Мы не собираемся использовать вашу копию незаконно. Все строго в рамках подписанного соглашения. Копия будет храниться на защищенном сервере и активируется только при наступлении одного из условий: ваша физическая смерть, тяжелая черепно-мозговая травма с потерей памяти, или по вашему личному запросу после возвращения.
— А если я вернусь живым и здоровым, что с копией?
— Удалим. По вашему требованию.
Вадим посмотрел на майора. Тот кивнул. Выбора, по сути, не было — он уже мысленно согласился. Не потому, что верил в благородство корпораций. А потому, что в его жизни не было лишних трех часов, но было любопытство. И еще — смутная надежда, что если с ним что-то случится, мать не останется совсем одна.
— Хорошо, — сказал Вадим. — Я согласен.
— Отлично, — Андрей Викторович хлопнул в ладоши — сухо, деловито. — Процесс копирования займет три часа. Вам вколют снотворное, если вы не готовы бодрствовать столько времени. Многие предпочитают спать.
— Снотворное, — сказал Вадим. — Давайте снотворное.
— Разумное решение.
Вадим подписал соглашение с «Потомками». Тонкие листы, мелкий шрифт, юридические конструкции, которые он не понимал. Он поставил подпись там, где показали, и дату. Андрей Викторович забрал один экземпляр, второй оставил Вадиму.
— Прошу за мной.
Они вышли в коридор, спустились по лестнице в подвал. Чистое помещение, выкрашенное в белый цвет. Посередине — кресло, похожее на стоматологическое, с подголовником и подлокотниками. Вокруг — аппаратура: экраны, провода, блоки с мигающими лампочками. Пахло озоном и чем-то сладким.
— Присаживайтесь.
Вадим сел. Кожаная обивка была прохладной. Техник — молодой парень в белом халате — начал прикреплять датчики к его голове. Диски с гелем, провода, лента. Датчиков было много — двадцать, тридцать. Они покрыли череп от лба до затылка.
— Не больно? — спросил техник.
— Нет.
— Сейчас укольчик.
Вадим почувствовал укол в плечо — шприц вошел мягко, почти незаметно. Техник нажал на поршень. В кровь потекло тепло, как будто внутрь залили горячий чай.
— Через несколько минут вас начнет клонить в сон, — сказал Андрей Викторович. — Не сопротивляйтесь.
Вадим кивнул. Голова уже начала тяжелеть. Стены поплыли. Белый цвет стал слишком белым, потом слишком серым, потом исчез совсем.
Он провалился в сон. Сон был ярким, как кино. Вадим лежал на земле. Вокруг — кусты, высокая трава, желтая и сухая. Небо серое, низкое, давит на горизонт. Он понял, что находится на чужой территории — интуитивно, без логики. Воздух пах гарью и чем-то металлическим. Где-то далеко стреляли. Он попытался встать, но тело не слушалось. Паралич. Только глаза двигались. И тогда он увидел дрон. Черный. Маленький, размером с большую птицу. Лопасти мерно вращались с тихим жужжанием. Дрон завис в метре над его головой, и Вадим разглядел, что висело под днищем. Что-то продолговатое, темное, с антенной. Он хотел закричать, но рот не открывался. Дрон наклонился, нацеливаясь ему в лицо. Вспышка. Огненная, ослепительная, без звука.
Вадим проснулся с криком.
— Тише, тише, — голос Андрея Викторовича звучал приглушенно. — Копирование завершено.
Вадим сидел в кресле, мокрый от пота. Датчики уже сняли. Техник протирал его голову спиртовыми салфетками. Комната перестала плыть, но внутри все еще тряслось.
— Вам приснился плохой сон? — спросил представитель «Потомков». В его голосе не было сочувствия. Только профессиональное любопытство.
Вадим помотал головой, пытаясь сбросить наваждение.
— Да, — выдавил он. — Плохой сон.
Он посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали.
— Вы верите в вещие сны? — спросил Вадим.
Андрей Викторович улыбнулся.
— Нет.
Он протянул Вадиму папку с документами.
— Вот распишитесь в акте выполненных работ. Один экземпляр останется у вас. Мы свяжемся, когда придет время.
