Произнесенное тем же невыносимым холодно-высокомерным тоном оскорбление непременно вызвало бы жгучую ярость в любой другой раз, но сейчас Саруман почувствовал лишь легкий укол раздражения, скорее, приятно живительный, облегчивший сковавшее разум оцепенение.
— Откуда ты можешь знать судьбу Арды, Галадриэль, а тем более решать ее? Может, она изменилась, как ты говоришь, потому что должна была измениться именно так. И я не собираюсь…
— Помогать нам? — невежливо перебила Галадриэль, вновь став слащаво спокойной. — От этого ничего не изменится, а если и станет хуже, то только для тебя. Найдется ли место тебе, Курумо, в заново сотворенном неискаженном мире, неизвестно.
Без приглашения вторгшиеся в сознание не заслуживают прощания по всем правилам вежливости — Саруман постарался поплотнее закрыть разум, собравшись с силами. И почти неприлично быстро направился в давно уже не посещаемый темный закуток лаборатории, куда была задвинута, дабы не попадалась на глаза и не раздражала, его самая провальная попытка «заполучить то, чего тебе не положено». Галадриэль узнала о ней благодаря своему проклятому зеркалу, или просто нанесла удар наугад — неважно, об этой ерунде он подумает как-нибудь потом, если оно еще будет иметь значение.
Поверить в искренность Галадриэль было бы крайне наивно, Владычица сказала лишь малую часть известного ей. В ожиданиях от еще не случившегося ошибаются все, и предсказанное хваленым зеркалом может остаться лишь зыбкой картинкой на поверхности воды.
Больше двух столетий назад он зарекся иметь дело с неудачным творением (а Силмэриэль стоило бы сказать проклятому недозеркалу спасибо), но первому порыву уничтожить не поддался. Хотя сравниться с Зеркалом Владычицы Лотлориэна его изобретению оказалось не суждено, с откровенным пренебрежением она все же поторопилась.
<center>***</center>
Что и кому она докажет, отказываясь от мимолетного, украденного благодаря эликсиру Гэндальфа счастья? Глупо… как же глупо. Ее можно полюбить только так, в бреду одурманенного разума, посчитав чем-то гораздо лучшим и большим, чем она есть. Старый волшебник сделал для нее самый желанный и незаслуженный подарок в жизни… а может, она сошла с ума — вдруг для полукровки это возможно? Или вновь попала в колдовской иллюзорный мир, где все и по-настоящему, и нет?
Сын Дэнетора не мог выучить квенья, и так непостижимо измениться, став воплощением детской мечты, в его глазах никогда прежде не плескалась тьма, ласково обволакивающая душу, как встреченная в счастливом одиночестве на вершине Ортханка безлунная ночь.
Возможно ли вернуться из-за навек разделяющей человеческую жизнь и смерть грани уже не тем, кем ушел? Кем-то иным, еще более недосягаемым для нее.
Она хочет принадлежать ему сейчас, один раз, и потом вспоминать до конца мира… или нет? Силмэриэль резко откинулась назад, хватая ртом воздух, в чрезмерных ощущениях хотелось раствориться, и отчаянно попытаться не утонуть. Вместо отрезвляюще болезненного удара о камень затылок ощутил надежное тепло рук.
Только не лги, что… Ты многих желал, гондорец, и еще будешь желать.
Словно прочитав ее мысли, Боромир отстранился от послушно приоткрывшихся губ — Силмэриэль порывисто вздохнула от уколовшего разочарования — и что-то быстро прошептал на квенья, касаясь губами шеи. Она не поняла совсем ничего из отдавшихся сладко холодящей дрожью вдоль позвоночника слов — уроки отца напрочь вылетели из головы и в ушах все сильнее звенело.
— Да… сделай это со мной, прежде чем уйдешь, — не думая над смыслом сказанного успела прошептать она, пока странно незнакомые губы не накрыли ее рот с доводящей до слез нежностью. Нежданное вторжение в сознание никогда еще не было встречей с частью себя, наполнившей грудь блаженной теплотой слияния.
