Глава 1. Имя, которое клеймит
Сознание вернулось ко мне внезапно и болезненно. Первым пришло ощущение удушья. Мои легкие словно сжались в комок где-то под ребрами. Горло сдавило невидимой удавкой. Я забилась в немом крике. Тело выгнулось в дугу, и в меня хлынул поток ощущений.
Осязание. Я лежала на чем-то жестком, под щекой — грубая ткань.
Запах. Пыль, тошнотворный душок немытого тела и едва уловимый сладковатый аромат тлеющих благовоний.
Слух. Где-то рядом посвистывал ветер, завывая в щелях. Но это был не единственный звук. Еще был… шепот. Неясный, многоголосый, он лился отовсюду, давил на виски, сверлил мозг, не давая собрать мысли воедино.
Я попыталась открыть глаза. Веки словно налились свинцом. Моргнув несколько раз, я наконец смогла разлепить ресницы. Зрение плыло, прежде чем мне удалось сфокусировалось на стене прямо перед собой. Грубый, темный камень.
«Где я?» – попыталась спросить я, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Этот звук испугал меня еще больше. Паника, острая и слепая, снова сжала мое горло. Я попыталась подняться, но руки не слушались. Они были ватными, лишь слабо дернулись в ответ на приказ мозга. Ноги тоже были тяжелыми, как чугунные болванки.
Внезапно скрипнула дверь, и шепот на мгновение стих, отступив перед реальными звуками. В комнату вошли две женщины. Одна – постарше, с усталым, но добрым лицом, в простом темном одеянии, с чашкой в руках. Вторая – моложе, с острыми чертами лица и плотно сжатыми губами. Она несла таз и тряпку.
— О, проснулась наша красавица, — язвительно произнесла молодая, с грохотом ставя таз на пол. — Ну что, Осиэки, нагулялась в своей стране грез? Пора и честь знать. Надо тебя привести в порядок, а то воняешь, как залежалая коровья туша.
Имя «Осиэки» прозвучало как плевок. Я инстинктивно поняла, что обращаются ко мне. И хоть слова звучали непривычно, я понимала их смысл. Как поняла, и что означает это имя — Осиэки. Бремя.
Меня зовут «Бремя»? Что за чушь! Меня зовут… Ох… Как же меня зовут?!
Пожилая женщина вздохнула.
— Оставь ее, Фудзико. Не ее вина, в каком она состоянии.
— Очень даже её! — огрызнулась Фудзико. — Другие работают в поле до седьмого пота, а эта, благородная да убогая, лежит тут, как бревно, и за ней еще ухаживай, как за младенцем.
Она подошла к ложу, на котором я лежала, и грубо потянула меня за руку. Я бессильно дернулась, еще один стон вырвался из губ.
— Видишь, Киёми? Даже голову держать не может. Ну-ка, садись, принцесса.
Сильные руки подхватили меня, как мешок с опилками, усадив на край лежака. Мир поплыл перед глазами. Но затем я наконец смогла рассмотреть свое тело. Худое, почти дистрофичное, одетое в грубую серую робу. Из рукавов торчали тонкие, бледные, как побеги спаржи, пальцы с грязными ногтями. Они слабо дергались. Фудзико, ворча, принялась снимать с меня одежду и протирать голую кожу влажной тряпкой. Прикосновения были резкими, безжалостными. Пожилая женщина, Киёми, подошла с чашкой.
— Попей-ка, — мягко сказала она. — Горло, наверное, пересохло.
Она поднесла к моим губам чашку. Запах какой-то травы ударил в нос. Инстинкт самосохранения заставил сжать губы. Я не знала, что это за напиток, что это за люди…
— Ну же, пей, — Киёми терпеливо наклонила чашку.
Жидкость, теплая и горьковатая, потекла в рот. Я подавилась, все еще сопротивляясь, снова закашлялась, но все же глотнула. Потом еще. Жажда оказалась сильнее страха.
Фудзико тем временем закончила грубый туалет и натянула на меня другое одеяние, такое же простое и серое, но хотя бы чистое.
— Ну вот. Теперь почти человек. Только мозгов все равно нет. Идиотка. Вечно с этой дуростью возиться.
— Фудзико, хватит, — голос Киёми прозвучал строго. — Отведем ее в сад. Пусть подышит воздухом. Сегодня хороший день.
