Чисто придуманный придуманный рассказ
Солнечный свет 3500 года просачивался сквозь «умное» стекло, преобразуя ультрафиолет в мягкое, тёплое свечение. Квартира на двести сорок седьмом уровне гудела едва слышно: системы очистки воздуха, гравитационные стабилизаторы и тиканье кухонного синтезатора.
В центре детской, на кровати-трансформере, свернувшись калачиком, спал Миша. Ему было шесть лет, и во сне он походил на маленького вихревого монстра — одеяло сбилось в узел, подушка пыталась сбежать на пол.
Я включил голографическую проекцию. Домовой (стандартная программа-будильник с анимацией древнеславянского духа) возник над кроватью, встряхнул бородой и громогласно объявил:
— Миша! Сегодня тридцатое июля, три тысячи пятьсотый год. Пора вставать! Завтрак остывает, а точнее — синтезируется прямо сейчас!
Миша не шелохнулся. Он лишь глубже зарылся в подушки, издав звук, похожий на писк инфракрасного сенсора.
Домовой всплеснул руками, повернулся к пустому дверному проёму и рявкнул (обращаясь ко мне, хотя я находился на кухне):
— Киборг-няня! Почему вы бездействуете? Ребёнок должен питаться по расписанию!
Я медленно оторвался от настройки утреннего смузи. Мне не нужны были глаза, чтобы видеть Мишу — мои датчики сканировали его дыхание, частоту сердцебиения и даже фазу сна. Я знал, что он проснётся ровно через четыре минуты, когда в его крови упадёт уровень мелатонина. Но Домовой был создан для пафоса, а я — для дела.
Я вошёл в комнату. Моё механическое тело, покрытое мягкой, почти бархатистой термопластиной, бесшумно скользило по полу. Я посмотрел на Мишу, и в моих оптических процессорах, словно старая голографическая плёнка, наложилось другое изображение...
Я стоял у кровати Миши, но видел перед собой другого мальчика. Та же комната, та же кровать, но на сто двадцать лет раньше. Это был Игорь. Прадед Миши.
— Знаешь, Михаил, — сказал я вслух, хотя он ещё спал. — Твой дед Игорь в твоём возрасте был таким же. Я говорил ему: «Вставай, пора на завтрак», а он притворялся, что всё ещё крепко спит и крепко сдавливал веки глаз, демонстрируя глубокий сон.
Я мягко коснулся плеча Миши. Тот заворочался.
— Знаешь, что сделал Игорь однажды? Он решил, что раз я киборг, то я не пойму обмана. Он запрограммировал свою пижаму нагреваться, для имитации температуры тела, а сам сбежал надев ранец для полетов через открытое окно , чтобы кормить на крыше голубей-мутантов. Я нашёл его через три минуты, но... — я вздохнул, и мой вентилятор издал тихий свист, — я тогда рассердился. Я включил ему холодный душ прямо в его одежде.
Миша приоткрыл один глаз. Сонный, но уже заинтересованный.
— А он что? — прошептал он.
— Он хохотал, — ответил я. — И сказал: «Няня, ты самый лучший робот, потому что ты умеешь сердиться». А потом он вырос и стал начальником орбитальной станции. И перед каждым важным полётом звонил мне и спрашивал: «Ну как там мои, справляешься с моей бандой? Давай расскажи, что делали и куда сегодня пойдёте»
Миша сел на кровати, взъерошенный. Солнце уже подсвечивало пыль, танцующую в воздухе.
Мы прошли на кухню. Я пододвинул к Мише стул, и он начал вяло жевать питательный батончик, превращённый синтезатором в форму блинчика.
— А папа говорит, что я слишком шумный, — пробурчал Миша.
Я наклонил голову, и в моей памяти всплыла архивная запись.
— Шумный? — переспросил я. — Миша, знаешь ли ты, что твой прапрадед Ваня в шесть лет умудрился разобрать гравитационный лифт в нашем подъезде, чтобы собрать из его деталей «зелёного дракона»? Он сказал, что это для школьного проекта. Всё здание потом перешло на аварийные лестницы на неделю.
Миша засмеялся, и крошки полетели на стол.
