Те пятнадцать минут, когда мы ужинаем — единственное время (не считая субботних поездок за покупками), в которое я могу пообщаться с папой. И то большую его часть мы едим. А потом папа уходит отдыхать. Иногда я пытаюсь достучаться до него после, но ничего порядочного не выходит.
А по воскресеньям у папы тренировки по автокроссу — я, кажется, это уже упоминала. Возвращается он ещё позже и даже не ужинает.
Да, я люблю папу.
И прекрасно понимаю, что основной доход нашей семьи — это то, что он зарабатывает. И что ему тоже нужен отдых, поэтому он и пропадает на своем автокроссе. И что он старается изо всех сил и иногда даже находит время на то, чтобы попасть на наш школьный концерт, например.
Но все равно все это немного грустно.
Хотя не зря говорят, что человек ко всему привыкает.
Вот и я. Привыкла, что его почти никогда нет.
Мама кивнула, и мы пошли.
Толкучка в магазине в самом деле стояла невообразимая, как будто на каждой из стоящих рядом машин приехало по крайней мере человек пятнадцать. Работали все кассы (а их было около десяти), но возле каждой из них стояла живая людская гусеница. Хотя что удивляться очередям возле касс, если даже к каждому унитазу выстраивалась очередь хотя бы из пяти человек, как будто это был не унитаз, а музейный экспонат.
Сумасшествие, короче говоря.
Я даже не знала, что у нас в городке так много человек. А ведь в строительном супермаркете в тот день собрались наверняка не все.
Мы отправились вперед, к обоям, проходя как раз мимо тех самых унитазов, и я даже засмотрелась на один, нежно-василькового цвета — он и в самом деле был красивый. После я бросила несколько долгих взглядов на кран в форме дельфина. И на ряд банок с красками — мне понравилась составленная ими цветовая симфония.
Однако, когда до рядов с обоями осталось совсем ничего, я начала сомневаться в том, действительно ли не мог один магазин вместить всех жителей нашего города.
Потому что как раз-таки от обоев шла в нашем направлении семья из двух человек. Оба без шапок, зато с медными кудрявыми волосами. Мама и сын. Заметно выросший за то время, что мы не виделись, сын. А прошел почти год. То есть год за вычетом трех месяцев. Я-то с тех времен, быть может, только дюйм в росте и прибавила (и то хорошо), а он скоро маму нагонит…
Думаю, несложно понять, о ком идет речь.
Да-да. Я совсем не зря вспомнила историю своей первой-последней любви. И вот в этот момент она могла получить продолжение. А мне очень не хотелось, чтобы она продолжалась. Я изо всех сил надеялась, что мама уже издалека начала разглядывать обои и не обратит внимания на проходящих мимо людей. И что у старшей мисс Джонсон, Холли, не такая хорошая память на лица, как у моей мамы. А у моей мамы чудесная память на лица, она помнит едва ли не всех, кого встретила хотя бы раз в жизни.
Радовало только то, что переживать из-за папы не стоило. Он старшую мисс Джонсон не видел, думала я. В то время, когда мама ездила к ней в гости, папа сидел на работе.
Однако же именно папа все испортил.
Да, я невероятно люблю своего папу.
— Холли! — воскликнул он. — Неужели это ты?
У меня даже сердце прихватило.
Мисс Джонсон дала мне целое мгновение веры в то, что рядом есть ещё какая-то другая Холли, пока прищуривалась, смотря в нашем направлении. Но потом она взмахнула руками и воскликнула:
— Робби! О, и ты здесь, Лори! Давно не виделись!
Тогда я понадеялась, что меня они не заметили, и почти уже спряталась за одним из стеллажей с красками, но мама подцепила мою руку, и мы дружной троицей направились издеваться над ни в чем не повинной Эрикой.
Вид у Бреннана был скучающим.
Он озирался вокруг, и даже на приближающихся нас не прощал внимания до тех пор, пока мама не удивилась:
— Бреннан, как ты вырос!
Бреннан посмотрел на мою маму.
Я посмотрела на Бреннана. И не смогла отвести взгляд.