Молодая служанка фыркнула, но послушно взяла меня под локоть и потащила к двери. Ноги волочились по каменным плитам, цепляясь за неровности. Я чувствовала себя беспомощной куклой. Мы вышли в узкий коридор, и шепот, который я слышала после пробуждения, усилился. Каждый камень здесь словно был жив и говорил со мной. Старая дверная скоба прошептала что-то, за ней ветхий половик под ногами. Я не могла разобрать слов, но моя голова раскалывалась от этого нестерпимого гула.
Наконец мы вышли в небольшой садик, укрытый со всех сторон высокими каменными стенами. Солнце ударило в глаза, заставив щуриться. Воздух был свежим и чистым, пахло хвоей, влажной землей и чем-то цветущим. На мгновение шепот утих, уступив место пению птиц и шелесту листьев на единственном стареньком клене посередине сада.
Фудзико грубо усадила меня на плоский камень у стены.
— Сиди тут и не дергайся. Не убежишь ведь, куда тебе, — она бросила взгляд на Киёми, которая вышла следом. — Я пойду, еще дела есть. Надо корнеплоды перебрать.
— Мы должны присматривать за ней, — возразила Киёми, садясь рядом со мной.
— Присматривать? За этой? Да она с места не сдвинется. Я лучше чем полезным займусь, чем на дурочку смотреть. А если ты так переживаешь, давай привяжем ее к дереву веревкой, как скотину, тогда точно никуда не денется.
Сердце моё бешено заколотилось. Привязать? Как животное? Ужас сковал меня снова. Я попыталась издать протестующий звук, но снова получилось лишь мычание.
— Фудзико! — в голосе Киёми впервые прозвучала настоящая строгость. — Это недостойно! Она не животное. Она несчастная душа. Предки забрали её разум, но мы должны проявлять милосердие. Иди, если хочешь. Я посижу с ней. Мне все равно нужно заняться починкой старого белья.
Киёми подняла с земли корзинку, которую принесла с собой, и достала оттуда шитьё. Фудзико скривилась в гримасе презрения.
— Милосердие. Твое милосердие нам лишние проблемы создает. Сиди сама тогда со своей убогой.
Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью. Наступила тишина, нарушаемая лишь птицами и размеренными движениями Киёми. Я же сидела, вжавшись спиной в камень, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить кошмар, в который попала. Убогая. Дурочка. Бремя. Осиэки. Что это? Где я? И самое главное — кто я такая?
Я подняла голову и посмотрела на старую Киёми, которая тихо напевала что-то себе под нос. Единственный луч доброты в аду, в котором я очнулась. А потом мой взгляд упал на ее руки, на длинную занозу-иглу, которой та шила. Острый конец блестел на солнце. И вдруг, совершенно безумная, отчаянная мысль пронзила мозг. Мысль, рожденная паникой и инстинктом самосохранения. Может я просто сплю, а все это дурной сон? Кошмар, из которого я не могу выбраться? Нереально реальный. Я должна что-то сделать. Должна проверить, правда ли это все. Должна… почувствовать боль. Да, свою боль. Что-то простое и понятное. Чтобы проснуться, нужно бы ущипнуть себя — но пальцы не слушались. Тогда собрав всю свою волю, все силы, которые ещё оставались в этом немощном теле, я сделала рывок. Рука дернулась, как у марионетки, и упала на колени Киёми. Пальцы, слабые и неловкие, сомкнулись вокруг иглы.
Старушка Киёми вздрогнула от неожиданности.
— Дитя? Что ты? Дай сюда, ты уколешься…
Но было поздно. Я уже потянула иглу к себе. Острый конец вошел в подушечку пальца, рядом с ногтем. Игла была тупой, она не проколола кожу, а скорее разорвала ее, вызвав волну жгучей, яркой, невероятно реальной боли.
Я застыла, глядя на выступившую каплю алой крови. Боль была прекрасна. Она была моей. Только моей. Это был единственный якорь в океане безумия, единственная правда в этом кошмаре… который, кажется, был совсем не кошмаром, а явью.
И в тот же миг, будто боль была ключом, открывшим какую-то дверь, шепот вокруг на мгновение прояснился. Ветер, гулявший по саду, пронесся мимо моего уха, и я услышала не просто шум, а слово.
