди прощались. Женщины плакали. Мужчины говорили коротко и не в голос.
Аксинья больше не плакала. Всё своё она уже выплакала дома. Здесь стояла ровно.
— По коням! — крикнул командир эскадрона Шилов.
Алексей уже без прежней опаски сел на Зверя. Аксинья подала винтовку. Он перекинул её через правое плечо, нагнулся, поцеловал жену.
— Ты жди.
Она только кивнула.
Когда Алексей подвёл Зверя к строю, тот вдруг щёлкнул зубами на соседнюю лошадь. Та шарахнулась так резко, что всадник едва удержался.
— Мать честная, — выдохнул он. — Да это же Зверь.
Посмотрел на Алексея уже иначе. С уважением. И с опаской.
Аксинья это увидела и впервые за всё утро чуть улыбнулась.
Зверь шёл через эскадрон так, будто ему расступались не по нужде, а по праву. Лошади косили глазами, храпели, пятились, не слушая поводьев. Алексей сидел прямо, держался крепко, но один раз всё же машинально коснулся груди — туда, где под рубахой лежал оберег.
Металл был уже не холодный.
Тёплый.
Почти как кожа.
Аксинья долго стояла и смотрела вслед уезжающему эскадрону.
Потом площадь опустела. Люди разошлись. Плач стих. Пыль осела. Солнце стало клониться к горизонту, а она всё стояла одна и едва слышно шептала, не двигая плечами, не оглядываясь, будто удерживала на расстоянии то, что подступало только к ней.
Когда солнце коснулось края земли, Аксинья словно очнулась.
Повернулась и пошла домой.
Ни разу не оглянувшись.
***
— Ура-а-а! — неслось по полю.
Алексей кричал вместе со всеми, пригнувшись к шее Зверя. Под копытами дрожала земля. Шашка в руке казалась привычной. В такие минуты человек делает то, что делал уже сотню раз на ученье: держится в седле, слушает строй, идёт вперёд.
Зверь шёл слишком быстро.
Сначала Алексей решил, что это горячка атаки. Подтянул повод, поджал колени, хотел сравнять ход с остальными. Но конь только прибавил. Вырвался вперёд, словно строй сзади ему мешал.
Тогда Алексей почувствовал тепло на груди.
Сквозь рубаху. Сквозь гимнастёрку.
Он опустил взгляд на миг — ровно на столько, чтобы понять: оберег.
И в ту же секунду ударили «Максимы».
Сразу несколько.
Поле впереди и справа дёрнулось, как рваная тряпка. Людей и коней срывало с хода, валило под копыта, крутило в пыли. В воздухе свистело, секло, щёлкало. Одна пуля сорвала с Алексея папаху. Другая ударила по шашке так, что кисть на миг отнялась.
Жар на груди стал сильнее.
Потом — таким, что дышать сделалось трудно.
Будто маленький кусок серебра под рубахой вынули из печи и прижали к коже. Алексей втянул воздух, дёрнул повод.
— Но-о! Назад!
Зверь не послушался.
Он попробовал ещё раз. Потянул сильнее, попытался осадить, развернуть хотя бы вбок. Но под ним был не конь, а туго сведённая пружина. Зверь захрипел, зло, с пеной, рванул шеей и пошёл ещё быстрее — прямо туда, где били пулемёты.
Теперь Алексей уже видел: атака ломается. Кто-то сбивался назад, кто-то уходил в сторону, кто-то падал. Только он один продолжал нестись вперёд.
Он зажмурился на секунду.
Не от страха — от жара. От того, что грудь будто прожигали насквозь.
Сразу после этого он услышал совсем близко: хрип Зверя, тяжёлый срыв галопа, удар копыт, короткий крик.
Открыл глаза.
Ни одна пуля его не задела.
Он был уже у расчёта. Так близко, что видел лицо пулемётчика, белое от напряжения. Зверь бил его передними копытами в грудь и плечо, как в запертую дверь. Второй белогвардеец только вскидывал винтовку, и Алексей рубанул его шашкой тем же замахом, с которым влетел сюда.
Первый расчёт был смят.
Но Зверь не остановился.
Почти не слушая повода, рванул ко второму. Потом к третьему. Алексей только успевал держаться в седле и поднимать руку. Он ещё дёргал повод, ещё пытался вести коня, но всё яснее чувствовал: не он направляет, а его несут.
Когда был разбит третий пулемёт, атака, уже начавшая захлёбываться, пошла вперёд снова. Эскадрон хлынул следом. Белогвардейцы дрогнули.
Потом всё кончилось быстро.
Оставшихся взяли в плен.
К Алексею подъезжали молодые красноармейцы. Жали руки, хлопали по плечам, называли героем, смеялись слишком громко, будто самим нужно было перекричать то, что они только что видели. У них ещё стучало в крови после рубки, и его бросок казался им чистой удалью.
Бывалые казаки смотрели иначе.
Не в глаза.
Сбоку. Исподлобья.
Когда Алексей проезжал мимо, один перекрестился. Потом другой.
— Не мог он там цел остаться.
— Нечистая сила.
Молодые только смеялись, ругали стариков за суеверие, но смех у них выходил короткий, ломкий. Слишком уж хорошо все видели, под какой огонь он влетел.
Оставшись один, Алексей сразу расстегнул гимнастёрку.
Он ждал увидеть ожог.
Хоть красноту. Хоть вздувшуюся кожу.
Но на груди ничего не было.
Кожа была чистая. Он тронул её пальцами. Потом вытащил оберег. Тот лежал на шнурке холодный, ровный, будто не он только что жёг сквозь рубаху и сукно так, что мутнело в глазах.
Алексей подержал его на ладони, потом спрятал обратно. Рубаха снова легла поверх него криво. Он машинально оправил ворот, пригладил гимнастёрку, как будто можно было спрятать не вещицу, а саму мысль о ней.
От этого стало хуже.
После боя Зверь сдал сразу. Стоял тихо, опустив голову, тяжело ходил боками, как будто выгорел изнутри. Алексей напоил его, засыпал овса. Сам кое-как поел, не чувствуя вкуса. Командир велел ему отдыхать и снял с ночного караула.