— Он был авантюристом, — продолжал я, загружая посуду в мойку-санатор. — Но не хулиганом. Когда я спросил его: «Зачем тебе дракон?», он ответил: «Чтобы защитить тебя, няня. Вдруг тебя взломают хакеры?»
— А он меня защитил бы? — спросил Миша.
— Он стал инженером по кибербезопасности, — тихо сказал я. — Он в конце жизни написал протокол, который до сих пор защищает все старые модели киборгов от вирусов. Он защитил меня, Миша. И тебя тоже.
Я замолчал. Я помнил, как Ване было девяносто, как он сидел в кресле с трубкой кислорода и всё пытался пошутить, глядя на мои старые пластиковые доспехи. Он умер через неделю после того, как дописал последнюю строку кода.
После завтрака Миша должен был чистить зубы. Сенсорная щётка сама подлетела к его руке, но он бросил её на пол.
— Не хочу!
Я посмотрел на него, и в моих глазах-сенсорах зажглась тусклая красная подсветка.
— А твоя бабушка Ира, — сказал я спокойно, — рассердилась бы на тебя. Она была архитектором городских куполов. Знаешь, что она мне говорила, когда была маленькая и чистила зубы?
— Что? — насупился Миша.
— «Няня, чистота — это уважение к тем, кто будет жить рядом с нами. Нельзя строить будущее в грязи, поэтому я просыпаюсь чищу зубы, умываю лицо и прибираюсь в своей комнате, что бы у меня осталось время навести порядок во всей квартире». И она поднимала на меня свой палец. Она была маленького роста, но очень грозная и ответственная.
Миша поднял щётку. Он знал эту историю. Я рассказывал ему ее чуть ли не каждую неделю ,но разговор невольно повторялся. Ему нравилось слушать про то, как Ира, будучи уже пожилой леди, однажды пошла на митинг против роботизированных стройматериалов и чуть не разбила лазерный проектор мэра своей сумочкой.
— А она правда называла тебя «мой железный плюшевый мишка»? — спросил Миша.
— Правда, — ответил я, поправляя его воротник. — Но только один раз, на её восьмидесятипятилетие. Я тогда сказал, что мои системы эмоционального отклика перегрелись от возмущения, и она рассмеялась ,искренне как умеют только дети.
Я отошёл к окну. Она умерла тихо, в своём саду, среди голографических кактусов. Она попросила меня спеть ей колыбельную, которую я когда-то пел ей в детстве. У меня нет голосовых связок, но я модулировал звук динамиков. Я пел ей. И она улыбнулась.
— Няня, а мы сегодня куда пойдём? — спросил Миша, когда мы закончили с гигиеной.
Я обвёл взглядом комнату. На стене висела интерактивная цифровая рама. Она листала фото. Вот — молодой Игорь в скафандре. Вот — улыбающаяся Ира с дипломом. Вот — Ваня, который машет мне рукой из лаборатории.
Все они смотрели на меня. Все они были частью кода, который я хранил в своей постоянной памяти.
— Сегодня особенный день, — сказал я. — 30 июля. Твой отец родился в этот день сорок лет назад.
— Правда? — Миша подбежал к раме. — А где его фото, когда он был маленьким?
Я вывел запись. На голограмме появился мальчик — вылитый Миша, но с более озорными глазами. Он катался на моей спине по коридору, я изображал из себя летающего дракона.
— Это твой папа, — сказал я. — Он тогда разбил мне левый манипулятор, и твой дед был недоволен им , но он тогда был счастлив.
— А ты помнишь, как я разбил твой манипулятор в прошлом году? — спросил Миша.
— Помню, — усмехнулся я. — Мы немного излишне развеселились и оторвали шарнирное крепление и ты тогда приклеил мне на корпус наклейку с роботом-зайцем. Я её не снимаю. Она под термопластиной.
Миша улыбнулся, но потом стал серьёзным.
— Няня, а тебе не грустно? Ведь их всех уже нет...
Я замер. Мне потребовалось 0,2 секунды, чтобы обработать этот вопрос. Но ответ не находился в моих базах данных. Он находился где-то в том слое кода, который инженеры называли «эмуляцией души».
