Душа есть у всех и в ней много напичкано разного, и даже если ты видишь тёмную сторону человека — это не значит, что он состоит из одной тьмы.
Её звали Аконита.
Имя было старое, нечеловеческое, данное не матерью, а кем-то другим — тем, кто видел её насквозь, кто знал, что она не такая, как все, ещё до того, как она сама это поняла. Аконита — ядовитый цветок, красивый, как все ядовитые вещи. Лепестки синие, почти чёрные на концах, а в середине — белые, чистые, как ложь. Так и она: снаружи — красота, внутри — смерть.
Множество столетий назад на костре сожгли ведьму по имени Аконита.
Не так, как сжигают в книгах — быстро, благородно, с последним словом на устах и слезой на щеке. Нет. Её жгли долго. Сначала ноги. Кожа на лодыжках пошла пузырями, лопнула, и из-под неё открылось розовое, потом красное, потом чёрное. Потом бёдра. Жир плавился и стекал, как воск со свечи, шипя на углях. Потом всё остальное. Крестьяне стояли кругом и смотрели, как волдыри лопаются на коже, как мясо сходит с костей, как глаза кипят в черепе — мутнеют, белеют, лопаются. Кто-то из них молился. Кто-то плевал в огонь. Маленький мальчик на руках у матери смеялся и тыкал пальцем в сторону ведьмы, потому что ему нравилось, как она дёргается.
Она дёргалась, потому что мышцы сокращались от жара. Это не был танец боли, как потом будут рассказывать. Это была физиология. Тело умирало по частям, и каждая часть умирала по-своему. Пальцы скрючивались первыми — сухожилия стягивались, как бечёвка на сохнущем белье. Потом — шея. Голова запрокинулась, обнажив горло, и из обугленного рта вырвался звук, который не был ни криком, ни стоном, а чем-то третьим, чему нет названия в человеческом языке. Звук, который издаёт живое существо, когда понимает, что каждый следующий вдох будет хуже предыдущего, и что предыдущих вдохов осталось немного.
Аконита чувствовала запах собственной горящей плоти. Он был сладковатый, как жареная свинина, и от этого сознания её едва не свело с ума раньше, чем огонь добрался до мозга.
Перед тем как боль выжрала последние крохи разума, жертва успела произнести заклинание.
Слова были старше языка, на котором молились её палачи. Старше креста, который они сжимали в грязных руках. Старше самого огня, который пожирал её плоть. Она выплювала их вместе с кровью и куском обугленного языка, и каждое слово стоило ей боли, которую невозможно описать, потому что язык уже горел, а говорить нужно было языком, и она говорила, и каждое слово было как ещё один костёр внутри первого.
После смерти душа не ушла на небеса — не положено, не заслужено, не отпущено. Она превратилась в вечно блуждающую сущность, чёрную, невесомую, как пепел с того самого костра. Сущность, которая могла поселиться в любое тело, какое пожелает, и таким же путём выйти из него.
Двум душам не место в одной оболочке. Сильнейшая выталкивала слабую — как воду из лёгких выдавливает воздух. Вытолкнутая душа не уходила ни в рай, ни в ад — она просто гасла, как свеча, на которую наступили сапогом. Оболочка, оставшаяся без души, погибала в течение минуты. Сердце останавливалось, словно забыв, зачем ему биться.
Бродя из тела в тело своих обидчиков, Аконита изощрённо мстила. Не просто убивала — проживала жизнь каждого из них до последнего мерзкого дня. Вселялась в жену того, кто подбросил хворост, и травила его ужин — медленно, чтобы он чувствовал, как внутренности превращаются в жёлтую жижу. Вселялась в дочь того, кто вязал ей ноги, и резала себе вены на её глазах — но не глубоко, не до смерти, а так, чтобы она смотрела, как кровь течёт и не может остановиться, и понимала, что это её дочь, и что она умирает, и что она ничего не может сделать. Вселялась в сына того, кто нёс факел, и душила его во сне его же руками — чтобы он проснулся в последний момент и понял, что это его руки на его горле, и что он убивает сам себя, и что это правильно.