Боромир не умеет такое… может, ей все кажется от кружащего голову удушья? Неровно бьющееся где-то в горле сердце замерло, не давая дышать. Вдруг она задохнётся и умрет, прежде чем… это неправильно и так досадно.
Сжавший грудь спазм без следа прошел от легкого прикосновения, словно не без помощи магии. Или Боромир просто оторвался от ее губ? Наконец, глубоко вдохнув, Силмэриэль открыла глаза. Пальцы неосознанно перебирали густые черные пряди гондорца, нетерпеливо надавливая на затылок, чтобы плотнее прижать лицом к освобожденной от корсажа груди… Опять магия, и… черные? Они не были такими. От перенапряжения темнеет в глазах… наверное. И от… ей уже не хочется считать, скольких трактирных служанок он ласкал до нее, она согласна стать одной из них.
Земля легко и совсем не страшно ушла из-под ног, набравшее сил солнце ослепило глаза, не позволив вглядеться во вдруг показавшиеся незнакомыми черты. Все случилось слишком быстро, или выпало из сознания — вместо шершавой полуразрушенной стены спину колола жесткая, политая кровью трава, полностью расшнурованное платье не спасало от сводящих с ума прикосновений, упоительных и обидных одновременно. Смущение, страх и нетерпение перемешались в голове, заставляя шептать бессвязные глупости. Много раз представлявшийся в мечтах и кошмарах момент никогда не виделся таким.
То, что темная айну лишится невинности в развалинах бывшей сторожевой башни нуменорцев с одним из их далеких потомков, будет считаться победой Нуменора или наоборот? И ей будет больно?
Он же только что обозвал ее «проклятой ведьмой»… а что скажет потом, когда действие эликсира закончится? Пожалеет о том, что сделал? И прекрасно, пусть жалеет. Она даст ему много… поводов для сожалений.
Без зелья Боромир не был так ласков с ней, и впредь не будет. Человеческое «никогда» заканчивается до смешного быстро, а ее…
— Подожди…
Глупо и смешно бояться боли… или момента, когда он утолит неестественную страсть и все кончится, уже почти сейчас. Если она будет просто лежать, запрокинув голову и беспомощно скользя руками по полускрытым длинными волосами плечам. Ему не должно быть лучше, чем с ней, больше ни с кем и никогда.
— Боромир… — сфокусировать взгляд на расплывающихся и неуловимо меняющихся чертах получилось не сразу, — ты любишь меня? — Испугавшись ответа, Силмэриэль поспешила прижать пальцы к его губам и стыдливо попыталась запахнуть корсаж на груди: — Молчи! Твое сердце сжигает лишь жажда власти и битв. Или его просто нет… потому стрела и не погубила тебя?
Ее собственное сердце (как же жаль, что у нее оно есть) сжалось от разочарования и огорчения, едва она освободилась из объятий. Вдруг он сейчас презрительно ухмыльнется, встанет и уйдет? Она все испортит из-за глупой гордыни и страха.
— Но это неважно… — Плотнее накрыв ладонью мучительно желанные губы, Силмэриэль вновь тесно прижалась к гондорцу… сердце у него все же было, и билось так же часто, как ее. — Я все знаю… хотя и не вижу больше твои мысли.
И не могу узнать, чего же тебе хочется… жаль.
Наверное, того же, чего хотят орки и стражники. Им всем нравится, когда… Надо представить, что она — смертная девушка из трактира, которой красивый гондорский витязь дал с ласковой улыбкой пару монет, и теперь нужно порадовать господина. И все будет легко. Но сначала она его поцелует в губы.
Снова зажмурившись — глаза закрывались сами собой, чтобы ничто не мешало видеть все таким, как ей хочется — Силмэриэль заставила Боромира замолчать на полуслове, неловко соударившись зубами. Желание с томительной нежностью захватить его губы своими боролось с нехорошим порывом прикусить до крови, и пусть он ей за это отомстит, как хочет.
