Конечно, у меня были сомнения по поводу груза, но ряд признаков, на которые мне посоветовали обращать внимание друзья, указывали, что он совсем не гражданский. Во-первых, разгрузку явно запланировали на ночное время, а, во-вторых, нас не выпускали из каюты и проверяли перед посадкой, ну и плюс были другие признаки, явно указывающие, что груз пытаются обезопасить и скрыть от посторонних глаз. С места, на котором мы сидели, видно было только нос нашего судна, и то не весь, а его верхняя часть. Я дошнуровал свой ботинок и как ни в чём не бывало продолжил сидеть дальше.
- Мы кого-то ждем? – спросил меня озадаченный Абэ.
- Да, дорогих гостей. – спокойно ответил я.
Минут через пятнадцать завыли сирены в порту и в центре города. По улице метнулись несколько человек в дома поблизости. Мы тоже встали и отошли под козырек ближайшего здания так, чтобы не потерять наш корабль из виду. Вскоре издалека начали слышаться звуки мопедов. И на звук по небу полетели разноцветные полосы очередей зенитных установок.
- Вот и гости. – сказал я, продолжая наблюдать за портом, переживая при этом поверили мне мои знакомые на той стороне или нет.
Через десять минут стало ясно, что и поверили, и проверили. Над портом прошел один беспилотник, и через некоторое время прилетел следующий, сделав высокую горку, врезался куда-то в район трюма корабля. С нашего места было видно только вспышку. От ударной волны мы укрылись за домом, у которого стояли. Вокруг звенели стёкла, продолжала выть серена, а всё небо продолжали расчерчивать полосы очередей, испускаемых противовоздушной обороной порта. Через пять минут прилетел ещё один беспилотник, но мы уже двигались в сторону центра, и не наблюдали, куда он попал. Я для себя поставил галочку, что безучастным не остался и как смог помог нашим. Дальше надо было продолжать заниматься нашим выживанием.
Когда мы отошли на два квартала дальше от моря, слева из тени раздался смешливый голос, с неподражаемым одесским говором:
- Шо, русские, ваших рук дело? – уверенно смотря на нас, спрашивал невысокий, чуть сутулый старик еврей, в очках с роговой оправой, с тростью и в старой жилетке из-под костюма-тройки.
- What? – почему-то по-английски спросил Абэ, глядя на меня.
- Вот шо ты вотаешь? Неужто язык русский забыл, хотя ты, может, и не знал, ты ж похоже калмык. – продолжил подтрунивать над нами старик.
- С чего вы решили, что мы русские? – спросил я, натянуто улыбаясь, чувствуя, что начинаю немного напрягаться от нелепости ситуации. Неужели мы так позорно спалились?
- Ну калмык-то ладно ещё, но у вас, молодой человек, лицо рязанской выделки. Это же видно даже невооружённым глазом, – добавил старик, протирая снятые очки и с прищуром глядя на нас.
- А если и из Рязани, неужто пойдешь докладывать? – решил я намеренно обострить ситуацию.
- Ага, конечно! Я пойду в полицию. У меня же там кабинет, герб с жёлтой вилкой и секретарша Маня. Если бы я ходил докладывать, жил бы уже на Французском бульваре, а не стоял и слова с вами тут разговаривал. – с обидой, чуть приглушенно выдал он.
- Не обижайся, дед, а нет ли у тебя знакомых, кто комнату на пару ночей сдаст, да накормит странников, пусть даже и русских? – решил я сбавить градус накала.
- Дед? Если я тебе дед, то где мои цветы, конфеты и почтение? А раз нет ничего – я тебе пока что безымянный прохожий, с большим жизненным опытом. Чем платить-то будете?
- Такие принимаете? – спросил я, показывая сотню евро.
- Евро? Ой, ребёнок, мы принимаем румынские леи, немецкие марки и царские червонцы. Примем и твоё евро. Идите за мной, – развернулся и поковылял в переулок, перед которым стоял. Мы двинулись за ним.
Пройдя лабиринт лестниц, узких проходов между домами и неожиданно войдя в подъезд без двери, с длинной металлической лестницей, уходящей вверх на второй этаж, дед начал уверенно по ней подниматься. На этаже светила одинокая тусклая лампочка, ещё, наверное, с советских времен. Он повернулся к единственной двери на этаже и начал её открывать. Старая, красно-коричневая, деревянная дверь, с глухим скрипом открылась, дед отодвинул занавеску и позвал нас войти. Квартира представляла собой всю историю Советского Союза. Буквально всё здесь напоминало мне квартиру бабушки, когда мне было десять лет: и вешалка в прихожей, ковер на стене и коричневое трюмо в комнате напротив, на кухню вход прикрыт шторками, сделанными из бамбуковых палочек, нанизанных на леску. И ещё множество вещей вокруг из другой эпохи. Судя по тому, как дед повесил трость на вешалку и, скинув туфли, одел тапочки, квартира была его.
- Заходите, ребятки, комната у меня для вас найдется. – подтвердил мои мысли старик.
- Заходите-заходите, не стесняйтесь! Я – ваш скромный хозяин, Нюма. Нюма Цукерман. Фамилия, конечно, не Ротшильд, но в нашем доме кое-что значит. А вы под какими именами будете проживать?
- Артём и Аслан, – представил я нас.
- Ну, что ж, проходите, располагайтесь, Артём и Аслан, в комнате справа, а я пока ужин нам организую и вина домашнего, чтобы не думали, что в Одессе народ негостеприимный и добра не помнит. Есть у меня несколько еретических мыслей о мироустройстве, которые нужно мне обсудить с первыми встречными. Будет неловко, если я буду спорить сам с собой или с соседями.
Мы скинули обувь, и потащили свои рюкзаки в комнату, на которую нам указали. Сняв верхнюю одежду, Абэ поинтересовался:
- Ты ему веришь?
Я даже завис немного. Во-первых, обращение на ты, а, во-вторых, сомнение в моём решении. Это уже не просто звоночек, это колокол, звонящий по мне. Абэ наверняка понял, что я не тот, за кого себя выдаю. Но, взяв себя в руки, я ответил:
- Да! Мне кажется, я знаю породу таких людей. – при этом постарался излучать спокойствие и уверенность. Хотя, конечно, сомнения одолевали и меня. Вот сейчас подмешает что-нибудь в вино, и спокойно приведёт полицию, или кто тут у них за шпионами гоняется.
Когда мы пришли на кухню, на газовой плите уже что-то стояло на огне и варилось, а на столе стояла открытая бутылка креплёного вина, большие рюмки без ножек, немного сыра и колбасы в нарезке. Похоже, деду Нюме действительно было, что нам сказать. Начал он с отповеди:
- Ребятки, вы дядю Нюму обидели! А ведь я вам, можно сказать, жизнь и здоровье спас. Буквально за следующим поворотом – пост айдара17, где вас бы и прихватили. Форма у вас новая, шляетесь во время воздушной тревоги – местные и военные так не делают. В лучшем случае, покалечили бы вас понапрасну. И вот, что я вам скажу, – продолжил он, с одесской растяжкой разливая вино по рюмкам, – что бы вы ни сделали или собираетесь сделать, это не Нюмино дело, не мне вас судить. В наше время вы теперь, как евреи – изгои во всем мире, ровно как мой народ в прошлые века, только теперь не мне, а вам надо доказывать всему миру право на существование. А мы... Мы теперь страна манкуртов... – тоскливо пробормотал он, качая головой.
- Кто? – теперь по-русски спросил Абэ.
- Вот те раз! – возмутился Нюма, вскидывая руки. – Какой же ты казах, если Чингиза Айтматова не читал? Его же у вас в школе преподают! Манкуртов, милок, на свет достал именно он. Может, придумал, а может, в каких-то легендах киргизских услышал, но вот миру подарил их именно он. Манкуртами звались пленники, которых подвергали изощренной пытке: тщательно обривали голову, надевали на неё кусок свежесодранной шкуры с шеи верблюда, а затем отводили в пустыню и привязывали так, чтобы человек не мог снять с себя «верблюжью шапку». Долгое время – кто-то день, кто-то больше – находились они под палящим солнцем, испытывая муки от жажды и сдавливающей голову высыхающей шкуры, под которой собственные волосы начинали расти внутрь кожи, причиняя дополнительные страдания. Многие погибали, но те, что выживали, забывали всю прежнюю жизнь, все свои корни и становились верными, безотказными рабами, которые выполняли любую работу и без сомнений убивали своих соплеменников или даже родных. Так вот, моя страна теперь – манкурт, а я – волосок, который растет внутрь, потому как наружу не дают. И хозяин наш сделал это с нами специально, чтобы мы воевали с Россией-матушкой. Да-да, я еврей, живу в русском городе Одессе и считаю Россию матушкой, – сказал дед Нюма и, не дожидаясь тоста, залпом выпил рюмку вина. – Мой отец, – продолжил он, закусывая кусочком сыра с колбасой, – закончил войну в сорок пятом в Польше, а затем вернулся домой в Одессу и тут гонял шпану, повылезавшую из-под шконок, пока он воевал. Ну вот, как я могу вас сдать? – спросил он и почти со слезами взглянул сначала на Абэ, а потом на меня. Вы, ребятки, русские, я это нутром чую. Делайте свое дело – снимайте с нас эту «верблюжью шапку». Волос, скорее всего, не останется, но вырастут новые – крепкие, русские, украинские, еврейские – главное, наши, помнящие и чтущие мать-родину и предков. А врагом нашим общим займемся вместе позже. Всё! – Дядя Нюма излил душу, да и картошка уже сварилась. – Пора и поесть – закончил он свой рассказ и принялся накрывать на стол.
Поев, мы поблагодарили старика, и пошли к себе спать. Я долго не мог уснуть, прокручивая рассказ старика в голове. Теперь я понимаю, почему мы воюем именно так, мы скальпелем пытаемся срезать эту самую «верблюжью шапку» с сопротивляющегося, сошедшего с ума от боли, младшего брата. Могли бы пристрелить его, чтобы не мучился, но вот уже три года мучаемся, режем себя и его по живому, продолжая свои попытки. Вот такая странная война России с Украиной. И пока моя страна занята войной с манкуртом, я всё никак не могу выпутаться из личных проблем.
«Сложно это всё», – подумал я – «надо решать проблемы маленькими шагами. Начнём с того, что надо оказаться в спокойном месте и понять, что такое есть моя жизнь теперь, а потом уже буду решать, чем она будет дальше.»
Абэ тоже лежал и не мог уснуть, обдумывая последние дни и то, что рассказал старик. Он, конечно, слышал, что народы на материке бывают более жестокие, чем островные, но такого он даже представить себе не мог. У него на родине из людей тоже делали покорных рабов, но не такими изощрёнными пытками, а забирали в раннем детстве из семей и методом «кнута и пряника» добивались полного подчинения хозяину. Да и сам он прямо сейчас начал понимать, что его служение сродни рабству. Всю его жизнь до сих пор все решения за него принимал хозяин, лишь последнее время, в связи с неполной дееспособностью Акихиро, ему приходилось принимать какие-то решения по ситуации самостоятельно. Но до сих пор он никогда не задумывался: «А что дальше?» Сейчас эта мысль сидела занозой в его мозгу. Он уже начал привыкать к осознанию, что Акихиро нет и его место занял кто-то другой, но вот принимать решение, что делать ему, верному самураю, оставшемуся без хозяина, Абэ до сих пор избегал. Тот, кто занял место хозяина, не был его господином, но в то же время не вызвал у него отторжения. Всё чаще этот человек своими неожиданными действиями или решениями вызывал в самурае удивление, а порой даже уважение. Его действия часто противоречили всему тому, к чему привык Абэ, но если бы самурай был свободен в решениях, он, возможно, поступал бы точно так же. Даже Акихиро не позволял себе такой свободы. И вот сейчас Абэ понял, что долгие годы, не осознавая этого, тихо мечтал, что когда-нибудь он сам будет решать, что делать и куда идти дальше.
Вот, похоже, именно этот человек, который сейчас лежит и делает вид, что спит, является носителем того, о чём многие годы мечтал самурай, этот человек прямо излучает вокруг себя свободу воли. И это при том, что ему даже приходится сдерживать себя, чтобы не выдать того факта, что он не Акихиро. У него есть чему поучиться, – решил Абэ, – ради этого не стоит торопиться выводить его на чистую воду.
Поднял нас дед рано. Я проснулся от того, что он тряс меня за плечо и приговаривал:
- Артём, вставай, и Аслана поднимай, айдаровцы вас ищут, – бормотал он, уже начиная прибираться в комнате. – Ходят по домам и выспрашивают о новых людях, ищут телефоны. Откуда-то они знают, что на порт наводили из нашего района. Скажите куда вам надо, мой племянник вас отвезёт. Машина уже ждет в паре кварталов отсюда. Собирайтесь, я вас выведу.
Мы быстро собрались и перед выходом я попытался отдать деньги старику, тот остановил мою руку с деньгами и сказал:
- Не надо денег, возьмите и сохраните вот это, – и достал из-за пазухи сверток из красного бархата – это всё, что осталось от моего отца, эти гады даже на кладбище могил не оставили со звездами, закатали все бульдозерами. – почти прошептал он со слезами на глазах.
- Хорошо, дядя Нюма, – сказал я, и протягивая пять сотен евро, продолжил – а деньги всё-таки возьмите, возможно, поможет в беседе с айдаровцами.
Старик, кивнув, понуро взял деньги, и спрятал их в карман старых брюк. После этого встрепенулся и начал нас мягко выталкивать из квартиры. Когда он закрывал дверь, я обратил внимание, что трость он даже не попытался взять. Но, несмотря на это, он резво обошел нас, махнул, мол двигайте за мной и, спустившись на первый этаж, вышел не на улицу, а завернул под лестницу. Там открыл неприметную дверцу и нырнул в неё первым, мы вошли туда же, Абэ закрыл дверь за нами и мы двинулись дальше. Пройдя по извилистым коридорам подвалов где-то около километра, мы вынырнули в дверь, встроенную в боковую часть арки какого-то дома. Прямо рядом стоял старый жёлтый от разводов ржавчины фургон фольксваген. Увидев нас, парень, сидевший за рулём, сразу завёл машину. Мы нырнули в открытую боковую дверь, а дед Нюма, перекрестив нас, пожелал удачи. После этого закрыл дверь и похлопал по корпусу машины. Парень, которому я сунул бумажку с адресом, не дожидаясь, выехал из-под арки.
В дороге я развернул переданный стариком сверток. В нём лежал орден Красной Звезды, медаль за отвагу, медаль за взятие Варшавы, наградные книжки и старая фотокарточка, с которой на меня смотрел моложавый, но совсем седой капитан артиллерист. Сзади на фотокарточке карандашом была написана дата, 25 июня 1945 года. Это был отец деда Нюмы – Марк Цукерман.
Доехали мы за двадцать минут. Парень нас высадил и сразу умчал по улице дальше, ни секунды не задерживаясь. А мы со своими рюкзаками остались стоять напротив пропускного пункта, по адресу Пироговская, 6. По предоставленным нами предписаниям, нас направили к какому-то англичанину, который долго изучал наши документы, с сомнением посматривая на нас. Видно было, что он ни капли не верит ни нам, ни нашим документам, но что-то не давало ему взяться за нас всерьёз. После недолгих раздумий он всё-таки пропустил нас, и одобрил выдачу проездных документов.
Уже через полчаса мы двигались в сторону ж/д вокзала, чтобы отправиться дальше по запланированному маршруту.
Джеймс Вейн сидел в выделенном специально для него кабинете и сокрушался на свою судьбу. Он считал, что уже давно должен был находиться в Англии, и если не получать положенные ему почести и награды, то хотя бы отдыхать в заслуженном отпуске. Ведь именно под его командованием была поражена подстанция в Москве. Но судьба посмеялась над ним. Оказалось, своим «удачным» ударом он повредил подстанцию, которая принадлежит какому-то русскому, который уже давно живет в Лондоне и плотно сотрудничает с МИ-618.
- Мы кого-то ждем? – спросил меня озадаченный Абэ.
- Да, дорогих гостей. – спокойно ответил я.
Минут через пятнадцать завыли сирены в порту и в центре города. По улице метнулись несколько человек в дома поблизости. Мы тоже встали и отошли под козырек ближайшего здания так, чтобы не потерять наш корабль из виду. Вскоре издалека начали слышаться звуки мопедов. И на звук по небу полетели разноцветные полосы очередей зенитных установок.
- Вот и гости. – сказал я, продолжая наблюдать за портом, переживая при этом поверили мне мои знакомые на той стороне или нет.
Через десять минут стало ясно, что и поверили, и проверили. Над портом прошел один беспилотник, и через некоторое время прилетел следующий, сделав высокую горку, врезался куда-то в район трюма корабля. С нашего места было видно только вспышку. От ударной волны мы укрылись за домом, у которого стояли. Вокруг звенели стёкла, продолжала выть серена, а всё небо продолжали расчерчивать полосы очередей, испускаемых противовоздушной обороной порта. Через пять минут прилетел ещё один беспилотник, но мы уже двигались в сторону центра, и не наблюдали, куда он попал. Я для себя поставил галочку, что безучастным не остался и как смог помог нашим. Дальше надо было продолжать заниматься нашим выживанием.
Когда мы отошли на два квартала дальше от моря, слева из тени раздался смешливый голос, с неподражаемым одесским говором:
- Шо, русские, ваших рук дело? – уверенно смотря на нас, спрашивал невысокий, чуть сутулый старик еврей, в очках с роговой оправой, с тростью и в старой жилетке из-под костюма-тройки.
- What? – почему-то по-английски спросил Абэ, глядя на меня.
- Вот шо ты вотаешь? Неужто язык русский забыл, хотя ты, может, и не знал, ты ж похоже калмык. – продолжил подтрунивать над нами старик.
- С чего вы решили, что мы русские? – спросил я, натянуто улыбаясь, чувствуя, что начинаю немного напрягаться от нелепости ситуации. Неужели мы так позорно спалились?
- Ну калмык-то ладно ещё, но у вас, молодой человек, лицо рязанской выделки. Это же видно даже невооружённым глазом, – добавил старик, протирая снятые очки и с прищуром глядя на нас.
- А если и из Рязани, неужто пойдешь докладывать? – решил я намеренно обострить ситуацию.
- Ага, конечно! Я пойду в полицию. У меня же там кабинет, герб с жёлтой вилкой и секретарша Маня. Если бы я ходил докладывать, жил бы уже на Французском бульваре, а не стоял и слова с вами тут разговаривал. – с обидой, чуть приглушенно выдал он.
- Не обижайся, дед, а нет ли у тебя знакомых, кто комнату на пару ночей сдаст, да накормит странников, пусть даже и русских? – решил я сбавить градус накала.
- Дед? Если я тебе дед, то где мои цветы, конфеты и почтение? А раз нет ничего – я тебе пока что безымянный прохожий, с большим жизненным опытом. Чем платить-то будете?
- Такие принимаете? – спросил я, показывая сотню евро.
- Евро? Ой, ребёнок, мы принимаем румынские леи, немецкие марки и царские червонцы. Примем и твоё евро. Идите за мной, – развернулся и поковылял в переулок, перед которым стоял. Мы двинулись за ним.
Пройдя лабиринт лестниц, узких проходов между домами и неожиданно войдя в подъезд без двери, с длинной металлической лестницей, уходящей вверх на второй этаж, дед начал уверенно по ней подниматься. На этаже светила одинокая тусклая лампочка, ещё, наверное, с советских времен. Он повернулся к единственной двери на этаже и начал её открывать. Старая, красно-коричневая, деревянная дверь, с глухим скрипом открылась, дед отодвинул занавеску и позвал нас войти. Квартира представляла собой всю историю Советского Союза. Буквально всё здесь напоминало мне квартиру бабушки, когда мне было десять лет: и вешалка в прихожей, ковер на стене и коричневое трюмо в комнате напротив, на кухню вход прикрыт шторками, сделанными из бамбуковых палочек, нанизанных на леску. И ещё множество вещей вокруг из другой эпохи. Судя по тому, как дед повесил трость на вешалку и, скинув туфли, одел тапочки, квартира была его.
- Заходите, ребятки, комната у меня для вас найдется. – подтвердил мои мысли старик.
- Заходите-заходите, не стесняйтесь! Я – ваш скромный хозяин, Нюма. Нюма Цукерман. Фамилия, конечно, не Ротшильд, но в нашем доме кое-что значит. А вы под какими именами будете проживать?
- Артём и Аслан, – представил я нас.
- Ну, что ж, проходите, располагайтесь, Артём и Аслан, в комнате справа, а я пока ужин нам организую и вина домашнего, чтобы не думали, что в Одессе народ негостеприимный и добра не помнит. Есть у меня несколько еретических мыслей о мироустройстве, которые нужно мне обсудить с первыми встречными. Будет неловко, если я буду спорить сам с собой или с соседями.
Мы скинули обувь, и потащили свои рюкзаки в комнату, на которую нам указали. Сняв верхнюю одежду, Абэ поинтересовался:
- Ты ему веришь?
Я даже завис немного. Во-первых, обращение на ты, а, во-вторых, сомнение в моём решении. Это уже не просто звоночек, это колокол, звонящий по мне. Абэ наверняка понял, что я не тот, за кого себя выдаю. Но, взяв себя в руки, я ответил:
- Да! Мне кажется, я знаю породу таких людей. – при этом постарался излучать спокойствие и уверенность. Хотя, конечно, сомнения одолевали и меня. Вот сейчас подмешает что-нибудь в вино, и спокойно приведёт полицию, или кто тут у них за шпионами гоняется.
Когда мы пришли на кухню, на газовой плите уже что-то стояло на огне и варилось, а на столе стояла открытая бутылка креплёного вина, большие рюмки без ножек, немного сыра и колбасы в нарезке. Похоже, деду Нюме действительно было, что нам сказать. Начал он с отповеди:
- Ребятки, вы дядю Нюму обидели! А ведь я вам, можно сказать, жизнь и здоровье спас. Буквально за следующим поворотом – пост айдара17, где вас бы и прихватили. Форма у вас новая, шляетесь во время воздушной тревоги – местные и военные так не делают. В лучшем случае, покалечили бы вас понапрасну. И вот, что я вам скажу, – продолжил он, с одесской растяжкой разливая вино по рюмкам, – что бы вы ни сделали или собираетесь сделать, это не Нюмино дело, не мне вас судить. В наше время вы теперь, как евреи – изгои во всем мире, ровно как мой народ в прошлые века, только теперь не мне, а вам надо доказывать всему миру право на существование. А мы... Мы теперь страна манкуртов... – тоскливо пробормотал он, качая головой.
- Кто? – теперь по-русски спросил Абэ.
- Вот те раз! – возмутился Нюма, вскидывая руки. – Какой же ты казах, если Чингиза Айтматова не читал? Его же у вас в школе преподают! Манкуртов, милок, на свет достал именно он. Может, придумал, а может, в каких-то легендах киргизских услышал, но вот миру подарил их именно он. Манкуртами звались пленники, которых подвергали изощренной пытке: тщательно обривали голову, надевали на неё кусок свежесодранной шкуры с шеи верблюда, а затем отводили в пустыню и привязывали так, чтобы человек не мог снять с себя «верблюжью шапку». Долгое время – кто-то день, кто-то больше – находились они под палящим солнцем, испытывая муки от жажды и сдавливающей голову высыхающей шкуры, под которой собственные волосы начинали расти внутрь кожи, причиняя дополнительные страдания. Многие погибали, но те, что выживали, забывали всю прежнюю жизнь, все свои корни и становились верными, безотказными рабами, которые выполняли любую работу и без сомнений убивали своих соплеменников или даже родных. Так вот, моя страна теперь – манкурт, а я – волосок, который растет внутрь, потому как наружу не дают. И хозяин наш сделал это с нами специально, чтобы мы воевали с Россией-матушкой. Да-да, я еврей, живу в русском городе Одессе и считаю Россию матушкой, – сказал дед Нюма и, не дожидаясь тоста, залпом выпил рюмку вина. – Мой отец, – продолжил он, закусывая кусочком сыра с колбасой, – закончил войну в сорок пятом в Польше, а затем вернулся домой в Одессу и тут гонял шпану, повылезавшую из-под шконок, пока он воевал. Ну вот, как я могу вас сдать? – спросил он и почти со слезами взглянул сначала на Абэ, а потом на меня. Вы, ребятки, русские, я это нутром чую. Делайте свое дело – снимайте с нас эту «верблюжью шапку». Волос, скорее всего, не останется, но вырастут новые – крепкие, русские, украинские, еврейские – главное, наши, помнящие и чтущие мать-родину и предков. А врагом нашим общим займемся вместе позже. Всё! – Дядя Нюма излил душу, да и картошка уже сварилась. – Пора и поесть – закончил он свой рассказ и принялся накрывать на стол.
Поев, мы поблагодарили старика, и пошли к себе спать. Я долго не мог уснуть, прокручивая рассказ старика в голове. Теперь я понимаю, почему мы воюем именно так, мы скальпелем пытаемся срезать эту самую «верблюжью шапку» с сопротивляющегося, сошедшего с ума от боли, младшего брата. Могли бы пристрелить его, чтобы не мучился, но вот уже три года мучаемся, режем себя и его по живому, продолжая свои попытки. Вот такая странная война России с Украиной. И пока моя страна занята войной с манкуртом, я всё никак не могу выпутаться из личных проблем.
«Сложно это всё», – подумал я – «надо решать проблемы маленькими шагами. Начнём с того, что надо оказаться в спокойном месте и понять, что такое есть моя жизнь теперь, а потом уже буду решать, чем она будет дальше.»
***
Абэ тоже лежал и не мог уснуть, обдумывая последние дни и то, что рассказал старик. Он, конечно, слышал, что народы на материке бывают более жестокие, чем островные, но такого он даже представить себе не мог. У него на родине из людей тоже делали покорных рабов, но не такими изощрёнными пытками, а забирали в раннем детстве из семей и методом «кнута и пряника» добивались полного подчинения хозяину. Да и сам он прямо сейчас начал понимать, что его служение сродни рабству. Всю его жизнь до сих пор все решения за него принимал хозяин, лишь последнее время, в связи с неполной дееспособностью Акихиро, ему приходилось принимать какие-то решения по ситуации самостоятельно. Но до сих пор он никогда не задумывался: «А что дальше?» Сейчас эта мысль сидела занозой в его мозгу. Он уже начал привыкать к осознанию, что Акихиро нет и его место занял кто-то другой, но вот принимать решение, что делать ему, верному самураю, оставшемуся без хозяина, Абэ до сих пор избегал. Тот, кто занял место хозяина, не был его господином, но в то же время не вызвал у него отторжения. Всё чаще этот человек своими неожиданными действиями или решениями вызывал в самурае удивление, а порой даже уважение. Его действия часто противоречили всему тому, к чему привык Абэ, но если бы самурай был свободен в решениях, он, возможно, поступал бы точно так же. Даже Акихиро не позволял себе такой свободы. И вот сейчас Абэ понял, что долгие годы, не осознавая этого, тихо мечтал, что когда-нибудь он сам будет решать, что делать и куда идти дальше.
Вот, похоже, именно этот человек, который сейчас лежит и делает вид, что спит, является носителем того, о чём многие годы мечтал самурай, этот человек прямо излучает вокруг себя свободу воли. И это при том, что ему даже приходится сдерживать себя, чтобы не выдать того факта, что он не Акихиро. У него есть чему поучиться, – решил Абэ, – ради этого не стоит торопиться выводить его на чистую воду.
***
Поднял нас дед рано. Я проснулся от того, что он тряс меня за плечо и приговаривал:
- Артём, вставай, и Аслана поднимай, айдаровцы вас ищут, – бормотал он, уже начиная прибираться в комнате. – Ходят по домам и выспрашивают о новых людях, ищут телефоны. Откуда-то они знают, что на порт наводили из нашего района. Скажите куда вам надо, мой племянник вас отвезёт. Машина уже ждет в паре кварталов отсюда. Собирайтесь, я вас выведу.
Мы быстро собрались и перед выходом я попытался отдать деньги старику, тот остановил мою руку с деньгами и сказал:
- Не надо денег, возьмите и сохраните вот это, – и достал из-за пазухи сверток из красного бархата – это всё, что осталось от моего отца, эти гады даже на кладбище могил не оставили со звездами, закатали все бульдозерами. – почти прошептал он со слезами на глазах.
- Хорошо, дядя Нюма, – сказал я, и протягивая пять сотен евро, продолжил – а деньги всё-таки возьмите, возможно, поможет в беседе с айдаровцами.
Старик, кивнув, понуро взял деньги, и спрятал их в карман старых брюк. После этого встрепенулся и начал нас мягко выталкивать из квартиры. Когда он закрывал дверь, я обратил внимание, что трость он даже не попытался взять. Но, несмотря на это, он резво обошел нас, махнул, мол двигайте за мной и, спустившись на первый этаж, вышел не на улицу, а завернул под лестницу. Там открыл неприметную дверцу и нырнул в неё первым, мы вошли туда же, Абэ закрыл дверь за нами и мы двинулись дальше. Пройдя по извилистым коридорам подвалов где-то около километра, мы вынырнули в дверь, встроенную в боковую часть арки какого-то дома. Прямо рядом стоял старый жёлтый от разводов ржавчины фургон фольксваген. Увидев нас, парень, сидевший за рулём, сразу завёл машину. Мы нырнули в открытую боковую дверь, а дед Нюма, перекрестив нас, пожелал удачи. После этого закрыл дверь и похлопал по корпусу машины. Парень, которому я сунул бумажку с адресом, не дожидаясь, выехал из-под арки.
В дороге я развернул переданный стариком сверток. В нём лежал орден Красной Звезды, медаль за отвагу, медаль за взятие Варшавы, наградные книжки и старая фотокарточка, с которой на меня смотрел моложавый, но совсем седой капитан артиллерист. Сзади на фотокарточке карандашом была написана дата, 25 июня 1945 года. Это был отец деда Нюмы – Марк Цукерман.
Доехали мы за двадцать минут. Парень нас высадил и сразу умчал по улице дальше, ни секунды не задерживаясь. А мы со своими рюкзаками остались стоять напротив пропускного пункта, по адресу Пироговская, 6. По предоставленным нами предписаниям, нас направили к какому-то англичанину, который долго изучал наши документы, с сомнением посматривая на нас. Видно было, что он ни капли не верит ни нам, ни нашим документам, но что-то не давало ему взяться за нас всерьёз. После недолгих раздумий он всё-таки пропустил нас, и одобрил выдачу проездных документов.
Уже через полчаса мы двигались в сторону ж/д вокзала, чтобы отправиться дальше по запланированному маршруту.
***
Джеймс Вейн сидел в выделенном специально для него кабинете и сокрушался на свою судьбу. Он считал, что уже давно должен был находиться в Англии, и если не получать положенные ему почести и награды, то хотя бы отдыхать в заслуженном отпуске. Ведь именно под его командованием была поражена подстанция в Москве. Но судьба посмеялась над ним. Оказалось, своим «удачным» ударом он повредил подстанцию, которая принадлежит какому-то русскому, который уже давно живет в Лондоне и плотно сотрудничает с МИ-618.