Она знала, как причинять боль лучше, чем кто-либо из живущих. Пятьсот лет практики делают из кого угодно мастера. Она стала виртуозом страдания: знала, где ударить, чтобы было больно, но не смертельно; знала, что сказать, чтобы слово вошло, как нож, и осталось гнить внутри; знала, как заставить человека молить о смерти, а потом не дать ему этой смерти, потому что смерть — это милосердие, а милосердия она не знала.
Но когда те, кто сжёг её, были мертвы — все до единого, до последнего потомка до третьего колена, она вырезала их всех, как чуму, она выскребла саму память об их роде с лица земли, — Аконита осознала свою ошибку. Она не смогла уйти. Месть закончилась, а проклятие — нет. Она прокляла сама себя, и проклятие было крепче любой мести, потому что его корни росли внутрь, в неё саму. Оно было как тот огонь — только теперь костёр горел не снаружи, а внутри, и не было ни воды, ни рук, ни смерти, чтобы его погасить.
Неупокоенная душа блуждала из тела в тело множество столетий, оставаясь безнаказанной за свои деяния и совершенно не чувствуя жалости к убитым. Старик, ребёнок, многодетная женщина, кормилец семьи — ей было всё равно. Они никто. Все, кто был ей дорог, погибли от рук крестьян, что сожгли по итогу и её. Значит, и чужие дорогие — ничто. Значит, чужая боль — ничто.
Первое столетие она помнила всё. Каждое лицо, каждый крик, каждый запах горелой кожи. Второе столетие лица начали расплываться — как фотографии, которые слишком долго держали на солнце. Третье — она перестала различать, кто был первым, а кто последним. Четвёртое — имена начали стираться.
Пятое столетие — она забыла собственное имя.
Аконита. А-ко-ни-та. Четыре слога, как четыре лепестка ядовитого цветка, который был ей дан вместо колыбели, вместо матери, вместо жизни. Она помнила, что имя было. Помнила, что оно было красивое и что оно было её. Но не помнила, какое. Оно ушло, как уходит вода в песок: не испаряется, не исчезает, а просто проваливается туда, откуда его не достать.
Сотни тел, сотни чужих жизней, сотни чужих имён — Мария, Анна, Катарина, Джейн, Элен, Ивонн, имена на десятках языков, многие из которых уже не существуют, — набились в неё, как тряпьё в шкаф, и затёрли её собственное, как монету, которую слишком долго носили в кармане. Она стала собирать имена, как другие собирают одежды: надевала новое, сбрасывала старое, не помня, какое было первым, какое — последним, какое — настоящее.
Иногда, в тишине чужого тела, посреди чужой ночи, она просыпалась и пыталась вспомнить. Лежала в темноте, слушала чужое сердце, и шевелила губами, перебирая звуки: «А... ко... ни...» — и звуки рассыпались, как пепел, потому что за ними ничего не было. Пустота. Тот же выгоревший дом: стены стоят, а внутри — чёрный пепел да запах гари. Даже имя сгорело. Даже имя.
В этой тёмной материи не было ничего. Она была пустая, как выгоревший изнутри дом. Только лишь находясь в теле она могла ощутить нечто похожее на эмоции. Удовольствие от секса. Боль, которая была ей вечной спутницей при жизни и стала вечной спутницей после смерти. Иногда — голод. Иногда — тоска, тонкая, как нитка, которая тянулась откуда-то из глубины и обрывалась, не доходя до конца. Но всё это было чужое, украденное, надетое на себя, как чужое платье. И даже это чужое платье со временем перестало грести — тела изнашивались, чувства тускнели, и каждое новое тело радовало всё меньше, и каждое убийство приносило всё меньше покоя, пока покой не стал словом, значение которого она тоже забыла.
— Как тебя зовут, красотка? — переведя дыхание и буквально свалившись с пышногрудой блондинки, спросил молодой паренёк лет двадцати. Его голос был сонным и мокрым, как и всё в этой комнате: простыни, воздух, её косметика на подушке.