Вадим расписался. Встал. Ноги держали — еле-еле.
Он вышел из здания пункта отбора, сел на лавочку у входа. Достал телефон — три пропущенных от матери. Написал: «Все нормально. Еду домой». Потом встал и пошел на автобус.
Дома его ждали. Мать открыла дверь еще до того, как он достал ключи — выглядывала в глазок каждые пять минут. Отец сидел на кухне, пил чай и делал вид, что читает газету.
— Ну? — спросила мать, когда Вадим переступил порог.
— Контракт подписал, — сказал Вадим. — И еще кое-что.
Он прошел на кухню, сел за стол, достал из рюкзака папку с документами «Потомков» и положил перед родителями.
Мать взяла папку дрожащими пальцами, открыла. Пробежалась глазами по тексту. Отец заглянул через плечо.
— Что это? — спросил отец.
— Корпорация «Потомки». Они предлагают скопировать сознание. На случай, если... ну, если что-то случится.
Мать подняла глаза. В них был ужас.
— Какое сознание? Какая копия?
Вадим вздохнул. Он знал, что этот разговор будет трудным.
— Это как страховка, — сказал Вадим. — На случай, если со мной что-то случится.
Мать перекрестилась, глядя на бумаги.
— Не надо такого, — сказала она тихо.
— Это на всякий случай, — повторил Вадим.
Он рассказал все — о мужчине в костюме, о процедуре, о сне с дроном. Рассказал, что уже согласился и прошел копирование. Что теперь существует его цифровая копия, которая хранится на сервере.
Мать слушала, покусывая губу. Отец молчал, глядя в окно на стройку.
— И тебе не кажется, что это грех? — спросила мать. — Копировать душу человеческую?
— Это не душа, мам. Это память. Как запись разговора на диктофон.
— А сон? Дрон? Откуда ты его увидел, если не предупреждение свыше?
Вадим не нашелся, что ответить.
Мать покачала головой и перекрестилась в воздухе — три раза, широко.
— Может, не стоило тебе туда ехать и подписываться на это? — спросила она. — Тебя ведь никто насильно не гонит под пули? Наскребем на свадьбу. И кредит возьмем. Мы все люди работающие.
— Я помирать раньше времени не собираюсь, мам.
Он встал, убрал папку в ящик кухонного стола, под скатерть.
— Это на всякий случай, — сказал он. — Забыли.
Больше они к этой теме не возвращались.
Вечером накануне отъезда Вадим и Алина решили встретиться в том месте, где два года назад между ними пробежала та самая искра. «Фабрика Party» из самодельной дискотеки в пустующем цеху превратилась в официальный ночной клуб. Территорию облагородили — отделили от действующей части фабрики высоким забором, заасфальтировали подходы, поставили скамейки и фонари с мягким жёлтым светом. На входе — двое бугаев в тёмных очках и наушниках-рациях, спортсмены с перекачанными шеями, за которыми выстроилась очередь из желающих попасть в это пафосное место. Клуб «Фабрика Party» гремел на всю округу. Сюда стремились из Электростали, из Ногинска, из Орехово-Зуева — люди готовы были ехать за полчаса, чтобы потом выложить в соцсети фото на фоне кирпичной стены с неоновой вывеской.
Вадим и Алина вошли по списку — администратор узнал их ещё по тем временам, когда цех был просто складом с колонками. Внутри всё изменилось: профессиональный свет, барная стойка из нержавейки, диджейский пульт за сеткой-рабицей. Но музыка была та же — громкая, низкочастотная, от которой вибрирует в груди. Они танцевали вместе, как будто впервые. Алина снова откидывала волосы вперёд и назад, а Вадим уже не стеснялся — подходил близко, ловил ритм. Алкоголь вокруг лился рекой — кто-то пил виски из пластиковых стаканчиков, кто-то заказывал коктейли в жестяных банках. Но сами герои почти не пили. Алина взяла безалкогольный мохито, Вадим — минералку. Потому что завтра ему уезжать. Потому что каждый глоток спиртного украл бы минуту из их последнего вечера.