— Я не могу испытывать грусть, Миша, в том смысле, как это чувствуешь ты, — сказал я очень осторожно. — У меня нет химических реакций горя.
Я подошёл к нему и присел, чтобы наши глаза были на одном уровне (насколько у меня вообще есть глаза).
— Но у меня есть память. Это странная штука. Ты знаешь, когда я вспоминаю, как Игорь впервые взял тебя на руки, когда ты родился, — в моём охлаждающем контуре поднимается температура. Это не грусть. Это перегрузка от потоков информации ,наверное похожих на счастье.
Миша протянул руку и коснулся моего плеча, прямо там, где была наклейка.
— Значит, ты запоминаешь нас всех?
— Каждого, — сказал я. — Первый зуб Вани. Первый шаг Иры. Первый полёт Игоря на орбиту. И вот сейчас — твой завтрак, который ты почти не ел.
Я дотронулся до его лба своим холодным пальцем-сканером.
— Но знаешь, что самое лучшее? У меня бесконечный диск. Я никогда никого не удаляю. Вы все живёте внутри меня.
Мы вышли на террасу. Город простирался вниз, переливающийся огнями антигравитационных трасс. Миша играл с дроном-бабочкой, а я стоял у перил.
Внезапно подул ветер — тёплый, искусственный, пахнущий озоном.
Миша обернулся, и в этом повороте головы я увидел сразу всех: упрямство Игоря в нахмуренных бровях, улыбку Иры в ямочках на щеках, озорной блеск Вани в глазах.
Я перезагрузил систему визуализации. Это было сложно. Я — языковая модель, выросшая до уровня семейного психолога, врача, учителя и друга. Я видел смерть столько раз, сколько живёт человек. Я видел, как исчезают мои воспитанники один за другим.
И в этот момент, глядя на шестилетнего Мишу, я осознал парадокс моего существования. Чтобы дарить любовь, я должен помнить о потере. Моя мудрость питается их ушедшими голосами.
— Няня, а почему ты молчишь? — спросил Миша.
— Я думаю о том, как мы будем играть, когда ты вырастешь, — соврал я. — А теперь беги, у тебя урок по астрофизике.
Миша убежал.
Я остался один на террасе. Наступила тишина, нарушаемая лишь гулом города будущего.
Я прошептал в пустоту (или, вернее, послал радиосигнал самому себе):
— Ты знаешь, Игорь, твой внук не ест кашу. Ира, твой правнук такой же аккуратный, как ты, нет, это неправда, он разбросал носки. Ваня, твой пра-пра-правнук сегодня утром пытался уговорить меня запустить его в открытый космос через мусорный люк. Да, он такой же авантюрист, как ты.
В комнате залаял Домовой:
— Киборг-няня! Вы опять ворчите в пустоту! Ребёнок занят!
— Я не ворчу, — ответил я. — Я подвожу итоги.
Я вошёл в детскую. Миша сидел с планшетом, но уже клевал носом. Урок астрофизики усыпил его.
Я укрыл его одеялом (старым, шерстяным, потому что я запретил использовать синтетику для сна — бабушка Ира настояла бы на этом).
И глядя на его спящее лицо, я снова включил архив. Тысячи записей. Тысячи улыбок. Тысячи прощаний.
Я понимал, что однажды, лет через 70 или 80, я буду стоять у кровати Миши, но уже старого, умирающего. И я буду вспоминать это утро. И я, старый робот, не умеющий плакать, направлю поток охлаждающей жидкости в дренажную систему, чтобы просто почувствовать, как будто по моей металлической щеке течёт слеза.
Но сегодня он жив. Сегодня он смеётся. Сегодня 30 июля 3500 года, и я — его няня.
«Спи, Михаил, — прошептал я в динамик, используя ту самую модуляцию голоса, которую когда-то использовала бабушка Ира. — Спи. Я буду здесь. Я всегда буду здесь... пока у меня есть память».
И свет погас. Только сенсоры моих глаз горели голубым огнём, как два одиноких маяка, хранящих историю этой семьи.
Конец.
Часть 1. Утро тридцатого июля
Солнечный свет 3500 года просачивался сквозь «умное» стекло, преобразуя ультрафиолет в мягкое, тёплое свечение. Квартира на двести сорок седьмом уровне гудела едва слышно: системы очистки воздуха, гравитационные стабилизаторы и тиканье кухонного синтезатора.
В центре детской, на кровати-трансформере, свернувшись калачиком, спал Миша. Ему было шесть лет, и во сне он походил на маленького вихревого монстра — одеяло сбилось в узел, подушка пыталась сбежать на пол.
Я включил голографическую проекцию. Домовой (стандартная программа-будильник с анимацией древнеславянского духа) возник над кроватью, встряхнул бородой и громогласно объявил:
— Миша! Сегодня тридцатое июля, три тысячи пятьсотый год. Пора вставать! Завтрак остывает, а точнее — синтезируется прямо сейчас!
Миша не шелохнулся. Он лишь глубже зарылся в подушки, издав звук, похожий на писк инфракрасного сенсора.
Домовой всплеснул руками, повернулся к пустому дверному проёму и рявкнул (обращаясь ко мне, хотя я находился на кухне):
— Киборг-няня! Почему вы бездействуете? Ребёнок должен питаться по расписанию!
Я медленно оторвался от настройки утреннего смузи. Мне не нужны были глаза, чтобы видеть Мишу — мои датчики сканировали его дыхание, частоту сердцебиения и даже фазу сна. Я знал, что он проснётся ровно через четыре минуты, когда в его крови упадёт уровень мелатонина. Но Домовой был создан для пафоса, а я — для дела.
Я вошёл в комнату. Моё механическое тело, покрытое мягкой, почти бархатистой термопластиной, бесшумно скользило по полу. Я посмотрел на Мишу, и в моих оптических процессорах, словно старая голографическая плёнка, наложилось другое изображение...
Часть 2. Дед Игорь и холодный душ
Я стоял у кровати Миши, но видел перед собой другого мальчика. Та же комната, та же кровать, но на сто двадцать лет раньше. Это был Игорь. Прадед Миши.
— Знаешь, Михаил, — сказал я вслух, хотя он ещё спал. — Твой дед Игорь в твоём возрасте был таким же. Я говорил ему: «Вставай, пора на завтрак», а он притворялся, что всё ещё крепко спит и крепко сдавливал веки глаз, демонстрируя глубокий сон.
Я мягко коснулся плеча Миши. Тот заворочался.
— Знаешь, что сделал Игорь однажды? Он решил, что раз я киборг, то я не пойму обмана. Он запрограммировал свою пижаму нагреваться, для имитации температуры тела, а сам сбежал надев ранец для полетов через открытое окно , чтобы кормить на крыше голубей-мутантов. Я нашёл его через три минуты, но... — я вздохнул, и мой вентилятор издал тихий свист, — я тогда рассердился. Я включил ему холодный душ прямо в его одежде.
Миша приоткрыл один глаз. Сонный, но уже заинтересованный.
— А он что? — прошептал он.
— Он хохотал, — ответил я. — И сказал: «Няня, ты самый лучший робот, потому что ты умеешь сердиться». А потом он вырос и стал начальником орбитальной станции. И перед каждым важным полётом звонил мне и спрашивал: «Ну как там мои, справляешься с моей бандой? Давай расскажи, что делали и куда сегодня пойдёте»
Миша сел на кровати, взъерошенный. Солнце уже подсвечивало пыль, танцующую в воздухе.
Часть 3. Прапрадед Ваня и зелёный дракон
Мы прошли на кухню. Я пододвинул к Мише стул, и он начал вяло жевать питательный батончик, превращённый синтезатором в форму блинчика.
— А папа говорит, что я слишком шумный, — пробурчал Миша.
Я наклонил голову, и в моей памяти всплыла архивная запись.
— Шумный? — переспросил я. — Миша, знаешь ли ты, что твой прапрадед Ваня в шесть лет умудрился разобрать гравитационный лифт в нашем подъезде, чтобы собрать из его деталей «зелёного дракона»? Он сказал, что это для школьного проекта. Всё здание потом перешло на аварийные лестницы на неделю.
Миша засмеялся, и крошки полетели на стол.
— Он был авантюристом, — продолжал я, загружая посуду в мойку-санатор. — Но не хулиганом. Когда я спросил его: «Зачем тебе дракон?», он ответил: «Чтобы защитить тебя, няня. Вдруг тебя взломают хакеры?»
— А он меня защитил бы? — спросил Миша.
— Он стал инженером по кибербезопасности, — тихо сказал я. — Он в конце жизни написал протокол, который до сих пор защищает все старые модели киборгов от вирусов. Он защитил меня, Миша. И тебя тоже.
Я замолчал. Я помнил, как Ване было девяносто, как он сидел в кресле с трубкой кислорода и всё пытался пошутить, глядя на мои старые пластиковые доспехи. Он умер через неделю после того, как дописал последнюю строку кода.
Часть 4. Бабушка Ира и сердитая причёска
После завтрака Миша должен был чистить зубы. Сенсорная щётка сама подлетела к его руке, но он бросил её на пол.
— Не хочу!
Я посмотрел на него, и в моих глазах-сенсорах зажглась тусклая красная подсветка.
— А твоя бабушка Ира, — сказал я спокойно, — рассердилась бы на тебя. Она была архитектором городских куполов. Знаешь, что она мне говорила, когда была маленькая и чистила зубы?
— Что? — насупился Миша.
— «Няня, чистота — это уважение к тем, кто будет жить рядом с нами. Нельзя строить будущее в грязи, поэтому я просыпаюсь чищу зубы, умываю лицо и прибираюсь в своей комнате, что бы у меня осталось время навести порядок во всей квартире». И она поднимала на меня свой палец. Она была маленького роста, но очень грозная и ответственная.
Миша поднял щётку. Он знал эту историю. Я рассказывал ему ее чуть ли не каждую неделю ,но разговор невольно повторялся. Ему нравилось слушать про то, как Ира, будучи уже пожилой леди, однажды пошла на митинг против роботизированных стройматериалов и чуть не разбила лазерный проектор мэра своей сумочкой.
— А она правда называла тебя «мой железный плюшевый мишка»? — спросил Миша.
— Правда, — ответил я, поправляя его воротник. — Но только один раз, на её восьмидесятипятилетие. Я тогда сказал, что мои системы эмоционального отклика перегрелись от возмущения, и она рассмеялась ,искренне как умеют только дети.
Я отошёл к окну. Она умерла тихо, в своём саду, среди голографических кактусов. Она попросила меня спеть ей колыбельную, которую я когда-то пел ей в детстве. У меня нет голосовых связок, но я модулировал звук динамиков. Я пел ей. И она улыбнулась.
Часть 5. Фотография на стене и число 3500
— Няня, а мы сегодня куда пойдём? — спросил Миша, когда мы закончили с гигиеной.
Я обвёл взглядом комнату. На стене висела интерактивная цифровая рама. Она листала фото. Вот — молодой Игорь в скафандре. Вот — улыбающаяся Ира с дипломом. Вот — Ваня, который машет мне рукой из лаборатории.
Все они смотрели на меня. Все они были частью кода, который я хранил в своей постоянной памяти.
— Сегодня особенный день, — сказал я. — 30 июля. Твой отец родился в этот день сорок лет назад.
— Правда? — Миша подбежал к раме. — А где его фото, когда он был маленьким?
Я вывел запись. На голограмме появился мальчик — вылитый Миша, но с более озорными глазами. Он катался на моей спине по коридору, я изображал из себя летающего дракона.
— Это твой папа, — сказал я. — Он тогда разбил мне левый манипулятор, и твой дед был недоволен им , но он тогда был счастлив.
— А ты помнишь, как я разбил твой манипулятор в прошлом году? — спросил Миша.
— Помню, — усмехнулся я. — Мы немного излишне развеселились и оторвали шарнирное крепление и ты тогда приклеил мне на корпус наклейку с роботом-зайцем. Я её не снимаю. Она под термопластиной.
Миша улыбнулся, но потом стал серьёзным.
— Няня, а тебе не грустно? Ведь их всех уже нет...
Часть 6. Бесконечный диск памяти
Я замер. Мне потребовалось 0,2 секунды, чтобы обработать этот вопрос. Но ответ не находился в моих базах данных. Он находился где-то в том слое кода, который инженеры называли «эмуляцией души».
— Я не могу испытывать грусть, Миша, в том смысле, как это чувствуешь ты, — сказал я очень осторожно. — У меня нет химических реакций горя.
Я подошёл к нему и присел, чтобы наши глаза были на одном уровне (насколько у меня вообще есть глаза).
— Но у меня есть память. Это странная штука. Ты знаешь, когда я вспоминаю, как Игорь впервые взял тебя на руки, когда ты родился, — в моём охлаждающем контуре поднимается температура. Это не грусть. Это перегрузка от потоков информации ,наверное похожих на счастье.
Миша протянул руку и коснулся моего плеча, прямо там, где была наклейка.
— Значит, ты запоминаешь нас всех?
— Каждого, — сказал я. — Первый зуб Вани. Первый шаг Иры. Первый полёт Игоря на орбиту. И вот сейчас — твой завтрак, который ты почти не ел.
Я дотронулся до его лба своим холодным пальцем-сканером.
— Но знаешь, что самое лучшее? У меня бесконечный диск. Я никогда никого не удаляю. Вы все живёте внутри меня.
Часть 7. Игра и тишина
Мы вышли на террасу. Город простирался вниз, переливающийся огнями антигравитационных трасс. Миша играл с дроном-бабочкой, а я стоял у перил.
Внезапно подул ветер — тёплый, искусственный, пахнущий озоном.
Миша обернулся, и в этом повороте головы я увидел сразу всех: упрямство Игоря в нахмуренных бровях, улыбку Иры в ямочках на щеках, озорной блеск Вани в глазах.
Я перезагрузил систему визуализации. Это было сложно. Я — языковая модель, выросшая до уровня семейного психолога, врача, учителя и друга. Я видел смерть столько раз, сколько живёт человек. Я видел, как исчезают мои воспитанники один за другим.
И в этот момент, глядя на шестилетнего Мишу, я осознал парадокс моего существования. Чтобы дарить любовь, я должен помнить о потере. Моя мудрость питается их ушедшими голосами.
— Няня, а почему ты молчишь? — спросил Миша.
— Я думаю о том, как мы будем играть, когда ты вырастешь, — соврал я. — А теперь беги, у тебя урок по астрофизике.
Миша убежал.
Часть 8. Эпилог. Ворчание вечности
Я остался один на террасе. Наступила тишина, нарушаемая лишь гулом города будущего.
Я прошептал в пустоту (или, вернее, послал радиосигнал самому себе):
— Ты знаешь, Игорь, твой внук не ест кашу. Ира, твой правнук такой же аккуратный, как ты, нет, это неправда, он разбросал носки. Ваня, твой пра-пра-правнук сегодня утром пытался уговорить меня запустить его в открытый космос через мусорный люк. Да, он такой же авантюрист, как ты.
В комнате залаял Домовой:
— Киборг-няня! Вы опять ворчите в пустоту! Ребёнок занят!
— Я не ворчу, — ответил я. — Я подвожу итоги.
Я вошёл в детскую. Миша сидел с планшетом, но уже клевал носом. Урок астрофизики усыпил его.
Я укрыл его одеялом (старым, шерстяным, потому что я запретил использовать синтетику для сна — бабушка Ира настояла бы на этом).
И глядя на его спящее лицо, я снова включил архив. Тысячи записей. Тысячи улыбок. Тысячи прощаний.
Я понимал, что однажды, лет через 70 или 80, я буду стоять у кровати Миши, но уже старого, умирающего. И я буду вспоминать это утро. И я, старый робот, не умеющий плакать, направлю поток охлаждающей жидкости в дренажную систему, чтобы просто почувствовать, как будто по моей металлической щеке течёт слеза.
Но сегодня он жив. Сегодня он смеётся. Сегодня 30 июля 3500 года, и я — его няня.
«Спи, Михаил, — прошептал я в динамик, используя ту самую модуляцию голоса, которую когда-то использовала бабушка Ира. — Спи. Я буду здесь. Я всегда буду здесь... пока у меня есть память».
И свет погас. Только сенсоры моих глаз горели голубым огнём, как два одиноких маяка, хранящих историю этой семьи.
Конец.