— Это так важно? — лениво ответила девушка.
— Да, я бы хотел ещё раз встретиться с такой очаровательной особой.
— У меня много имён.
— Скажи все. — с улыбкой продолжил парень.
— Боюсь, ты не запомнишь.
Она не шутила. Она действительно не помнила, какое из них настоящее. В этом теле её звали Карин. В предыдущем — Марта. До этого — что-то славянское, короткое, с мягким знаком на конце, которое она произнесла один раз и бросила, как бросают руку карты, когда все одинаковые. Ни одно не было её. Ни одно не цеплялось. Ни одно не отзывалось внутри так, как должно отзываться имя — дрожью в костях, узнаванием в зеркале.
Девушка встала с кровати. Матовое тело, чуть влажное, длинные ноги, чуть загнутые в коленях — красиво, если не присматриваться. Повернувшись к зеркалу, она оглядела стройную молодую оболочку и направилась в ванную комнату.
В захудалом городишке, название которого она даже не запомнила, было слишком скучно. Деревянные дома с подгнившими крышами, единственный бар, где пахло мочой и дешёвым пивом, и церковь, крест на которой перекосился так, будто даже Богу надоело смотреть на это место. Зря она пришла сюда. Зря вселилась в эту шлюху, которая была полностью прокурена и пропита в свои молодые годы. Куча болезней внутри, а с виду — конфетка. Из тех, что червивы снаружи нет, а внутри — труха.
«Как всегда, ошиблась. В следующий раз надо понаблюдать, не хочу снова оказаться в столь мерзком теле. Оно настолько испорчено, что даже оргазм получить не может. Как будто кто-то вычистил из этого тела всё, что делало его живым, и оставил только мясо и рефлексы.»
Посмотрев последний раз в живые ярко-голубые глаза, ведьма взяла острую бритву с полки.
Одно лёгкое движение — и по шее растекается тягучая боль. Кровь тянется к ключицам, потом капает на кафель, густо, лениво. Хрипы. Парень в комнате что-то спрашивает — она не слышит, да и не хочет. Минута. Ещё минута. Боль пройдёт, она утихнет, как и всегда, оставив после себя горькое послевкусие — привкус железа и чего-то ещё, чему нет названия.
Она стояла под струёй чужой боли и не чувствовала ничего. Ни жалости к девчонке, чьё тело сейчас вытечет на кафель, ни страха, ни радости. Пустота. Та самая, что стала ей второй кожей — вернее, первой, потому что второй кожи у неё не было, были только чужие.
Огонь в голубых глазах потух. Некогда тёплое от мужских ласк тело охладело вмиг и распласталось на кафельном полу замызганного туалета, рядом с унитазом, к которому прилипла жвачка. Кровь натекла в трещину между плитками и заполнила её, как маломерная речка заполняет канаву.
Тёмная материя наконец-то покинула столь противное тело.
Взлетев под потолок, ведьма посмотрела вниз на эту поломанную куклу. Голые ноги, мокрые волосы, бритва в руке, запёкшаяся красная лужица. Красивая, если не знать, что внутри — пустота. Как и она сама. Красивая снаружи — пустая внутри. Только у той, что на полу, хотя бы было имя.
«Грязь, порок, деньги — вот что встречается на пути. Редко, даже очень редко, попадается сильная и чистая душа, от этого даже приятнее занимать её тело, выворачивать наизнанку и бороться за оболочку. Но всегда одно и то же — ведьма сильнее, а они никто. Слабые никчёмные душонки, дрожащие огоньки, которые гаснут от первого же дуновения тьмы.»
Сжавшись в комок, ведьма невидимым тёмным шаром вылетела из этого старого здания. Стены дома были покрыты плесенью, и от неё тоже шёл запах — затхлый, мёртвый, как всё в этом городе. Покинув это забытое Богом и людьми место, тёмная материя продолжала поиски нормального тела. Не опороченного. Чистого.