Картинки с забавами изенгардских стражников в роханском борделе еле вспомнились, мысли с трудом ворочались в голове, грозя окончательно спутаться. Собравшись с духом повторить подвиги бесстыдных девушек, Силмэриэль приоткрыла глаза и тут же широко распахнула их, приглушенно вскрикнув — старший сын Дэнетора действительно стал кем-то совсем другим, ей не показалось.
Больше похожим на ее детскую мечту… именно таким. Как только она оторвалась от не столь тонких, красиво очерченных губ, лицо неБоромира подернулось дымкой, на глазах меняясь на привычное.
— Ты кто, скажи мне!
Шрам на щеке разгладился под ее пальцами, как тает лед под лучами полуденного солнца, длинные пряди угольно-черных волос пропали, сменившись короткими рыжевато-русыми, лишь глаза остались предательски черными, до предела заполненными расширившимися зрачками.
— Воскресить умершего невозможно, папа говорил мне… но неприкаянный дух может занять чужое тело. Так возрождался темный Владыка Саурон, каждый раз… — почти без выражения бормотала Силмэриэль, зачарованно глядя в глаза неизвестно кому. Пытаться стряхнуть морок и отвести взгляд не хотелось… расползающаяся черным пятном в зрачках тьма — она чувствовала это и видела в отражении — впервые не топила все человеческое в звериной кровожадности, а нетерпеливо тянулась к ласке подобной себе, повизгивая и виляя хвостом, как детеныш волколака к матери. — Ты не Боромир, да? И ты не сказал мне… как тебе не стыдно!
После последних слов следовало гордо отодвинуться, а еще лучше убежать (вот только куда?), чтобы они не пропали даром, но сдвинуться с места было свыше ее сил. В глубине души она подозревала… и даже надеялась, только… зачем она темному майа? Если даже со смертным ничего не вышло…
Боромир хотел лишь утолить с ней минутную страсть, как с разбитными служанками, и использовать в своих целях, а возродившийся после скитаний во тьме темный айну может лишь смеяться над ее глупостью, чувствами к смертному… и внешностью. Она не такая красивая, как эльфийки — несовершенство смертной, как вечное проклятье, досталось от умершей несчетные века назад матери. Он слишком хорош для нее.
— Не сейчас, Силмэриэль… — нарушил до неприличия затянувшееся молчание… пусть значит будет Боромир, раз не хочет назвать имя, а ей вообще неинтересно. — Я потом тебе скажу.
Силмэриэль раздосадовано прикусила губы, не пожелавший сказать своё особо ценное имя майа до обидного быстро взял себя в руки и выглядел гораздо спокойнее нее. Но она, кажется, знает, как вывести его из равновесия, и спросить, что нужно, только не будет больше этого делать. Пошёл он к… Морготу со своими тайнами. Ей вообще никто не нужен — живет же папа без любви, и прекрасно себя чувствует. Она вернется к нему, попросит прощения и постарается стать такой же.
Глава 18
Если бы только можно было мгновенно оказаться дома, лишь пожелав этого! Пусть даже на вершине Ортханка, где ее в наказание запер отец — посидеть там, в тишине и одиночестве, прижавшись щекой к холодному камню, пока бушующие в груди смятение и обида не стихнут. И чтобы он пожалел, что больше не увидит ее… хотя пожалеет только она, увы. Но подобное невозможно, и она в ответе за того, кого воскресила. Ему должно быть все еще нехорошо после многих лет (или веков) не жизни.
— Ты собираешься быть Боромиром, пока… — Силмэриэль нервно облизала губы и постаралась незаметно спрятать дрожащие пальцы под расстелившийся по земле подол, чтобы выглядеть спокойной и язвительной. Унять дрожь никак не получалось, она лишь усиливалась с каждой минутой. — Не решишь, чего хочешь? И со мной ты хотел… поэтому? И чтобы…
Посмеяться!
Силмэриэль с отчаянием почувствовала, что губы тоже начали все сильнее дрожать. Она вот-вот расплачется, уткнувшись ему в грудь, если срочно не сделает… что-нибудь совсем другое. Как же странно и обидно, что он легко согласился овладеть ее телом вместо Боромира, но узнать его имя она недостойна.