«Проснись…» — прошептал ветер. И мой мир перевернулся окончательно. В меня хлынули Воспоминания: о стремительном движении, о пронзительном визге тормозов, об ослепительном свете фар. Я бежала. Бежала через дорогу, торопясь, проклиная свои каблуки и длинное платье, мешавшее сделать широкий шаг. В руке футляр с инструментом. Репетиция. Очень важная репетиция, маэстро будет кричать… флейта… я играла на флейте… А потом — свет. Удар. Ощущение полета и падения одновременно. И тишина.
Глава 2. Тревожный листопад воспоминаний
Я замерла, но не от боли. Боль была ничтожной по сравнению с тем вихрем, что бушевал у меня в голове. Киёми ахнула, отшатнувшись, ее доброе лицо исказилось испугом.
— О, дитя! Что же ты наделала! Вот же, не уберегла тебя старуха!
Ее пальцы, шершавые и теплые, осторожно взяли мою руку. Она что-то быстро и взволнованно говорила, но я почти не слышала. Потому что в тот миг, когда боль пронзила палец, в моем сознании что-то щелкнуло, как будто сломанный замок вдруг поддался отчаянному усилию.
Меня зовут Аня. Не какое-то там бремя, а Аня! Анна Сергеевна Орлова. Мне двадцать шесть лет. Я живу в Санкт-Петербурге, в маленькой квартирке на Васильевском острове, из окна которой виден кусочек Финского залива. Я играю на флейте в камерном оркестре. У нас завтра важнейший концерт в Филармонии, мы играем Моцарта, и я бегу на последнюю репетицию, я опаздываю, потому что… потому что…
Память нарисовала картину с пугающей яркостью. Мокрый асфальт, отражение фонарей. Я перебегаю дорогу, зажимая тяжелый черный футляр с инструментом. Заветные огни пешеходного перехода горят красным, но я тороплюсь, я не могу опоздать, маэстро будет в ярости. Резкий, пронзительный визг тормозов. Ошеломляющий удар в бок. Ощущение невесомости и падения. А потом — вот это. Каменные стены. Грубая одежда. Немощь чужого тела. И этот сводящий с ума шепот. Кажется, я мертва. Я попала под машину и погибла. Эта мысль обожгла меня изнутри, как раскаленное железо. Так это не сон. Не кошмар. Это… после. Что-то после. Но что именно? Ад? Рай? Реинкарнация?
Моя голова раскалывалась, пытаясь вместить невместимое. Я мертва, но я чувствую. Я погибла, но я думаю. Я вижу эти стены вокруг сада, вижу единственное деревце, чувствую прикосновение Киёми, слышу ее испуганное бормотание.
— Сиди тут, сиди, дитя, я сейчас, схожу за помощью! — произнесла она и, доковыляв до двери в каменной стене, скрылась за ней.
Я осталась одна. Мои мысли, мое горе и мой ужас наконец-то стали громче внешнего гула. И я заплакала. Беззвучно слезы текли по щекам и капали на грубую ткань одеяния, оставляя темные пятна. Я плакала по себе. По моей жизни, по моей музыке, по маме, которая считает, что ее дочь погибла под колесами. По будущему, которое отняли у меня в одну секунду.
А потом, сквозь слезы, я услышала их снова — призрачные голоса. Но теперь это был не просто белый шум, у меня получалось разобрать не все, но отдельные слова стали понятны. Стена за моей спиной шептала о возрасте, о тысячах дней, что она видела. Камень, на котором я сидела, тихо жаловался на жизнь. Сам воздух в саду был наполнен легкими, невесомыми голосами, похожими на шелест крыльев бабочек. Они говорили о пустоте, о ветре, о редких вздохах тех, кто ходил здесь прежде. Это было ужасно и… потрясающе. Я сошла с ума. Другого объяснения не было. Впрочем, смерть, сумасшествие — какая разница? Или все же я перенеслась в другой мир после смерти, и призраки здесь — вполне обычное явление?
Дверь снова открылась, выпуская Киёми и другую женщину, пожилую, сухую, с внимательными, пронзительными глазами и деревянным ящиком в руках. Лекарка.
— Вот посмотри на нее, Уми, — запричитала Киёми. — Сама себя поранила, бедняжка, совсем не соображает, что творит.