И где-то на краю сознания, как последний лепесток ядовитого цветка, который не может оторваться от стебля, билась мысль, которую она гнала и не могла загнать: «Как меня зовут? Как меня зовут? Как меня зовут?»
— Доброе утро, мистер Дикинсон. — со стороны рабочего стола секретарши раздался мелодичный и приятный слуху голосок.
Повернув голову и столкнувшись с этими бездонными глазами, мистер Дикинсон замешкался, как мальчишка. На долю секунды. Долю секунды, которую он ненавидел.
— Доброе утро, Сара. Принесите мне список встреч на сегодня и кофе не забудьте. — отчеканил начальник своей подчинённой своим холодным тоном, в который вкладывал всю волю, чтобы голос не дрогнул.
Проходя мимо этой крошечной девушки, мистер Дикинсон в который раз убедился, что эта особа очень хорошо пахнет и привлекает его как женщина. Только вот похоже, она совсем ему не интересна. Похоже. Он повторил это слово про себя дважды, и оба раза не поверил.
Задумавшись, мужчина подошёл к двери своего кабинета и дёрнул ручку. Почти закрыв за собой дверь с той стороны, он остановился.
Его внимание привлекло то, чего тут не должно быть. Это его территория — и никто из демонов не смеет ступать сюда без его ведома. Ни низших, ни высших, ни тех, что ползают между мирами, как мокрицы под камнями. Здесь его власть, его воздух, его правила.
Принюхавшись, до демона высшего ранга дошёл странный запах. Пахло жасмином. Не цветком из клумбы перед офисом — нет. Пахло так, как пахнет жасмин в ночь перед грозой: густо, сладко, с чем-то тёмным и тяжёлым на дне, как мёд, в котором утонула оса. В голове не укладывалось одно — как от потустороннего может отчётливо так пахнуть? Потустороннее обычно пахнет серой, пеплом, холодом. Но не цветами.
Оглядев приёмную и не заметив ничего необычного, он захлопнул дверь.
«Какая красивая оболочка.»
Летая возле миниатюрной брюнетки, ведьма не могла насмотреться на эту безупречную кожу — бледную, тонкую, с едва заметными голубыми жилками на запястьях. Идеально уложенные волосы. Бездонные зелёные глаза, в которых, казалось, плескалась прозрачная вода из родника, которого давно нет на земле. От ауры исходило тепло, а свет души, пробивавшийся изнутри, говорил о том, что она нашла своё долговременное пристанище. Наконец-то.
«Если займу это тело — может быть, задержусь в нём надолго. Может быть, даже...» — она не закончила мысль. Не знала, чем закончить. У неё не было «может быть». У неё было только «сейчас» и «следующее».
— Эй, овца! Распечатай бланки и побыстрее! — к девчонке подошла взрослая женщина лет сорока, с такой противной оболочкой, что ведьма отшатнулась в другой угол приёмной. От этой женщины пахло дешёвыми духами, потом и чем-то кислым — завистью, вероятно. Продолжая наблюдать за происходящим сверху, ведьма мысленно поморщилась.
Девушка вскочила из-за стола, уронив при этом кучу папок на пол. Бумаги разлетелись, как вспугнутые голуби.
— Нелепое создание! Быстрее, говорю! — проскрежетала женщина своими, явно, вставными зубами. Зубы были слишком белые, неестественные, как вставленные в труп.
— Простите, мисс, дайте мне минуту! — пропела девчушка таким приятным голоском, что ведьма на секунду замерла.
«Ммм, какой прелестный голосок. Неужто мне выпала такая удача — давно мне не попадались такие качественные оболочки. Эта не сломается в первый же месяц, как та последняя. Эта продержится.»
— Нет у меня минуты, сейчас начнётся совещание, а документы всё ещё не распечатаны, я же просила тебя вчера это сделать! — продолжила долговязая женщина, которую привели сюда явно не документы, а похоже, что неприязнь. Чистая, незамутнённая, ядовитая неприязнь.
— Сейчас, секунду, мисс Ароу! — девчонка снова пропела своим голоском, затем подбежала к принтеру и быстро стала делать копии документов, которые буквально ей впихнули в руки.