Он был все таким же невероятно красивым. Но, помимо того, детские черты лица становились более мужественными. Ещё немного — станет юношей. Не менее очаровательным.
Бреннан почувствовал мой взгляд.
Посмотрел в мою сторону, чуть прищурился (вдруг это у них семейное?), а потом произнес:
— Привет. Мы знакомы? Кажется, раньше я тебя уже видел.
Все, что я смогла — измученно улыбнуться.
Хотя вообще-то мне хотелось плакать. Разве не ты рассказывал мне, как однажды чуть не утонул в Черном море, Бреннан? И что учительница истории незаслуженно занижает тебе оценки, хотя ты всегда вовремя сдаешь задания (сделанные от нехотя, ну и что)? Разве не ты показывал мне своего огромного кота?
— Это Эрика, — ответил вместо меня папа. — Моя чудесная дочь.
— Да-да, мы знакомы, — Холли покивала. — Лори прошлым летом пару раз приезжала к нам вместе с Эрикой. Тебя, Робби, мы, к слову, тоже ждали…
Бреннан протянул многозначительное: «А-а-а».
А я, мгновенно вспыхнув, отвернулась, сделав вид, что мне совершенно начхать на происходящее. Причем на Бреннана мне начхать три раза.
Быть может, утешала себя я, он тоже плохо запоминает лица, а сейчас ему просто стыдно, вот и молчит. Но в сердце уже возникла уверенность: просто это именно он в самом деле чхать на меня хотел, у него есть та девочка с красными губами, и ещё какая-нибудь, и ещё, и ещё. А тут, видите ли, Эрика в дурацкой шапке. С такой даже разговаривать неохота.
Зато мадам Кавелье совершенно не было разницы, какая у меня шапка, в порядке ли прическа и какого я роста. Она просто хотела помочь, потому что мне было плохо, вот и все.
Тогда во мне окончательно закрепилась уверенность в необходимости все-таки попасть в канализацию. Неважно, какими путями. Просто потому, что все больше просто не может продолжаться так.
Отчего же совсем никого не волновало, что я чувствую?..
По ходу беседы выяснилось, что Холли и мой папа когда-то ходили на занятия в одну и ту же малую медицинскую школу (старшая мисс Джонсон сейчас работает медсестрой), и, более того, именно благодаря Холли и ее знакомству с моим папой мама когда-то подружилась с Моникой. И ещё что-то в таком духе. Взрослые вдоволь обсудили самые важные вопросы. Как успеваемость у детей (мама сказала, что лучше всего я дружу с литературой, но она просто не слышала мои ужасные пересказы), какие планы на лето (Джонсоны собирались лететь на очередное море) и кто что думает по поводу погоды (как по мне, погода стояла чудесная, но меня никто не спрашивал).
Я слушала разговор вполуха, пропуская большие фрагменты. И не потому, что было неинтересно — наоборот, мне всегда любопытно послушать, о чем с таким умным видом говорят взрослые. Но тогда я продумывала план того, как мы вернемся домой, и я направлюсь прямиком в канализацию. Что мне нужно будет туда взять и как незаметнее улизнуть. Додумалась даже выпросить хотя бы небольшую шоколадку. Если у мисс Джонсон есть дети, то они обрадуются и такому подарку. Все дети любят шоколад, и я тоже. Правда, мне редко его покупают — вредно. Жду предположений, куда уходят мои скромные карманные деньги…
Я так увлеклась процессом обдумывания, что даже не почувствовала прикосновение к моему плечу. Оно было слабым, через куртку и вообще… Ток по телу не прошел, как иногда говорят. Я, скорее, уловила, что кому-то что-то от меня надо, увидела движение — и вот, пожалуйста.
Это был Бреннан.
— Я тебя вспомнил, — он вздохнул. — Прости, слишком замотался на этой неделе.
Я, несмотря на свои раздумья, едва не улыбнулась. Но улыбка бы значила, что во мне до сих пор остались какие-то чувства к Бреннану. А я не хотела это показывать (тем более, самой себе). Поэтому я ляпнула:
— Прощаю. — И добавила: — А ты кто?