Они танцевали до полуночи, Алина прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди. Музыка гремела так, что вибрировали виски. Потом вышли на свежий воздух, сели на скамейку под фонарём. Алина положила голову ему на плечо. Вадим смотрел на очередь у входа, на парней и девушек, которые смеялись, спорили с охранниками, дёргали дверь — и думал о том, что этот вечер они запомнят навсегда. Даже если он не вернётся. Особенно если не вернётся.
— Завтра я тебя провожу, — сказала Алина. — Отпросилась с утра.
— Я знаю, — ответил Вадим. — Спасибо.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В жёлтом свете фонаря её родинка над бровью казалась крошечным материком, который он никогда не забудет.
— Ты вернёшься, — сказала она. — Ты же обещал.
— Обещал.
Они поцеловались — долго, неспешно, как будто учили вкус друг друга наизусть. Потом Вадим вызвал такси. Алина жила в соседнем квартале, он — на другом конце города. Машина подъехала через пять минут. Они сели вдвоём на заднее сиденье, и таксист, не спрашивая, куда ехать, тронулся с места — Алина назвала свой адрес первой.
Такси молча катило по ночным улицам, мимо спящих пятиэтажек, мимо стройки, где краны замерли до утра. У её подъезда они попрощались. Никаких громких слов — только «до завтра». Алина вышла, хлопнула дверью, обернулась, помахала рукой. Вадим смотрел на неё, пока она не скрылась за железной дверью подъезда.
— Теперь куда? — спросил таксист.
Вадим назвал свой адрес. Машина развернулась и поехала через весь город, в другой конец, в его спальный район, к озеру и строительным кранам будущего парка. Он сидел один на заднем сиденье и смотрел в окно на ночные огни. Потому что завтра он уезжал. Потому что завтра начнётся война.
В день отъезда, ровно в семь утра, к подъезду подъехал белый микроавтобус «Форд Транзит» с затемненными стеклами. Нина Павловна уже стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела вниз. Виктор Иванович сидел на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем — он не пил, просто держал, чтобы занять руки.
Вадим надел рюкзак, проверил документы — паспорт, военный билет, контракт. Нательный крест отца грел грудь. Он прошел по коридору, остановился у порога.
— Ну, я пошел.
Мать подошла к нему. Хотела обнять — и не смогла. Руки застыли в воздухе, как будто наткнулись на невидимую стену. Она опустила их, вытерла глаза платком.
— Ты вернешься, — сказала она. Не спросила — утвердила.
— Вернусь.
Отец встал из-за стола, подошел. Посмотрел сыну в глаза. Ничего не сказал. Только кивнул — один раз, резко. Вадим кивнул в ответ.
— Я пойду провожу, — сказала мать, беря с вешалки старенькое пальто. Отец молча надел куртку следом. Они вышли из квартиры все вместе. Спустились по лестнице — лифт так и не починили. На первом этаже, у подъезда, их уже ждала Алина. Она приехала на такси за десять минут до отъезда, в легком платье, несмотря на прохладное утро. Волосы распущены, глаза красные — плакала, но старалась держаться.
Это было в будние дни. Его девушка и родители отпросились с работы, чтобы попрощаться. Начальник матери — Татьяна Петровна, бухгалтерша с вечно недовольным лицом — скривилась, когда мать подошла с заявлением, но отпустила. Отец просто не пришел на склад — ему терять было нечего, его и так держали из жалости.
Алина подошла первой. Обняла Вадима — крепко, как будто хотела вплавить его в себя, чтобы никакая война не смогла забрать.
— Ты вернешься, — сказала она. — Свадьбу сыграем. Квартиру купим.
— Вернусь, — ответил Вадим.
Он поцеловал ее. Губы были солеными от слез, хотя она уверяла, что не плакала.
Мать стояла в стороне, сжимая платок. Когда Алина отошла, она шагнула к сыну, но снова не обняла — только коснулась его плеча кончиками пальцев, как будто боялась, что он рассыплется.
— Сынок, — сказала она. — Береги себя.
— Хорошо, мам.