Её звали Аконита.
Имя было старое, нечеловеческое, данное не матерью, а кем-то другим — тем, кто видел её насквозь, кто знал, что она не такая, как все, ещё до того, как она сама это поняла. Аконита — ядовитый цветок, красивый, как все ядовитые вещи. Лепестки синие, почти чёрные на концах, а в середине — белые, чистые, как ложь. Так и она: снаружи — красота, внутри — смерть.
Множество столетий назад на костре сожгли ведьму по имени Аконита.
Не так, как сжигают в книгах — быстро, благородно, с последним словом на устах и слезой на щеке. Нет. Её жгли долго. Сначала ноги. Кожа на лодыжках пошла пузырями, лопнула, и из-под неё открылось розовое, потом красное, потом чёрное. Потом бёдра. Жир плавился и стекал, как воск со свечи, шипя на углях. Потом всё остальное. Крестьяне стояли кругом и смотрели, как волдыри лопаются на коже, как мясо сходит с костей, как глаза кипят в черепе — мутнеют, белеют, лопаются. Кто-то из них молился. Кто-то плевал в огонь. Маленький мальчик на руках у матери смеялся и тыкал пальцем в сторону ведьмы, потому что ему нравилось, как она дёргается.
Она дёргалась, потому что мышцы сокращались от жара. Это не был танец боли, как потом будут рассказывать. Это была физиология. Тело умирало по частям, и каждая часть умирала по-своему. Пальцы скрючивались первыми — сухожилия стягивались, как бечёвка на сохнущем белье. Потом — шея. Голова запрокинулась, обнажив горло, и из обугленного рта вырвался звук, который не был ни криком, ни стоном, а чем-то третьим, чему нет названия в человеческом языке. Звук, который издаёт живое существо, когда понимает, что каждый следующий вдох будет хуже предыдущего, и что предыдущих вдохов осталось немного.
Аконита чувствовала запах собственной горящей плоти. Он был сладковатый, как жареная свинина, и от этого сознания её едва не свело с ума раньше, чем огонь добрался до мозга.
Перед тем как боль выжрала последние крохи разума, жертва успела произнести заклинание.
Слова были старше языка, на котором молились её палачи. Старше креста, который они сжимали в грязных руках. Старше самого огня, который пожирал её плоть. Она выплювала их вместе с кровью и куском обугленного языка, и каждое слово стоило ей боли, которую невозможно описать, потому что язык уже горел, а говорить нужно было языком, и она говорила, и каждое слово было как ещё один костёр внутри первого.
После смерти душа не ушла на небеса — не положено, не заслужено, не отпущено. Она превратилась в вечно блуждающую сущность, чёрную, невесомую, как пепел с того самого костра. Сущность, которая могла поселиться в любое тело, какое пожелает, и таким же путём выйти из него.
Двум душам не место в одной оболочке. Сильнейшая выталкивала слабую — как воду из лёгких выдавливает воздух. Вытолкнутая душа не уходила ни в рай, ни в ад — она просто гасла, как свеча, на которую наступили сапогом. Оболочка, оставшаяся без души, погибала в течение минуты. Сердце останавливалось, словно забыв, зачем ему биться.
Бродя из тела в тело своих обидчиков, Аконита изощрённо мстила. Не просто убивала — проживала жизнь каждого из них до последнего мерзкого дня. Вселялась в жену того, кто подбросил хворост, и травила его ужин — медленно, чтобы он чувствовал, как внутренности превращаются в жёлтую жижу. Вселялась в дочь того, кто вязал ей ноги, и резала себе вены на её глазах — но не глубоко, не до смерти, а так, чтобы она смотрела, как кровь течёт и не может остановиться, и понимала, что это её дочь, и что она умирает, и что она ничего не может сделать. Вселялась в сына того, кто нёс факел, и душила его во сне его же руками — чтобы он проснулся в последний момент и понял, что это его руки на его горле, и что он убивает сам себя, и что это правильно.
