- Ага, - Анатолий прервался. – Заходи, располагайся.
Дмитрий шагнул было внутрь, но сообразил, что в узком проходе вдоль кровати не разойтись и застыл, нависая над Анатолием со своего почти двухметрового роста.
- Ах, извини! Не получится! – развел руками пресвитер. – Тут немного тесновато!
- На обед не опоздай, - зло буркнул Дмитрий, уходя.
Анатолий поморщился, коря себя за поведение. Смирение – слишком большая благодетель для современного мира. Туго с ним было не только у Дмитрия.
***
Случай с Алексеем мог пройти бесследно для кого угодно, но не для Анатолия. В детстве мать не раз и не два рассказывала ему про отца – талантливого хирурга, и даже отчим – суровый мужчина, который даже с Игнатом, родным для него сыном, вел себя жестко, никогда не прерывал мать. Возможно, потому, что и своей жизнью Николай был обязан его таланту?
Анатолий не только отказался от насилия. Он стал более прилежен в учебе, параллельно заинтересовался медициной – как традиционной, так и современной. И, наконец, он принял свой крест, осознал цель служения Господу. Позже, по окончанию семинарии, когда целебные свойства его молитв и наложения рук стали известны многим, его отправили в Белогорский Каменобродский Свято-Троицкий мужской монастырь.
Именно здесь Анатолий вылечил множество людей, а еще больше обратил к Господу. Именно здесь вырвался на волю его колючий характер. Именно здесь его Вера прошла самые жестокие испытания. Именно здесь из трепетного юноши он стал взрослым мужчиной. Да, цена была уплачена немалая. И жизнь супруги и их неродившегося ребенка – лишь малая ее часть.
Глядя на людей, выходящих из большого, комфортабельного автобуса, Анатолий улыбался. Когда-то София точно так же вышла из ПАЗика и, накинув косынку поверх пышной гривы черных волос, принялась кланяться и креститься по примеру матери. Воспоминания о жене всегда вызывали в его душе свет и радость, но оставляли после себя разочарование и грусть. Вот и сейчас улыбка покинула губы святого отца, а в глазах заблестели слезы, которые, впрочем, быстро высохли, так и не пролившись.
Из разговоров послушников он уже знал, что в Часовне выставлена икона Божьей матери «Троеручица», обладающая известными лечебными свойствами. Когда ее привозили первый раз – семь лет назад, Анатолий с Дмитрием и поссорились.
Сама икона, может быть, и не лечит людей. Как не лечит скальпель хирурга и разговор с психологом. Но Вера – Вера в то, что икона лечит… и, конечно же, в Господа – они могут творить чудеса. И в конечном итоге – какая разница, кто является инструментом в руках Господних – икона или Анатолий? У каждого свои преимущества. Икона безучастна и бессловесна, как острый скальпель, а Анатолий – умен и сострадателен, как психолог, но оба они великолепно исполняют свою функцию – трансляцию воли Господа.
Взгляд Анатолия зацепился за колоритную пару: высокий молодой человек и черноволосая женщина выдвинули из автобуса пандус и выкатили из автобуса ребенка в инвалидном кресле. Ребенок был в полной прострации, и Анатолий буквально против воли подошел ближе – так его зацепило отчаяние, которое сквозило во взгляде, который женщина бросила на храм.
- Юля, надень платок, - тихонько попросил молодой человек.
Проигнорировав его, женщина уверенно покатила коляску к храму. На самом пороге дорогу ей заступила активная прихожанка:
- Девушка, покройте волосы, побойтесь Бога! – громко зашептала она.
Юля резко остановилась и позвала:
- Па-а-аш! Бери кресло, я туда не пойду!
Молодой человек, с обреченным видом, покатил инвалида дальше.
- Можете ничего не одевать, в этом нет необходимости, - сказал Анатолий, подойдя к Юле. - Пойдемте в храм, посмотрите на икону. Я проведу.
Юля мельком окинула батюшку равнодушным взглядом, бросила:
- Спасибо, не надо, - и отвернулась.
Анатолия буквально обожгли эти глаза – серые, выразительные, и – тоскливые.