Отец не подошел. Он стоял у подъезда, опершись спиной о стену, и смотрел в сторону. Вадим видел, как двигается его кадык — старик глотал слезы.
В микроавтобусе уже сидели четверо — двое парней лет двадцати пяти, мужчина под сорок и один седой, совсем старый, которому явно было за пятьдесят. Все в гражданском. Все с одинаковыми лицами — лицами людей, которые продали свою жизнь по тарифу «триста тысяч в месяц».
Вадим сел у окна, помахал родным. Мать плакала — не скрываясь, не вытирая слез. Отец стоял с каменным лицом, только кадык ходил ходуном. Алина улыбалась — той улыбкой, которая стоит дороже всех денег на свете.
Двери закрылись. Двигатель заурчал. Микроавтобус выехал со двора, миновал озеро, строительный кран, ткацкие фабрики. Павловский Посад остался позади.
Мать смотрела вслед, пока белый «Форд» не скрылся за поворотом. В голове крутилось: «Год. Всего один год».
Вадим отвернулся от окна, когда город исчез из вида. Внутри было пусто. Не страх, не тоска — пустота. Как будто кто-то вынул из него все чувства и упаковал в конверт для отправки по почте.
«Вернусь», — сказал он себе. — «Обязательно вернусь».
Он не знал, что последний раз смотрит на родной город.
Территория с желто-синим флагом встретила его в конце сентября. Вадим уже не был новичком — два месяца учебки, полигоны, стрельбы, ночная подготовка. Из гражданского парня с руками ткача он превратился в бойца. Не идеального, не крутого, но готового. Готового настолько, насколько вообще можно быть готовым к тому, что должно случиться.
Они стояли в лесополосе, в двух километрах от линии соприкосновения. Октябрь, грязь по колено, холод, от которого не спасали ни термобелье, ни молитвы. Взвод Вадима — двадцать три человека — получил приказ зачистить лесной массив, где, по данным разведки, закрепилась вражеская ДРГ.
Вадим полз по мокрой листве, сжимая автомат. Грязь забивалась под ногти, в уши, в нос. Он дышал ртом, потому что нос заложило от холода. Вокруг — ни души. Только деревья, кусты и тишина, которая давила на барабанные перепонки хуже любого звука.
Он думал об Алине. О матери. Об отце. О свадьбе, которая состоится через полгода — он уже решил, что состоится. Деньги капали на карту, на счету было уже больше миллиона. Еще немного — и можно будет выбирать дату.
Он не заметил дрона. Черный. Маленький. Бесшумный — или его жужжание утонуло в шуме ветра. Вадим поднял голову, чтобы осмотреться, и увидел его. В трех метрах над собой. Лопасти вращаются. Под днищем — что-то продолговатое, с антенной. Точно как во сне. Он узнал этот дрон. Из сна. Дрон наклонился, сбросил бомбу. Маленький черный предмет, падающий точно в грудь. Вспышка. Огненная. Ослепительная. Тишина.
В этот самый момент, за восемьсот километров оттуда, в Павловском Посаде, у Нины Павловны что-то ёкнуло в сердце.
Она сидела в небольшой комнатке при складе готовой продукции ткацкой фабрики — вела учёт выпущенных рулонов ткани. И вдруг — резкий толчок внутри, будто кто-то сжал сердце холодной рукой и отпустил. Ручка выпала из пальцев, черкнув по бумаге и оставив неровный след на ведомости.
— Ты чего, Нина? — спросила Татьяна Петровна, выглянув из-за перегородки. — Побледнела вся.
— Не знаю, — ответила мать, прижимая руку к груди. — Что-то кольнуло. Отдышусь.
Весь остаток дня тянулся медленно, как больной зуб. Тревожность не отпускала ни на минуту. Каждый звонок мобильного заставлял вздрагивать. Каждый мужчина в камуфляже, заходивший в проходную фабрики, казался ей вестником с того света.
Татьяна Петровна считала, что те, у кого дети воюют, — неудачники в жизни. Она не говорила этого вслух, но мать читала это в её глазах каждый раз, когда речь заходила о её сыне — о том, что он на войне, о проводах, о переживаниях. «Не смогли воспитать так, чтобы в институт пошёл, а не под пули», — как-то обмолвилась Татьяна Петровна. Мать тогда промолчала. Она всегда молчала.
— А если я вернусь живым и здоровым, что с копией?
— Удалим. По вашему требованию.
Вадим посмотрел на майора. Тот кивнул. Выбора, по сути, не было — он уже мысленно согласился. Не потому, что верил в благородство корпораций. А потому, что в его жизни не было лишних трех часов, но было любопытство. И еще — смутная надежда, что если с ним что-то случится, мать не останется совсем одна.
— Хорошо, — сказал Вадим. — Я согласен.
— Отлично, — Андрей Викторович хлопнул в ладоши — сухо, деловито. — Процесс копирования займет три часа. Вам вколют снотворное, если вы не готовы бодрствовать столько времени. Многие предпочитают спать.
— Снотворное, — сказал Вадим. — Давайте снотворное.
— Разумное решение.
Вадим подписал соглашение с «Потомками». Тонкие листы, мелкий шрифт, юридические конструкции, которые он не понимал. Он поставил подпись там, где показали, и дату. Андрей Викторович забрал один экземпляр, второй оставил Вадиму.
— Прошу за мной.
Они вышли в коридор, спустились по лестнице в подвал. Чистое помещение, выкрашенное в белый цвет. Посередине — кресло, похожее на стоматологическое, с подголовником и подлокотниками. Вокруг — аппаратура: экраны, провода, блоки с мигающими лампочками. Пахло озоном и чем-то сладким.
— Присаживайтесь.
Вадим сел. Кожаная обивка была прохладной. Техник — молодой парень в белом халате — начал прикреплять датчики к его голове. Диски с гелем, провода, лента. Датчиков было много — двадцать, тридцать. Они покрыли череп от лба до затылка.
— Не больно? — спросил техник.
— Нет.
— Сейчас укольчик.
Вадим почувствовал укол в плечо — шприц вошел мягко, почти незаметно. Техник нажал на поршень. В кровь потекло тепло, как будто внутрь залили горячий чай.
— Через несколько минут вас начнет клонить в сон, — сказал Андрей Викторович. — Не сопротивляйтесь.
Вадим кивнул. Голова уже начала тяжелеть. Стены поплыли. Белый цвет стал слишком белым, потом слишком серым, потом исчез совсем.
Он провалился в сон. Сон был ярким, как кино. Вадим лежал на земле. Вокруг — кусты, высокая трава, желтая и сухая. Небо серое, низкое, давит на горизонт. Он понял, что находится на чужой территории — интуитивно, без логики. Воздух пах гарью и чем-то металлическим. Где-то далеко стреляли. Он попытался встать, но тело не слушалось. Паралич. Только глаза двигались. И тогда он увидел дрон. Черный. Маленький, размером с большую птицу. Лопасти мерно вращались с тихим жужжанием. Дрон завис в метре над его головой, и Вадим разглядел, что висело под днищем. Что-то продолговатое, темное, с антенной. Он хотел закричать, но рот не открывался. Дрон наклонился, нацеливаясь ему в лицо. Вспышка. Огненная, ослепительная, без звука.
Вадим проснулся с криком.
— Тише, тише, — голос Андрея Викторовича звучал приглушенно. — Копирование завершено.
Вадим сидел в кресле, мокрый от пота. Датчики уже сняли. Техник протирал его голову спиртовыми салфетками. Комната перестала плыть, но внутри все еще тряслось.
— Вам приснился плохой сон? — спросил представитель «Потомков». В его голосе не было сочувствия. Только профессиональное любопытство.
Вадим помотал головой, пытаясь сбросить наваждение.
— Да, — выдавил он. — Плохой сон.
Он посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали.
— Вы верите в вещие сны? — спросил Вадим.
Андрей Викторович улыбнулся.
— Нет.
Он протянул Вадиму папку с документами.
— Вот распишитесь в акте выполненных работ. Один экземпляр останется у вас. Мы свяжемся, когда придет время.
Вадим расписался. Встал. Ноги держали — еле-еле.
Он вышел из здания пункта отбора, сел на лавочку у входа. Достал телефон — три пропущенных от матери. Написал: «Все нормально. Еду домой». Потом встал и пошел на автобус.
Дома его ждали. Мать открыла дверь еще до того, как он достал ключи — выглядывала в глазок каждые пять минут. Отец сидел на кухне, пил чай и делал вид, что читает газету.
— Ну? — спросила мать, когда Вадим переступил порог.
— Контракт подписал, — сказал Вадим. — И еще кое-что.
Он прошел на кухню, сел за стол, достал из рюкзака папку с документами «Потомков» и положил перед родителями.
Мать взяла папку дрожащими пальцами, открыла. Пробежалась глазами по тексту. Отец заглянул через плечо.
— Что это? — спросил отец.
— Корпорация «Потомки». Они предлагают скопировать сознание. На случай, если... ну, если что-то случится.
Мать подняла глаза. В них был ужас.
— Какое сознание? Какая копия?
Вадим вздохнул. Он знал, что этот разговор будет трудным.
— Это как страховка, — сказал Вадим. — На случай, если со мной что-то случится.
Мать перекрестилась, глядя на бумаги.
— Не надо такого, — сказала она тихо.
— Это на всякий случай, — повторил Вадим.
Он рассказал все — о мужчине в костюме, о процедуре, о сне с дроном. Рассказал, что уже согласился и прошел копирование. Что теперь существует его цифровая копия, которая хранится на сервере.
Мать слушала, покусывая губу. Отец молчал, глядя в окно на стройку.
— И тебе не кажется, что это грех? — спросила мать. — Копировать душу человеческую?
— Это не душа, мам. Это память. Как запись разговора на диктофон.
— А сон? Дрон? Откуда ты его увидел, если не предупреждение свыше?
Вадим не нашелся, что ответить.
Мать покачала головой и перекрестилась в воздухе — три раза, широко.
— Может, не стоило тебе туда ехать и подписываться на это? — спросила она. — Тебя ведь никто насильно не гонит под пули? Наскребем на свадьбу. И кредит возьмем. Мы все люди работающие.
— Я помирать раньше времени не собираюсь, мам.
Он встал, убрал папку в ящик кухонного стола, под скатерть.
— Это на всякий случай, — сказал он. — Забыли.
Больше они к этой теме не возвращались.
Вечером накануне отъезда Вадим и Алина решили встретиться в том месте, где два года назад между ними пробежала та самая искра. «Фабрика Party» из самодельной дискотеки в пустующем цеху превратилась в официальный ночной клуб. Территорию облагородили — отделили от действующей части фабрики высоким забором, заасфальтировали подходы, поставили скамейки и фонари с мягким жёлтым светом. На входе — двое бугаев в тёмных очках и наушниках-рациях, спортсмены с перекачанными шеями, за которыми выстроилась очередь из желающих попасть в это пафосное место. Клуб «Фабрика Party» гремел на всю округу. Сюда стремились из Электростали, из Ногинска, из Орехово-Зуева — люди готовы были ехать за полчаса, чтобы потом выложить в соцсети фото на фоне кирпичной стены с неоновой вывеской.
Вадим и Алина вошли по списку — администратор узнал их ещё по тем временам, когда цех был просто складом с колонками. Внутри всё изменилось: профессиональный свет, барная стойка из нержавейки, диджейский пульт за сеткой-рабицей. Но музыка была та же — громкая, низкочастотная, от которой вибрирует в груди. Они танцевали вместе, как будто впервые. Алина снова откидывала волосы вперёд и назад, а Вадим уже не стеснялся — подходил близко, ловил ритм. Алкоголь вокруг лился рекой — кто-то пил виски из пластиковых стаканчиков, кто-то заказывал коктейли в жестяных банках. Но сами герои почти не пили. Алина взяла безалкогольный мохито, Вадим — минералку. Потому что завтра ему уезжать. Потому что каждый глоток спиртного украл бы минуту из их последнего вечера.
Они танцевали до полуночи, Алина прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди. Музыка гремела так, что вибрировали виски. Потом вышли на свежий воздух, сели на скамейку под фонарём. Алина положила голову ему на плечо. Вадим смотрел на очередь у входа, на парней и девушек, которые смеялись, спорили с охранниками, дёргали дверь — и думал о том, что этот вечер они запомнят навсегда. Даже если он не вернётся. Особенно если не вернётся.
— Завтра я тебя провожу, — сказала Алина. — Отпросилась с утра.
— Я знаю, — ответил Вадим. — Спасибо.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В жёлтом свете фонаря её родинка над бровью казалась крошечным материком, который он никогда не забудет.
— Ты вернёшься, — сказала она. — Ты же обещал.
— Обещал.
Они поцеловались — долго, неспешно, как будто учили вкус друг друга наизусть. Потом Вадим вызвал такси. Алина жила в соседнем квартале, он — на другом конце города. Машина подъехала через пять минут. Они сели вдвоём на заднее сиденье, и таксист, не спрашивая, куда ехать, тронулся с места — Алина назвала свой адрес первой.
Такси молча катило по ночным улицам, мимо спящих пятиэтажек, мимо стройки, где краны замерли до утра. У её подъезда они попрощались. Никаких громких слов — только «до завтра». Алина вышла, хлопнула дверью, обернулась, помахала рукой. Вадим смотрел на неё, пока она не скрылась за железной дверью подъезда.
— Теперь куда? — спросил таксист.
Вадим назвал свой адрес. Машина развернулась и поехала через весь город, в другой конец, в его спальный район, к озеру и строительным кранам будущего парка. Он сидел один на заднем сиденье и смотрел в окно на ночные огни. Потому что завтра он уезжал. Потому что завтра начнётся война.
В день отъезда, ровно в семь утра, к подъезду подъехал белый микроавтобус «Форд Транзит» с затемненными стеклами. Нина Павловна уже стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела вниз. Виктор Иванович сидел на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем — он не пил, просто держал, чтобы занять руки.
Вадим надел рюкзак, проверил документы — паспорт, военный билет, контракт. Нательный крест отца грел грудь. Он прошел по коридору, остановился у порога.
— Ну, я пошел.
Мать подошла к нему. Хотела обнять — и не смогла. Руки застыли в воздухе, как будто наткнулись на невидимую стену. Она опустила их, вытерла глаза платком.
— Ты вернешься, — сказала она. Не спросила — утвердила.
— Вернусь.
Отец встал из-за стола, подошел. Посмотрел сыну в глаза. Ничего не сказал. Только кивнул — один раз, резко. Вадим кивнул в ответ.
— Я пойду провожу, — сказала мать, беря с вешалки старенькое пальто. Отец молча надел куртку следом. Они вышли из квартиры все вместе. Спустились по лестнице — лифт так и не починили. На первом этаже, у подъезда, их уже ждала Алина. Она приехала на такси за десять минут до отъезда, в легком платье, несмотря на прохладное утро. Волосы распущены, глаза красные — плакала, но старалась держаться.
Это было в будние дни. Его девушка и родители отпросились с работы, чтобы попрощаться. Начальник матери — Татьяна Петровна, бухгалтерша с вечно недовольным лицом — скривилась, когда мать подошла с заявлением, но отпустила. Отец просто не пришел на склад — ему терять было нечего, его и так держали из жалости.
Алина подошла первой. Обняла Вадима — крепко, как будто хотела вплавить его в себя, чтобы никакая война не смогла забрать.
— Ты вернешься, — сказала она. — Свадьбу сыграем. Квартиру купим.
— Вернусь, — ответил Вадим.
Он поцеловал ее. Губы были солеными от слез, хотя она уверяла, что не плакала.
Мать стояла в стороне, сжимая платок. Когда Алина отошла, она шагнула к сыну, но снова не обняла — только коснулась его плеча кончиками пальцев, как будто боялась, что он рассыплется.
— Сынок, — сказала она. — Береги себя.
— Хорошо, мам.
Отец не подошел. Он стоял у подъезда, опершись спиной о стену, и смотрел в сторону. Вадим видел, как двигается его кадык — старик глотал слезы.