Она знала, как причинять боль лучше, чем кто-либо из живущих. Пятьсот лет практики делают из кого угодно мастера. Она стала виртуозом страдания: знала, где ударить, чтобы было больно, но не смертельно; знала, что сказать, чтобы слово вошло, как нож, и осталось гнить внутри; знала, как заставить человека молить о смерти, а потом не дать ему этой смерти, потому что смерть — это милосердие, а милосердия она не знала.
Но когда те, кто сжёг её, были мертвы — все до единого, до последнего потомка до третьего колена, она вырезала их всех, как чуму, она выскребла саму память об их роде с лица земли, — Аконита осознала свою ошибку. Она не смогла уйти. Месть закончилась, а проклятие — нет. Она прокляла сама себя, и проклятие было крепче любой мести, потому что его корни росли внутрь, в неё саму. Оно было как тот огонь — только теперь костёр горел не снаружи, а внутри, и не было ни воды, ни рук, ни смерти, чтобы его погасить.
Неупокоенная душа блуждала из тела в тело множество столетий, оставаясь безнаказанной за свои деяния и совершенно не чувствуя жалости к убитым. Старик, ребёнок, многодетная женщина, кормилец семьи — ей было всё равно. Они никто. Все, кто был ей дорог, погибли от рук крестьян, что сожгли по итогу и её. Значит, и чужие дорогие — ничто. Значит, чужая боль — ничто.
Первое столетие она помнила всё. Каждое лицо, каждый крик, каждый запах горелой кожи. Второе столетие лица начали расплываться — как фотографии, которые слишком долго держали на солнце. Третье — она перестала различать, кто был первым, а кто последним. Четвёртое — имена начали стираться.
Пятое столетие — она забыла собственное имя.
Аконита. А-ко-ни-та. Четыре слога, как четыре лепестка ядовитого цветка, который был ей дан вместо колыбели, вместо матери, вместо жизни. Она помнила, что имя было. Помнила, что оно было красивое и что оно было её. Но не помнила, какое. Оно ушло, как уходит вода в песок: не испаряется, не исчезает, а просто проваливается туда, откуда его не достать.
Сотни тел, сотни чужих жизней, сотни чужих имён — Мария, Анна, Катарина, Джейн, Элен, Ивонн, имена на десятках языков, многие из которых уже не существуют, — набились в неё, как тряпьё в шкаф, и затёрли её собственное, как монету, которую слишком долго носили в кармане. Она стала собирать имена, как другие собирают одежды: надевала новое, сбрасывала старое, не помня, какое было первым, какое — последним, какое — настоящее.
Иногда, в тишине чужого тела, посреди чужой ночи, она просыпалась и пыталась вспомнить. Лежала в темноте, слушала чужое сердце, и шевелила губами, перебирая звуки: «А... ко... ни...» — и звуки рассыпались, как пепел, потому что за ними ничего не было. Пустота. Тот же выгоревший дом: стены стоят, а внутри — чёрный пепел да запах гари. Даже имя сгорело. Даже имя.
В этой тёмной материи не было ничего. Она была пустая, как выгоревший изнутри дом. Только лишь находясь в теле она могла ощутить нечто похожее на эмоции. Удовольствие от секса. Боль, которая была ей вечной спутницей при жизни и стала вечной спутницей после смерти. Иногда — голод. Иногда — тоска, тонкая, как нитка, которая тянулась откуда-то из глубины и обрывалась, не доходя до конца. Но всё это было чужое, украденное, надетое на себя, как чужое платье. И даже это чужое платье со временем перестало грести — тела изнашивались, чувства тускнели, и каждое новое тело радовало всё меньше, и каждое убийство приносило всё меньше покоя, пока покой не стал словом, значение которого она тоже забыла.
— Как тебя зовут, красотка? — переведя дыхание и буквально свалившись с пышногрудой блондинки, спросил молодой паренёк лет двадцати. Его голос был сонным и мокрым, как и всё в этой комнате: простыни, воздух, её косметика на подушке.
— Это так важно? — лениво ответила девушка.