— Я знаю, чего хочу. — Майа без труда нашел ее руку и накрыл своей, дрожь сразу прошла, сменившись кружащей голову блаженной расслабленностью.
— Отобрать кольцо у Саурона и стать Темным Властелином? — Ироничный тон удался откровенно плохо, долго сдерживать напор противоречивых желаний у нее не получится. Силмэриэль непроизвольно придвинулась ближе, разглядывая знакомые, но неуловимо другие (как она сразу не заметила) черты. — Это совсем не… О! — Обиды и холодящий кончики пальцев страх растворились в чистом восторге от соприкосновения губ. Еще немного, и она опять попросит… неизвестно кого о том, о чем просила, считая его Боромиром. А вдруг он… не захочет?
— До неприличия неоригинально? — Несказанные слова развеселили самозваного наследника гондорского наместника, как удачная шутка.
— Да! — Силмэриэль с силой толкнула его в грудь, заставив потерять равновесие. — И читать мои мысли тоже… неприлично!
И нечестно. У нее ответить тем же почему-то не получается. Он что, сильнее ее?
— Но удобно — тебе не нужно ни о чем просить.
— Да, я хочу, чтобы ты… — Силмэриэль увернулась от протянутых рук и быстро встала на ноги. — Только сначала покажи, чего ты можешь! Может быть, не так уж и много… пока.
После долгих лет небытия силы возвращаются не сразу, пусть знает, что нельзя злоупотреблять осанвэ, и быть настолько самоуверенным. Даже больше настоящего Боромира, хотя, казалось, уже некуда.
— Ладно, только сначала ты. — Майа чуть поморщился, неохотно поднимаясь на ноги. Он явно предпочел бы заняться чем-то другим, лезть в его голову необязательно, чтобы догадаться, чем. Вот если бы она понравилась ему просто так, а не потому, что насильно влила в рот эликсир Гэндальфа…
— Осторожно! — Силмэриэль слегка испугалась, когда метко пущенный огненный шар с оглушительным хлопком разорвался прямо под ногами подаренного Эру (скорее уж, Морготом) спутника… всерьез вредить ему она не хотела.
Уворачиваться от ее удара он не счел нужным, и даже не изменился в лице, лишь с еле заметной насмешливой ноткой заботливо спросил:
— Ты не обожглась?
— А ты? — Силмэриэль прищурилась, целясь уже не под ноги. Убить его она вряд ли сможет, даже если соберет все силы, но слегка обжечь стоит попробовать — чтобы не зазнавался… был у нее уже один такой, и не относился к ее умениям совсем уж пренебрежительно, как будто с ребенком играет. — Ай! — Когда ее удар все же достиг цели — майа чудом устоял на ногах, она взвизгнула и подалась вперед: — Тебе больно?
— Нет. Это все?
Силмэриэль поспешила спрятаться за оградой — вдруг, несмотря на слишком уж вкрадчивый тон, он рассердился за пропущенный удар и теперь покажет ей.
— О! — А она уже начала надеяться, что больше не испытает этого. Земля в лучших папиных традициях ускользнула из-под ног — настолько круто и высоко вверх она еще не взмывала. Крайне глупо было пытаться спрятаться за развалившейся стеной… Почему давняя детская мечта о побеге в бездонную высь неба, родившаяся, когда Саруман в первый раз наказал ее, оставив на вершине Ортханка, сбывается только так?
НеБоромир спокойно стоял далеко внизу, приподняв ладони вверх, кажется, даже улыбался, и без видимых усилий удерживал ее на весу.
— Ты сбросишь меня отсюда? — Силмэриэль невольно содрогнулась, воспоминания о многочисленных падениях по вине отца не изгладятся из памяти уже никогда, и каждый раз это было очень больно. А упав с такой высоты — даже выражение лица легко посрамившего ее майа не получается рассмотреть — она наверняка что-нибудь сломает, или даже…
Додумать не получилось, испугаться или огорчиться тоже, головокружительное падение, заставившее тошнотворно подпрыгнуть желудок и на миг потерять зрение, закончилось не ударом и вспышкой боли, а неожиданно мягким приземлением.