Когда пресвитер зашел в храм, у иконы, огороженной лентой для запрета доступа, стоял диакон Валентин и рассказывал о ее чудодейственных свойствах.
- Пустите нас, - тихо попросил Павел, подойдя к толпе, окружающей икону и Валентина. – Мужчина, подвиньтесь, пожалуйста…
- Да-да, проходите, - отпрянул дородный дедуля в сторону, увлекая за собой почтенную матрону.
- Игумен запрещает трогать икону, можно только смотреть и просить милости у Богоматери! – провозгласил тем временем диакон. – Надеюсь, вы меня понимаете? – и внимательно обвел взглядом окружающих, не обращая внимания на Павла, пытающегося пробиться в первый ряд.
- Диакон Валентин, можете помочь мне?! Буквально на пять минут! - от входа его позвал Игорь, и пресвитер ухмыльнулся. За столько лет более действенного способа обойти запрет так и не нашли. Да и нужен ли был он?
- Ни в коем случае не трогайте икону!!! – предупредил грозным голосом диакон и устремился к выходу. – Я очень скоро вернусь! Я буквально на пару минут!!!
И – стоило ему с Игорем выйти из храма, как самые отчаянные посетители ломанулись за ленточку, не обращая внимания на пресвитера, инвалида и друг друга. Павел был не промах - ловко управляясь с креслом, локтями и голосом, подвез инвалида к иконе, взял его руку и, прикоснувшись ею к краю, что-то зашептал.
Тем временем в храм вернулся Валентин и принялся выгонять прихожан из-за ленты. Павел вывез кресло из храма и Юля кинулась к нему:
- Ну? Получилось?
- Да. Я прикоснулся его рукой к иконе и прочитал молитву, как ты просила.
Юля присела у кресла, вглядываясь в сына, пытаясь уловить изменения в его поведении. Ожидание и надежда быстро покинуло ее лицо. Из глаз ее капнула слеза.
А вот за тем, что произошло дальше, смотреть было страшно: красивое, точеное лицо Юли исказила гримаса ярости, и она воскликнула:
- Не помогает! – и, уже тише. – Ничего не помогает…
Она присела у кресла на корточки, заглядывая в глаза сыну, и тяжело вздохнула:
- Как же я устала…
Анатолий, подошедший к ним, спросил:
- Вы верите в Бога, Юлия?
Она резко выпрямилась, поворачиваясь к нему, и их взгляды встретились – на этот раз не мимолетно, и святой отец чуть не отскочил от бешенства, плещущегося в ее глазах. Юля была очень красива. Святому отцу всегда нравились такие женщины – холодные, кажется, отрешенные, но яркие и следящие за собой. Но ярость? Чем он мог ее заслужить?
- Не лезь ко мне, святоша! - прошипела Юля, чуть не брызжа слюной. - Даже не пытайся разговаривать со мной о Боге, шарлатан!
Она схватила кресло и быстро покатила его к автобусу, не обращая внимания на мальчика, который дергался на кочках.
- Извините, ее, отче! - попросил Павел виноватым голосом. - Сын инвалид, почти все время вот в таком вегетативном состоянии! У нее сердце из-за этого не на месте.
- Понимаю, - кивнул Анатолий, но его мозг, вообще-то поставленный в тупик поведением молодой женщины, зацепился за оговорку. - Почти все время? Он что, приходит в себя?
- Не часто, но бывает.
- А что у него за болезнь? Доктора какой диагноз ставят ставят?
- Па-а-а-аш! – перебила, открывшего было рот, мужчину Юля. - Быстрее помоги! - И тот побежал к автобусу.
Анатолий решил не лезть к людям, хотя уже заранее мог сказать – икона не излечит мальчика. Юля слишком сильно хотела, чтобы он излечился, но Веры не было даже в ней, не говоря уже о самом пациенте. Была злость, и значительная часть этой злости была направлена и против Бога. О каком тогда Божественном чуде может идти речь?
- Анатолий?! – раздался чуть сбоку удивленный голос. – Отец Анатолий?!
Пресвитер повернулся и расплылся в улыбке. Фотографическая память на имена и лица прихожан и пациентов мгновенно напомнила одного из самых безнадежных:
- О-хо-хо, Иван!!! Да тебя просто не узнать! – воскликнул он.