В микроавтобусе уже сидели четверо — двое парней лет двадцати пяти, мужчина под сорок и один седой, совсем старый, которому явно было за пятьдесят. Все в гражданском. Все с одинаковыми лицами — лицами людей, которые продали свою жизнь по тарифу «триста тысяч в месяц».
Вадим сел у окна, помахал родным. Мать плакала — не скрываясь, не вытирая слез. Отец стоял с каменным лицом, только кадык ходил ходуном. Алина улыбалась — той улыбкой, которая стоит дороже всех денег на свете.
Двери закрылись. Двигатель заурчал. Микроавтобус выехал со двора, миновал озеро, строительный кран, ткацкие фабрики. Павловский Посад остался позади.
Мать смотрела вслед, пока белый «Форд» не скрылся за поворотом. В голове крутилось: «Год. Всего один год».
Вадим отвернулся от окна, когда город исчез из вида. Внутри было пусто. Не страх, не тоска — пустота. Как будто кто-то вынул из него все чувства и упаковал в конверт для отправки по почте.
«Вернусь», — сказал он себе. — «Обязательно вернусь».
Он не знал, что последний раз смотрит на родной город.
Территория с желто-синим флагом встретила его в конце сентября. Вадим уже не был новичком — два месяца учебки, полигоны, стрельбы, ночная подготовка. Из гражданского парня с руками ткача он превратился в бойца. Не идеального, не крутого, но готового. Готового настолько, насколько вообще можно быть готовым к тому, что должно случиться.
Они стояли в лесополосе, в двух километрах от линии соприкосновения. Октябрь, грязь по колено, холод, от которого не спасали ни термобелье, ни молитвы. Взвод Вадима — двадцать три человека — получил приказ зачистить лесной массив, где, по данным разведки, закрепилась вражеская ДРГ.
Вадим полз по мокрой листве, сжимая автомат. Грязь забивалась под ногти, в уши, в нос. Он дышал ртом, потому что нос заложило от холода. Вокруг — ни души. Только деревья, кусты и тишина, которая давила на барабанные перепонки хуже любого звука.
Он думал об Алине. О матери. Об отце. О свадьбе, которая состоится через полгода — он уже решил, что состоится. Деньги капали на карту, на счету было уже больше миллиона. Еще немного — и можно будет выбирать дату.
Он не заметил дрона. Черный. Маленький. Бесшумный — или его жужжание утонуло в шуме ветра. Вадим поднял голову, чтобы осмотреться, и увидел его. В трех метрах над собой. Лопасти вращаются. Под днищем — что-то продолговатое, с антенной. Точно как во сне. Он узнал этот дрон. Из сна. Дрон наклонился, сбросил бомбу. Маленький черный предмет, падающий точно в грудь. Вспышка. Огненная. Ослепительная. Тишина.
В этот самый момент, за восемьсот километров оттуда, в Павловском Посаде, у Нины Павловны что-то ёкнуло в сердце.
Она сидела в небольшой комнатке при складе готовой продукции ткацкой фабрики — вела учёт выпущенных рулонов ткани. И вдруг — резкий толчок внутри, будто кто-то сжал сердце холодной рукой и отпустил. Ручка выпала из пальцев, черкнув по бумаге и оставив неровный след на ведомости.
— Ты чего, Нина? — спросила Татьяна Петровна, выглянув из-за перегородки. — Побледнела вся.
— Не знаю, — ответила мать, прижимая руку к груди. — Что-то кольнуло. Отдышусь.
Весь остаток дня тянулся медленно, как больной зуб. Тревожность не отпускала ни на минуту. Каждый звонок мобильного заставлял вздрагивать. Каждый мужчина в камуфляже, заходивший в проходную фабрики, казался ей вестником с того света.
Татьяна Петровна считала, что те, у кого дети воюют, — неудачники в жизни. Она не говорила этого вслух, но мать читала это в её глазах каждый раз, когда речь заходила о её сыне — о том, что он на войне, о проводах, о переживаниях. «Не смогли воспитать так, чтобы в институт пошёл, а не под пули», — как-то обмолвилась Татьяна Петровна. Мать тогда промолчала. Она всегда молчала.