— Да, я бы хотел ещё раз встретиться с такой очаровательной особой.
— У меня много имён.
— Скажи все. — с улыбкой продолжил парень.
— Боюсь, ты не запомнишь.
Она не шутила. Она действительно не помнила, какое из них настоящее. В этом теле её звали Карин. В предыдущем — Марта. До этого — что-то славянское, короткое, с мягким знаком на конце, которое она произнесла один раз и бросила, как бросают руку карты, когда все одинаковые. Ни одно не было её. Ни одно не цеплялось. Ни одно не отзывалось внутри так, как должно отзываться имя — дрожью в костях, узнаванием в зеркале.
Девушка встала с кровати. Матовое тело, чуть влажное, длинные ноги, чуть загнутые в коленях — красиво, если не присматриваться. Повернувшись к зеркалу, она оглядела стройную молодую оболочку и направилась в ванную комнату.
В захудалом городишке, название которого она даже не запомнила, было слишком скучно. Деревянные дома с подгнившими крышами, единственный бар, где пахло мочой и дешёвым пивом, и церковь, крест на которой перекосился так, будто даже Богу надоело смотреть на это место. Зря она пришла сюда. Зря вселилась в эту шлюху, которая была полностью прокурена и пропита в свои молодые годы. Куча болезней внутри, а с виду — конфетка. Из тех, что червивы снаружи нет, а внутри — труха.
«Как всегда, ошиблась. В следующий раз надо понаблюдать, не хочу снова оказаться в столь мерзком теле. Оно настолько испорчено, что даже оргазм получить не может. Как будто кто-то вычистил из этого тела всё, что делало его живым, и оставил только мясо и рефлексы.»
Посмотрев последний раз в живые ярко-голубые глаза, ведьма взяла острую бритву с полки.
Одно лёгкое движение — и по шее растекается тягучая боль. Кровь тянется к ключицам, потом капает на кафель, густо, лениво. Хрипы. Парень в комнате что-то спрашивает — она не слышит, да и не хочет. Минута. Ещё минута. Боль пройдёт, она утихнет, как и всегда, оставив после себя горькое послевкусие — привкус железа и чего-то ещё, чему нет названия.
Она стояла под струёй чужой боли и не чувствовала ничего. Ни жалости к девчонке, чьё тело сейчас вытечет на кафель, ни страха, ни радости. Пустота. Та самая, что стала ей второй кожей — вернее, первой, потому что второй кожи у неё не было, были только чужие.
Огонь в голубых глазах потух. Некогда тёплое от мужских ласк тело охладело вмиг и распласталось на кафельном полу замызганного туалета, рядом с унитазом, к которому прилипла жвачка. Кровь натекла в трещину между плитками и заполнила её, как маломерная речка заполняет канаву.
Тёмная материя наконец-то покинула столь противное тело.
Взлетев под потолок, ведьма посмотрела вниз на эту поломанную куклу. Голые ноги, мокрые волосы, бритва в руке, запёкшаяся красная лужица. Красивая, если не знать, что внутри — пустота. Как и она сама. Красивая снаружи — пустая внутри. Только у той, что на полу, хотя бы было имя.
«Грязь, порок, деньги — вот что встречается на пути. Редко, даже очень редко, попадается сильная и чистая душа, от этого даже приятнее занимать её тело, выворачивать наизнанку и бороться за оболочку. Но всегда одно и то же — ведьма сильнее, а они никто. Слабые никчёмные душонки, дрожащие огоньки, которые гаснут от первого же дуновения тьмы.»
Сжавшись в комок, ведьма невидимым тёмным шаром вылетела из этого старого здания. Стены дома были покрыты плесенью, и от неё тоже шёл запах — затхлый, мёртвый, как всё в этом городе. Покинув это забытое Богом и людьми место, тёмная материя продолжала поиски нормального тела. Не опороченного. Чистого.
И где-то на краю сознания, как последний лепесток ядовитого цветка, который не может оторваться от стебля, билась мысль, которую она гнала и не могла загнать: «Как меня зовут? Как меня зовут? Как меня зовут?»
Глава 1.
— Доброе утро, мистер Дикинсон. — со стороны рабочего стола секретарши раздался мелодичный и приятный слуху голосок.
Повернув голову и столкнувшись с этими бездонными глазами, мистер Дикинсон замешкался, как мальчишка. На долю секунды. Долю секунды, которую он ненавидел.
— Доброе утро, Сара. Принесите мне список встреч на сегодня и кофе не забудьте. — отчеканил начальник своей подчинённой своим холодным тоном, в который вкладывал всю волю, чтобы голос не дрогнул.
Проходя мимо этой крошечной девушки, мистер Дикинсон в который раз убедился, что эта особа очень хорошо пахнет и привлекает его как женщина. Только вот похоже, она совсем ему не интересна. Похоже. Он повторил это слово про себя дважды, и оба раза не поверил.
Задумавшись, мужчина подошёл к двери своего кабинета и дёрнул ручку. Почти закрыв за собой дверь с той стороны, он остановился.
Его внимание привлекло то, чего тут не должно быть. Это его территория — и никто из демонов не смеет ступать сюда без его ведома. Ни низших, ни высших, ни тех, что ползают между мирами, как мокрицы под камнями. Здесь его власть, его воздух, его правила.
Принюхавшись, до демона высшего ранга дошёл странный запах. Пахло жасмином. Не цветком из клумбы перед офисом — нет. Пахло так, как пахнет жасмин в ночь перед грозой: густо, сладко, с чем-то тёмным и тяжёлым на дне, как мёд, в котором утонула оса. В голове не укладывалось одно — как от потустороннего может отчётливо так пахнуть? Потустороннее обычно пахнет серой, пеплом, холодом. Но не цветами.
Оглядев приёмную и не заметив ничего необычного, он захлопнул дверь.
«Какая красивая оболочка.»
Летая возле миниатюрной брюнетки, ведьма не могла насмотреться на эту безупречную кожу — бледную, тонкую, с едва заметными голубыми жилками на запястьях. Идеально уложенные волосы. Бездонные зелёные глаза, в которых, казалось, плескалась прозрачная вода из родника, которого давно нет на земле. От ауры исходило тепло, а свет души, пробивавшийся изнутри, говорил о том, что она нашла своё долговременное пристанище. Наконец-то.
«Если займу это тело — может быть, задержусь в нём надолго. Может быть, даже...» — она не закончила мысль. Не знала, чем закончить. У неё не было «может быть». У неё было только «сейчас» и «следующее».
— Эй, овца! Распечатай бланки и побыстрее! — к девчонке подошла взрослая женщина лет сорока, с такой противной оболочкой, что ведьма отшатнулась в другой угол приёмной. От этой женщины пахло дешёвыми духами, потом и чем-то кислым — завистью, вероятно. Продолжая наблюдать за происходящим сверху, ведьма мысленно поморщилась.
Девушка вскочила из-за стола, уронив при этом кучу папок на пол. Бумаги разлетелись, как вспугнутые голуби.
— Нелепое создание! Быстрее, говорю! — проскрежетала женщина своими, явно, вставными зубами. Зубы были слишком белые, неестественные, как вставленные в труп.
— Простите, мисс, дайте мне минуту! — пропела девчушка таким приятным голоском, что ведьма на секунду замерла.
«Ммм, какой прелестный голосок. Неужто мне выпала такая удача — давно мне не попадались такие качественные оболочки. Эта не сломается в первый же месяц, как та последняя. Эта продержится.»
— Нет у меня минуты, сейчас начнётся совещание, а документы всё ещё не распечатаны, я же просила тебя вчера это сделать! — продолжила долговязая женщина, которую привели сюда явно не документы, а похоже, что неприязнь. Чистая, незамутнённая, ядовитая неприязнь.
— Сейчас, секунду, мисс Ароу! — девчонка снова пропела своим голоском, затем подбежала к принтеру и быстро стала делать копии документов, которые буквально ей впихнули в руки.