Недоумение на лице Бреннана было таким искренним, что вот смех я сдержать точно не смогла. Вдоволь насмеявшись, поспешила его успокоить:
— Прости. Все нормально, правда. Задумалась.
Мне хотелось показать себя сильной и самоуверенной. Кажется, я показала себя только странной.
Тем не менее, Бреннан кивнул и поинтересовался:
— Как дела?
— Как обычно, — я пожала плечами. Все равно он не знает, в чем заключается это «обычно». — А у тебя?
Опять же, я хотела спросить это таким тоном, будто мне было совсем безразлично. Но прозвучало жалостливо. Надо было сразу притвориться глухой.
— Тоже, — отозвался Бреннан, — хотя, знаешь, на прошлой неделе…
Видимо, он уже был готов поведать мне тысячу и одно невероятное происшествие из жизни, но именно в этот момент родители вспомнили, что нам давно пора идти, и, обнявшись на прощание, решили отправиться дальше, кто куда шел.
Прежде, чем расстояние между нами стало непозволительно большим, Бреннан успел произнести:
— Подожди, Эрика! Я могу написать тебе в «Фейсбуке».
И, как бы мне не хотелось сказать ему, что я с радостью отвечу, я произнесла:
— Я не сижу в «Фейсбуке».
И мгновенно отвернулась, вспыхивая.
Даже мама это заметила.
— Все хорошо? — спросила она. Ну конечно, ничего не было хорошо. Но как бы я это объяснила? «Знаешь, мама, тем летом, когда мы с Бреннаном познакомились, я, кажется, немного в него влюбилась». Но это прозвучало бы очень глупо. И мама решила бы, что я опять страдаю ерундой и сама себе что-то придумываю. Может, и правда придумываю. Та самая наша учительница по литературе говорит, что у меня богатая фантазия. Ну, когда я добавляю в пересказ детали от себя. А я же не виновата в том, что именно так представляю сцены, читая книгу?
— Просто жарко, — отозвалась я.
А мама зачем-то посмотрела вслед ушедшим Джонсонам и кивнула. Но ничего не сказала.
Обои мы в конце концов выбрали. И на это ушло даже не так много времени, как я ожидала. Или я, погруженная в свои мысли, попросту не заметила, как оно пролетело. Обои мне понравились — светло-зеленые, с тонкими силуэтами цветов. Мама, правда, утверждала, что они слишком пафосные. Но, по словам папы, «они сразу бросились ему в глаза», и, когда спросили мое мнение, я сказала, что ничего против этих обоев не имею.
Все равно я за все время проживания в этом доме была в кладовке всего один раз, еще тогда, когда мы только в него заехали. Заглянула, не нашла ничего интересного и успокоилась. Так что мне и сейчас, собственно, без разницы, какие там будут обои. Только если никто вдруг не решит освободить мою комнату, переселив меня в кладовку.
На самом деле, мама с папой любят ссориться. Устают друг от друга, как говорит сама мама. Хотя я и не понимаю, когда они успевают уставать… Все равно надо пресекать их ссоры сразу, пока они не начали набирать обороты. Помнится, года полтора назад, после очередной ссоры, переросшей в скандал, мама с папой еще две недели ужинали по отдельности. А у меня было два ужина, чтобы никого не обижать…
Так вот, закончив с обоями, мы поехали за едой. Тут все шло, как обычно: папа катил большую тележку, а мама нагружала ее продуктами. Я шла следом, чтобы не мешаться. Лишь только возле отдела со сладостями заметила, что очень хотела бы шоколадку, хотя бы маленькую, и мама, вздохнув, положила целых две. И притом с орехами.
Я, конечно, сначала обрадовалась. Но потом даже сомневаться начала. Зачем так много? Или это потому, что я уже давно ничего не просила?..
Пакеты нес тоже папа. По большому в каждой руке. А вот ехали они всегда на заднем сидении, со мной. И за время обратного пути я успела переложить обе шоколадки в карманы куртки. Кажется, никто ничего не заметил. Все равно разбирать пакеты мы будем вдвоем с мамой, и она уж точно не станет отслеживать, куда делись шоколадки…
Вернулись мы в полдень, даже чуть позже.
Поэтому, прежде чем разойтись, успели пообедать. Тем, что осталось со вчерашнего дня — курицей и рисом. Я не слишком люблю ни курицу, ни рис, но тогда съела все, даже не привередничая.
Мне ведь понадобится много сил, чтобы спуститься в канализацию, решила я. И даже учитывая, что дверца не должна быть тяжелой и я смогу ее открыть, еще непонятно было, сколько придется пройти вглубь канализационного коридора. Конечно, у меня с собой будут шоколадки, но шоколадки — это подарок…
После обеда мама ушла на второй этаж, в их с папой комнату. Работать. Или сидеть в соцсетях. Правда, дверь в комнату она оставила приоткрытой (как обычно, впрочем). А моя комната располагалась как раз напротив ее…
А папа, что, впрочем, тоже не было редкостью, остался в гостиной, усевшись на диван с какой-то книгой. Наверное, фантастикой, папа любил фантастику. А у нашей гостиной, к слову, совсем нет дверей, и располагается она рядом с прихожей, без которой я вот никак не могла обойтись. Не через окно же выходить, в самом деле. Я даже куртку не додумалась с собой захватить.
Ситуация складывалась малообнадеживающая.
Но рискнуть стоило.
Конечно, пройти незаметно мимо обоих родителей — та ещё задачка. Но я пыталась осуществить это впервые в своей жизни (вот, до чего я докатилась). Поэтому и решилась легко.
Для приличия с полчаса подождала. Сидела за столом, рисовала на листочке что-то абстрактное и прислушивалась к тому, что происходит в коридоре. А потом осторожно раскрыла створки шкафа, откопала те самые старые джинсы, из которых давно выросла (как-никак, я шла в канализацию), свитер (в канализации должно быть холоднее, чем на улице, она же под землей). И даже непромокаемые ботинки встретила — они с прошлого года лежали на дне шкафа, этой весной я еще ими не пользовалась.
Скрывая ботинки за спиной, я вышла из комнаты и осторожно прикрыла за собой дверь, как будто до сих пор сижу там. Стараясь не дышать, я пошла к лестнице, не поворачиваясь спиной к маминой двери и следя за щелкой между дверью и стеной.
Тут дверь, как назло, распахнулась полностью, и из-за нее выглянула мама.
Отстраненно посмотрела на меня, наверняка заметив джинсы, и спросила:
— Эрика, ты куда?
— К папе, — ответила я первое, что пришло на ум. Но ведь и правда — к папе. Или, точнее, мимо него.
— И правильно, — мама кивнула. — Пообщайтесь. Совсем не видитесь.
И вновь исчезла.
Повезло, однако же! То есть, конечно, настоящей удачей было бы, если бы мама не появилась, но, учитывая мою степень везучести, тогда мне неплохо так подфартило.
Я спустилась вниз, надеясь, что мне повезет вновь.
Папа тоже меня заметил.
Правда, не сразу, а когда я уже обула найденные ботинки, нацепила любимую шапку и стала натягивать куртку. Он, как и мама, выглянул в коридор, держа в руках книгу, заметил меня и спросил:
— Гулять?
— Гулять, — согласилась я слишком поспешно, ухватившись за придуманную папой версию. Но, опять же, до канализации прогуляться в самом деле пришлось.
— С кем-то или одна?
Я пожала плечами. Как получится…
— Будь осторожна.
— Спасибо.
И папа тоже ушел.
Ладно, это оказалось проще, чем я себе представляла. Можно было даже не красться, а идти открыто. Все равно меня так легко отпускали (потому что занимались своими делами). И это, конечно, было хорошо. Но грустно.
Не помню, когда последний раз гуляла с папой.
Может быть, когда у нас ещё не было этого дома, и мы жили втроем с мамой и бабушкой в маленькой съемной квартирке. Папа приезжал, наверное, раз в месяц, а то и реже, потому что учился в другом городе. И каждый его приезд уж точно был для меня праздником. И для мамы, пожалуй, тоже. Тогда они с папой друг от друга еще не уставали.
Застигнув куртку, я вышла на улицу.
Вдохнула поглубже свежий весенний воздух и улыбнулась.
А по воскресеньям у папы тренировки по автокроссу — я, кажется, это уже упоминала. Возвращается он ещё позже и даже не ужинает.
Да, я люблю папу.
И прекрасно понимаю, что основной доход нашей семьи — это то, что он зарабатывает. И что ему тоже нужен отдых, поэтому он и пропадает на своем автокроссе. И что он старается изо всех сил и иногда даже находит время на то, чтобы попасть на наш школьный концерт, например.
Но все равно все это немного грустно.
Хотя не зря говорят, что человек ко всему привыкает.
Вот и я. Привыкла, что его почти никогда нет.
Мама кивнула, и мы пошли.
Толкучка в магазине в самом деле стояла невообразимая, как будто на каждой из стоящих рядом машин приехало по крайней мере человек пятнадцать. Работали все кассы (а их было около десяти), но возле каждой из них стояла живая людская гусеница. Хотя что удивляться очередям возле касс, если даже к каждому унитазу выстраивалась очередь хотя бы из пяти человек, как будто это был не унитаз, а музейный экспонат.
Сумасшествие, короче говоря.
Я даже не знала, что у нас в городке так много человек. А ведь в строительном супермаркете в тот день собрались наверняка не все.
Мы отправились вперед, к обоям, проходя как раз мимо тех самых унитазов, и я даже засмотрелась на один, нежно-василькового цвета — он и в самом деле был красивый. После я бросила несколько долгих взглядов на кран в форме дельфина. И на ряд банок с красками — мне понравилась составленная ими цветовая симфония.
Однако, когда до рядов с обоями осталось совсем ничего, я начала сомневаться в том, действительно ли не мог один магазин вместить всех жителей нашего города.
Потому что как раз-таки от обоев шла в нашем направлении семья из двух человек. Оба без шапок, зато с медными кудрявыми волосами. Мама и сын. Заметно выросший за то время, что мы не виделись, сын. А прошел почти год. То есть год за вычетом трех месяцев. Я-то с тех времен, быть может, только дюйм в росте и прибавила (и то хорошо), а он скоро маму нагонит…
Думаю, несложно понять, о ком идет речь.
Да-да. Я совсем не зря вспомнила историю своей первой-последней любви. И вот в этот момент она могла получить продолжение. А мне очень не хотелось, чтобы она продолжалась. Я изо всех сил надеялась, что мама уже издалека начала разглядывать обои и не обратит внимания на проходящих мимо людей. И что у старшей мисс Джонсон, Холли, не такая хорошая память на лица, как у моей мамы. А у моей мамы чудесная память на лица, она помнит едва ли не всех, кого встретила хотя бы раз в жизни.
Радовало только то, что переживать из-за папы не стоило. Он старшую мисс Джонсон не видел, думала я. В то время, когда мама ездила к ней в гости, папа сидел на работе.
Однако же именно папа все испортил.
Да, я невероятно люблю своего папу.
— Холли! — воскликнул он. — Неужели это ты?
У меня даже сердце прихватило.
Мисс Джонсон дала мне целое мгновение веры в то, что рядом есть ещё какая-то другая Холли, пока прищуривалась, смотря в нашем направлении. Но потом она взмахнула руками и воскликнула:
— Робби! О, и ты здесь, Лори! Давно не виделись!
Тогда я понадеялась, что меня они не заметили, и почти уже спряталась за одним из стеллажей с красками, но мама подцепила мою руку, и мы дружной троицей направились издеваться над ни в чем не повинной Эрикой.
Вид у Бреннана был скучающим.
Он озирался вокруг, и даже на приближающихся нас не прощал внимания до тех пор, пока мама не удивилась:
— Бреннан, как ты вырос!
Бреннан посмотрел на мою маму.
Я посмотрела на Бреннана. И не смогла отвести взгляд.
Он был все таким же невероятно красивым. Но, помимо того, детские черты лица становились более мужественными. Ещё немного — станет юношей. Не менее очаровательным.
Бреннан почувствовал мой взгляд.
Посмотрел в мою сторону, чуть прищурился (вдруг это у них семейное?), а потом произнес:
— Привет. Мы знакомы? Кажется, раньше я тебя уже видел.
Все, что я смогла — измученно улыбнуться.
Хотя вообще-то мне хотелось плакать. Разве не ты рассказывал мне, как однажды чуть не утонул в Черном море, Бреннан? И что учительница истории незаслуженно занижает тебе оценки, хотя ты всегда вовремя сдаешь задания (сделанные от нехотя, ну и что)? Разве не ты показывал мне своего огромного кота?
— Это Эрика, — ответил вместо меня папа. — Моя чудесная дочь.
— Да-да, мы знакомы, — Холли покивала. — Лори прошлым летом пару раз приезжала к нам вместе с Эрикой. Тебя, Робби, мы, к слову, тоже ждали…
Бреннан протянул многозначительное: «А-а-а».
А я, мгновенно вспыхнув, отвернулась, сделав вид, что мне совершенно начхать на происходящее. Причем на Бреннана мне начхать три раза.
Быть может, утешала себя я, он тоже плохо запоминает лица, а сейчас ему просто стыдно, вот и молчит. Но в сердце уже возникла уверенность: просто это именно он в самом деле чхать на меня хотел, у него есть та девочка с красными губами, и ещё какая-нибудь, и ещё, и ещё. А тут, видите ли, Эрика в дурацкой шапке. С такой даже разговаривать неохота.
Зато мадам Кавелье совершенно не было разницы, какая у меня шапка, в порядке ли прическа и какого я роста. Она просто хотела помочь, потому что мне было плохо, вот и все.
Тогда во мне окончательно закрепилась уверенность в необходимости все-таки попасть в канализацию. Неважно, какими путями. Просто потому, что все больше просто не может продолжаться так.
Отчего же совсем никого не волновало, что я чувствую?..
По ходу беседы выяснилось, что Холли и мой папа когда-то ходили на занятия в одну и ту же малую медицинскую школу (старшая мисс Джонсон сейчас работает медсестрой), и, более того, именно благодаря Холли и ее знакомству с моим папой мама когда-то подружилась с Моникой. И ещё что-то в таком духе. Взрослые вдоволь обсудили самые важные вопросы. Как успеваемость у детей (мама сказала, что лучше всего я дружу с литературой, но она просто не слышала мои ужасные пересказы), какие планы на лето (Джонсоны собирались лететь на очередное море) и кто что думает по поводу погоды (как по мне, погода стояла чудесная, но меня никто не спрашивал).
Я слушала разговор вполуха, пропуская большие фрагменты. И не потому, что было неинтересно — наоборот, мне всегда любопытно послушать, о чем с таким умным видом говорят взрослые. Но тогда я продумывала план того, как мы вернемся домой, и я направлюсь прямиком в канализацию. Что мне нужно будет туда взять и как незаметнее улизнуть. Додумалась даже выпросить хотя бы небольшую шоколадку. Если у мисс Джонсон есть дети, то они обрадуются и такому подарку. Все дети любят шоколад, и я тоже. Правда, мне редко его покупают — вредно. Жду предположений, куда уходят мои скромные карманные деньги…
Я так увлеклась процессом обдумывания, что даже не почувствовала прикосновение к моему плечу. Оно было слабым, через куртку и вообще… Ток по телу не прошел, как иногда говорят. Я, скорее, уловила, что кому-то что-то от меня надо, увидела движение — и вот, пожалуйста.
Это был Бреннан.
— Я тебя вспомнил, — он вздохнул. — Прости, слишком замотался на этой неделе.
Я, несмотря на свои раздумья, едва не улыбнулась. Но улыбка бы значила, что во мне до сих пор остались какие-то чувства к Бреннану. А я не хотела это показывать (тем более, самой себе). Поэтому я ляпнула:
— Прощаю. — И добавила: — А ты кто?
Недоумение на лице Бреннана было таким искренним, что вот смех я сдержать точно не смогла. Вдоволь насмеявшись, поспешила его успокоить:
— Прости. Все нормально, правда. Задумалась.
Мне хотелось показать себя сильной и самоуверенной. Кажется, я показала себя только странной.
Тем не менее, Бреннан кивнул и поинтересовался:
— Как дела?
— Как обычно, — я пожала плечами. Все равно он не знает, в чем заключается это «обычно». — А у тебя?
Опять же, я хотела спросить это таким тоном, будто мне было совсем безразлично. Но прозвучало жалостливо. Надо было сразу притвориться глухой.
— Тоже, — отозвался Бреннан, — хотя, знаешь, на прошлой неделе…
Видимо, он уже был готов поведать мне тысячу и одно невероятное происшествие из жизни, но именно в этот момент родители вспомнили, что нам давно пора идти, и, обнявшись на прощание, решили отправиться дальше, кто куда шел.
Прежде, чем расстояние между нами стало непозволительно большим, Бреннан успел произнести:
— Подожди, Эрика! Я могу написать тебе в «Фейсбуке».
И, как бы мне не хотелось сказать ему, что я с радостью отвечу, я произнесла:
— Я не сижу в «Фейсбуке».
И мгновенно отвернулась, вспыхивая.
Даже мама это заметила.
— Все хорошо? — спросила она. Ну конечно, ничего не было хорошо. Но как бы я это объяснила? «Знаешь, мама, тем летом, когда мы с Бреннаном познакомились, я, кажется, немного в него влюбилась». Но это прозвучало бы очень глупо. И мама решила бы, что я опять страдаю ерундой и сама себе что-то придумываю. Может, и правда придумываю. Та самая наша учительница по литературе говорит, что у меня богатая фантазия. Ну, когда я добавляю в пересказ детали от себя. А я же не виновата в том, что именно так представляю сцены, читая книгу?
— Просто жарко, — отозвалась я.
А мама зачем-то посмотрела вслед ушедшим Джонсонам и кивнула. Но ничего не сказала.
Обои мы в конце концов выбрали. И на это ушло даже не так много времени, как я ожидала. Или я, погруженная в свои мысли, попросту не заметила, как оно пролетело. Обои мне понравились — светло-зеленые, с тонкими силуэтами цветов. Мама, правда, утверждала, что они слишком пафосные. Но, по словам папы, «они сразу бросились ему в глаза», и, когда спросили мое мнение, я сказала, что ничего против этих обоев не имею.
Все равно я за все время проживания в этом доме была в кладовке всего один раз, еще тогда, когда мы только в него заехали. Заглянула, не нашла ничего интересного и успокоилась. Так что мне и сейчас, собственно, без разницы, какие там будут обои. Только если никто вдруг не решит освободить мою комнату, переселив меня в кладовку.
На самом деле, мама с папой любят ссориться. Устают друг от друга, как говорит сама мама. Хотя я и не понимаю, когда они успевают уставать… Все равно надо пресекать их ссоры сразу, пока они не начали набирать обороты. Помнится, года полтора назад, после очередной ссоры, переросшей в скандал, мама с папой еще две недели ужинали по отдельности. А у меня было два ужина, чтобы никого не обижать…
Так вот, закончив с обоями, мы поехали за едой. Тут все шло, как обычно: папа катил большую тележку, а мама нагружала ее продуктами. Я шла следом, чтобы не мешаться. Лишь только возле отдела со сладостями заметила, что очень хотела бы шоколадку, хотя бы маленькую, и мама, вздохнув, положила целых две. И притом с орехами.
Я, конечно, сначала обрадовалась. Но потом даже сомневаться начала. Зачем так много? Или это потому, что я уже давно ничего не просила?..
Пакеты нес тоже папа. По большому в каждой руке. А вот ехали они всегда на заднем сидении, со мной. И за время обратного пути я успела переложить обе шоколадки в карманы куртки. Кажется, никто ничего не заметил. Все равно разбирать пакеты мы будем вдвоем с мамой, и она уж точно не станет отслеживать, куда делись шоколадки…
Вернулись мы в полдень, даже чуть позже.
Поэтому, прежде чем разойтись, успели пообедать. Тем, что осталось со вчерашнего дня — курицей и рисом. Я не слишком люблю ни курицу, ни рис, но тогда съела все, даже не привередничая.
Мне ведь понадобится много сил, чтобы спуститься в канализацию, решила я. И даже учитывая, что дверца не должна быть тяжелой и я смогу ее открыть, еще непонятно было, сколько придется пройти вглубь канализационного коридора. Конечно, у меня с собой будут шоколадки, но шоколадки — это подарок…
После обеда мама ушла на второй этаж, в их с папой комнату. Работать. Или сидеть в соцсетях. Правда, дверь в комнату она оставила приоткрытой (как обычно, впрочем). А моя комната располагалась как раз напротив ее…
А папа, что, впрочем, тоже не было редкостью, остался в гостиной, усевшись на диван с какой-то книгой. Наверное, фантастикой, папа любил фантастику. А у нашей гостиной, к слову, совсем нет дверей, и располагается она рядом с прихожей, без которой я вот никак не могла обойтись. Не через окно же выходить, в самом деле. Я даже куртку не додумалась с собой захватить.
Ситуация складывалась малообнадеживающая.
Но рискнуть стоило.
Конечно, пройти незаметно мимо обоих родителей — та ещё задачка. Но я пыталась осуществить это впервые в своей жизни (вот, до чего я докатилась). Поэтому и решилась легко.
Для приличия с полчаса подождала. Сидела за столом, рисовала на листочке что-то абстрактное и прислушивалась к тому, что происходит в коридоре. А потом осторожно раскрыла створки шкафа, откопала те самые старые джинсы, из которых давно выросла (как-никак, я шла в канализацию), свитер (в канализации должно быть холоднее, чем на улице, она же под землей). И даже непромокаемые ботинки встретила — они с прошлого года лежали на дне шкафа, этой весной я еще ими не пользовалась.
Скрывая ботинки за спиной, я вышла из комнаты и осторожно прикрыла за собой дверь, как будто до сих пор сижу там. Стараясь не дышать, я пошла к лестнице, не поворачиваясь спиной к маминой двери и следя за щелкой между дверью и стеной.
Тут дверь, как назло, распахнулась полностью, и из-за нее выглянула мама.
Отстраненно посмотрела на меня, наверняка заметив джинсы, и спросила:
— Эрика, ты куда?
— К папе, — ответила я первое, что пришло на ум. Но ведь и правда — к папе. Или, точнее, мимо него.
— И правильно, — мама кивнула. — Пообщайтесь. Совсем не видитесь.
И вновь исчезла.
Повезло, однако же! То есть, конечно, настоящей удачей было бы, если бы мама не появилась, но, учитывая мою степень везучести, тогда мне неплохо так подфартило.
Я спустилась вниз, надеясь, что мне повезет вновь.
Папа тоже меня заметил.
Правда, не сразу, а когда я уже обула найденные ботинки, нацепила любимую шапку и стала натягивать куртку. Он, как и мама, выглянул в коридор, держа в руках книгу, заметил меня и спросил:
— Гулять?
— Гулять, — согласилась я слишком поспешно, ухватившись за придуманную папой версию. Но, опять же, до канализации прогуляться в самом деле пришлось.
— С кем-то или одна?
Я пожала плечами. Как получится…
— Будь осторожна.
— Спасибо.
И папа тоже ушел.
Ладно, это оказалось проще, чем я себе представляла. Можно было даже не красться, а идти открыто. Все равно меня так легко отпускали (потому что занимались своими делами). И это, конечно, было хорошо. Но грустно.
Не помню, когда последний раз гуляла с папой.
Может быть, когда у нас ещё не было этого дома, и мы жили втроем с мамой и бабушкой в маленькой съемной квартирке. Папа приезжал, наверное, раз в месяц, а то и реже, потому что учился в другом городе. И каждый его приезд уж точно был для меня праздником. И для мамы, пожалуй, тоже. Тогда они с папой друг от друга еще не уставали.
Застигнув куртку, я вышла на улицу.
Вдохнула поглубже свежий весенний воздух и улыбнулась.