Огромный мужчина, пусть и чуть ниже Дмитрия, но весом далеко за сто килограмм, раскинул медвежьи объятия:
- Дайте обниму вас, отче! – не особо церемонясь, он схватил Анатолия. – К жизни меня вернули, отче! Я ведь даже ножом не мог вены вскрыть, не слушались ни руки, ни ноги!!! Только о том, как подохнуть быстрее думал!!! А вы меня! Эх!!!
Отпустив смиренно улыбающегося пресвитера, Иван огляделся:
- Есть где поговорить, отче? А то на нас оборачиваются!
- Ты бы еще заплакал, отрок, - улыбнулся Анатолий. – Может быть, тогда и на телефон снимать начали.
- Ха! А вы ничуть не изменились, батюшка! Нашли отрока! Все так же жжете глаголом?
- С вами по-другому и нельзя! На шею сядете. Пойдем в мою келью, - священник сделал приглашающий жест рукой.
У дверей они притормозили:
- Что за… Дмитрий что, совсем… Хм… - Иван вовремя осекся. – Ладно, раз уж вы тут живете, и я как-нибудь помещусь.
Мужчина боком протиснулся вдоль стены и сел на табурет у стола. Анатолий закрыл дверь и присел на кровать.
Они говорили почти час – о жизни, о Вере, о здоровье и Боге. Иван кардинально изменился: беспросветный алкоголик, десять лет назад траванувшийся паленой водкой, после лечения Анатолия и его проповедей, взялся за ум. Бросил пить, хотя все равно два раза срывался в запои, но нормализовал свои отношения с вином. С женщинами – не получилось, но он особо и не жалел. Занялся бизнесом, разбогател. Помогал монастырю и словом и делом.
Оглядев напоследок келью Анатолия, Иван покачал головой:
- Зайду к игумену, отче, расскажу, как вы замечательно живете, - сказал он. – Может быть, Дмитрий немного подумает и вернет вам ваши прежние комнаты?
- Не стоит, Иван. Я же тут не по собственной воле оказался. Знаете, наверное?
- Столько лет прошло! Зачем ворошить былое? Вернулись ведь к нам не с Дмитрием воевать? Так зачем он начинает?
Анатолий горько мотнул головой:
- Если бы только он… Я тоже хорош…
- Ну-ну. Это как ягненок у волка: ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать! Но вы не волк, к сожалению. Отче, не волнуйтесь! Мы вас в обиду не дадим! Община у нас… Во! – он сжал кулак размером с два таких как у Анатолия и, попрощавшись, ушел.
Дни полетели один за другим: молитвы, встречи с прихожанами, беседы с насельниками, таинства, чтения - и Анатолий сам не заметил, как прошла неделя. И в понедельник его вызвал к себе Дмитрий.
Игумен явно был не в духе, но предложил кофе, и Анатолий, по традиции, попросил американо.
- Скучаешь по митрополиту? – спросил Дмитрий.
- Не сильно, - ответил пресвитер. – Больше по нормальному жилью и кабинету.
Игумен поджал губы и выпалил:
- Достали меня уже напоминаниями про то, что переселить тебя надо, Анатолий! Ей-богу, достали!
- А ты думал, что можно поселить священника в кладовку, и все это сожрут? Небось, миряне больше всего возмущались?
Дмитрий хмуро кивнул:
- А кто еще? В общем, решил я удовлетворить их чаяния, Анатолий. Держи.
Игумен толкнул через стол папку с документами, а следом – ключи.
- Это что? – подозрительно спросил пресвитер.
- У ворот Land Cruiser, это документы и ключи. Можешь использовать, вчера епископ лично звонил и выделил для твоих нужд из новейших пожертвований.
Анатолий, не глядя, сунул документы и ключи в карман рясы.
- Мне назначили новое послушание?
- Нет, что ты. Ты вел себя на удивление примерно! И все же! Я ожидал, что ты начнешь мутить воду, подрывать мой авторитет…
- Ты и сам справляешься, главное не мешать, - заметил Анатолий.