Женщина по имени Уми молча подошла, поставила ящик на пол и присела на корточки передо мной. Ее взгляд был острым, изучающим, но без жалости. Она взяла мою руку и внимательно осмотрела ранку.
— Пустяк, — хрипло сообщила она. — Ничего страшного, уже почти само зажило. Зря ты всполошилась, сестра Киёми.
Она открыла ящик, достала глиняную баночку с густой пастой, пахнущей травами и чем-то горьким, и аккуратно наложила средство на палец. Боль сразу же утихла, сменившись приятной прохладой.
Пока она работала, женщины говорили. И я, затаив дыхание, впитывала каждое их слово, как губка.
— Беда и с ней, и с её родней, — вздыхала Киёми, покачивая головой. — Она ведь из знатного рода, из самих Кайдо. Небось, в клане надеялись на блестящую партию, а она… вот такая. После лихорадки будто пуста внутри осталась. Мычит только и ходит, как тень.
Кайдо. Значит, фамилия этого тела Кайдо. А зовут ее… точнее теперь уже меня… зовут Осиэки. Бремя. Да уж, и кому в голову пришло так ребенка назвать!
— Лихорадка, говоришь? И давненько ее сюда упекли? — спросила Уми, не отрываясь от перевязки.
— Да лет пять, не меньше, — прикинула Киёми. — Чтобы видом своим клан не позорила. Легенду, конечно, красивую сочинили, будто по зову предков в уединение удалилась, для молитв о процветании семьи. А на деле… вот. Прислали и забыли. Изредка только слуги приезжают, на содержание обители пожертвовать. И ни разу никто не спросил, как она, здорова ли.
Сердце сжалось от жалости к этой девушке, в чьем теле я теперь находилась. Ее выбросили. Сдали, как бракованную вещь, и постарались забыть. Меня тоже, бывало, преследовало чувство, что я не оправдываю чьих-то ожиданий. Маэстро часто был мной недоволен, говорил, что мне не хватает страсти, что я играю технично, но без души. А вот теперь я точно знала, что душа у меня имеется — и она сейчас застряла в чужом теле, которое является обузой по определению. Какая ирония. Я бы ухмыльнулась, если бы могла шевельнуть губами.
Лекарка закончила перевязку и щелкнула ящиком.
— Выживет, — констатировала она. — Крепкая, не смотря ни на что. Хотя я впервые слышу, чтобы от лихорадки душа из тела выходила, да ещё и в таком возрасте. Чай не ребенок она. Странно.
— Мне настоятельница так говорила. Не знаю, Уми, я в лекарских дела ничего не ведаю. А что в этом странного? — нахмурилась Киёми.
Лекарка поднялась и повела плечами, разминаясь. Помолчала, вглядываясь в деревцо.
— Всякое бывает по воле предков, — наконец сказала она. — Но раз ты говоришь, она из Кайдо… Уж там лекари такие пользуют господ, не чета мне. Лихорадку уняли бы легко. Вот если б отравил ее кто… или проклял… Или может с ками-артефактом сама девица заигралась…
— Это нас не касается, — поджала губы Киёми.
— И то верно, — и лекарка ушла, оставив нас с Киёми наедине.
Повисло молчание. Киёми снова приняла за своё шитье, отсев от меня чуть подальше. Шло время, она напевала себе под нос, не обращая на меня внимания. А я думала.
У меня в голове крутилась мысль, дикая и безумная: а вдруг это кома? Вдруг я лежу в больнице, а все это — лишь галлюцинации поврежденного мозга? Но боль от недавнего укола была слишком реальной. Запахи были слишком яркими. А шепот… его невозможно было придумать.
Нет. Это было что-то другое. Необъяснимое. И если это правда, если моя душа каким-то образом перенеслась в это тело, в этот мир, то вариантов у меня не оставалось. Лечь и снова умереть я не собиралась. Мне нужно было сначала выжить, а потом построить новую жизнь. А для этого нужна информация. И нужны союзники. Киёми, с ее добрым сердцем, пока выглядела единственным кандидатом на эту роль.
Спустя пару часов она повела меня в трапезную. Длинный зал с грубыми деревянными столами, где молча сидели другие обитательницы обители в таких же серых одеждах.