Дмитрий одарил его тяжелым взглядом и продолжил:
- Но ты вел себя хорошо, это похвально. Кроме того, разрешают тебе жить вне монастыря. Келью твою закроем, нечего народ смущать. Если будешь в наших краях – заходи прямо ко мне, всегда рад буду. Но насильно не принуждаю. Живи где хочешь.
Анатолий немного посидел, ожидая продолжения, но его не было.
- А как же служба? – спросил он, наконец.
- Неси свой крест, пресвитер. Никто тебе не мешает. Лечи людей, проповедуй, неси Слово Божье. Митрополит решил не ограничивать твою службу рамками монастыря.
- Выгоняете меня?
- Нет, что ты! Наоборот! Мы позволяем тебе реализовать себя. Сними дом. Построй, если не хочешь снимать! На машине до любого храма доедешь, епископ дал поручение всем тебя принимать для проповедей, молитвы и служб. Я тоже с удовольствием жду тебя на любой службе и с любой проповедью.
- Если у меня не будет своей комнаты в монастыре, где я буду говорить с прихожанами?
- Я же сказал, прямо тут. Я с удовольствием послушаю. Или выйду, если буду мешать. И в других местах так же, тебе выделят лучшие помещения, - он насмешливо обвел рукой вокруг.
Анатолий встретился с Дмитрием взглядами:
- Значит, я могу идти?
- Иди. Вещи не сдавай, сами соберут.
- До встречи, Дмитрий, - пресвитер встал.
- До встречи, Анатолий, - они пожали руки и разошлись.
Дмитрий - довольный тем, что избавился от Анатолия, а Анатолий – довольный тем, что может повидать «занятого» брата. Сколько можно ждать, пока он перезвонит?
Серебристый внедорожник стоял, как и обещал игумен, в двух шагах за воротами.
- Прощайте, пресвитер! - сказал Игорь, закрывая их.
- Прощай! – согласился Анатолий.
Священник открыл дверь и вдохнул запах свежего пластика. Автомобиль был новенький, судя по пробегу - (на счетчике было двести четырнадцать километров) прямо из салона. Анатолий сел, подогнал кресло по росту, завел двигатель и улыбнулся, слушая ровный, едва слышный гул мощного двигателя. Где-то в салоне заиграла мелодия, и пресвитер – на звук – полез в бардачок.
Там лежал телефон. На огромном экране сияла улыбающаяся физиономия и надпись: «Отрок Иван».
- Отче, как вам машинка-то? – первым делом спросил он, когда Анатолий принял вызов.
- Великолепна! И ты, отрок, молись и веруй, может и тебе Господь Бог подаст!
- Истинно верую отче! – ответил Иван. – Но мне все блага достаются только за деньги!
- Покайся, отрок, возможно, ты успеваешь согрешить еще до свершения твоих чаяний!
Иван расхохотался, и проговорил:
- Все, отче, я отбиваюсь. Телефон не теряйте, содержимое бардачка тоже принадлежит владельцу автомобиля! Аминь!
Анатолий прочитал «Отче наш» и проверил, что лежало вместе с телефоном. В мужском кожаном кошельке была банковская карта, десять купюр по пять тысяч рублей и десять купюр по тысяче рублей.
«На бензин до Тихорецка хватит!» - подумал Анатолий и захлопнул дверь автомобиля.
Глава 5
Царь гром грянул, царица
молния пламя спустила, молния осветила,
разскакались, разбежались всякие
нечистые духи. Никогда им не летать
ни бывать вреда, пакости обиды и зла не творить.
Поезд плавно замедлял ход. Колеса уже не перестукивали, а протяжно скрипели, предчувствуя недолгий отдых остановки. Вокзал медленно занял место перед окном. В узком проходе плацкартного вагона толпились пассажиры, одни приехали и торопились покинуть душный вагон. Другие просто хотели пройтись по перрону вдохнуть глоток свежего воздуха, а потом опять нырнуть в нутро вагона, надоевшего до печеночных колик, но тем не менее казавшегося уже почти родным.
Марина дождалась пока выйдут все желающие и только потом пошла к выходу сама. В тесном тамбуре полностью загородив двери, стояла дородная дама и на весь перрон самозабвенно кричала:
