Дикий Кот лично принял от Льямы расшитое одеяло, топорик с лакированной рукояткой, разукрашенной витиеватой резьбой и два мешочка с порохом и пулями. После торжественной церемонии нас провели в самый большой вигвам – никто и не ожидал, что глава индейцев будет записным демократом и выберет для своей семьи самое скромное жилище. У нас не отобрали оружие, и Льяма сказала, что аборигены нам безгранично доверяют. А потом меня ждало едва ли не самое сильное разочарование в жизни.
Какие образы возникают перед глазами у среднего американца или европейца при словах «индейский вождь»? Разумеется, те, что усердно вбиваются в голову Голливудом или итальянским кинематографом – высокий, хорошо сложенный воин-охотник с кубиками пресса и играющими под кожей буграми накачанных мышц. На ногах у него мокасины и расшитые узорами брюки, торс обнажен, а голова украшена пышным убором из разноцветных перьев, эротично колышущимися при каждом движении. Забудьте все это.
Когда мои глаза привыкли к полутьме, сквозь пелену табачного дыма я увидел перед собой крупного и в то же время грузного человека с широким носом и толстыми, как у наевшегося хомяка, щеками. Он откинулся на расшитые подушки и лениво смотрел на нас из-под полуприкрытых век. Одет он был вполне по-европейски: в мешковатые полотняные штаны и рубашку, словно снятую с убитого собственноручно ковбоя.
- Э… а вы точно вождь? – я тут же поплатился за свою дерзость: Льяма чувствительно ткнула меня локтем в бок.
- Он самый, - миролюбиво кивнул краснокожий. – Верховный вождь Черный Гриф. Располагайтесь оба. Скво это тоже касается. Беседа будет долгая, и, надеюсь, содержательная, Небесный Всадник. Так тебя прозвало мое племя.
Вождь говорил по-английски правильно и легко, но с тягучим акцентом, которого я никогда не слышал ни у одного индейца. И снова я упустил очевидное, но, к сожалению, понял это много позже, когда изменить было ничего нельзя.
Я поджал ноги, сел на подушки напротив Черного Грифа и приготовился к неприятностям. Льяма устроилась рядом и схватила меня плечо. Ее пальцы заметно дрожали. И я начал разговор первый: лучшая оборона – это нападение.
- Зачем вы устраиваете набеги на плантации, убиваете и похищаете белых? С кем вы воюете? Нет, я не о вашем сыне – он просто заслуживает хорошей трепки, но два дня назад индейцы убили молодого человека по имени Анри – совершенно невинного и не заслуживающего смерти. Я, конечно, понимаю, что для вас любой бледнолицый – враг, но это слишком. Должно же быть хоть какое-то милосердие.
- Вот как заговорил, - ответил мне вождь. – А кто вас звал к нам? По какому праву вы сгоняете нас наших земель и отправляете влачить жалкое существование туда, где не растет даже трава? Почему вы указываете нам, как жить? Что заставляет вас сражаться с нами?
- Бремя белого человека, - раздельно ответил я. Наверное, от пальцев Льямы у меня на плече останутся синяки. Но вождь казался совершенно невозмутимым.
- Поясните, пожалуйста, - вежливо сказал он.
- Это для вашего же блага, - и я прочитал наизусть бессмертное стихотворение Редьярда Киплинга, которое появится лишь спустя почти полвека. Непередаваемое чувство дежавю охватило меня. Само время, его неумолимое течение, казалось, раздвоилось, как расходится на стрелке железнодорожный путь. И на одной колее был я – тот, кто сейчас декламировал высокую поэзию перед вождем дикого и недоразвитого племени, а на другой… тоже я. И, кажется, тот, второй я сейчас точно так же сидел напротив облеченного властью самоуверенного аборигена… или нет? Но дежавю кольнуло меня лишь на долю секунды и прошло бесследно, как растаявший в небе дым костра.
- Несите бремя белых, восставьте мир войной, насытьте самый голод, покончите с чумой, - повторил за мной Черный Гриф. – Вы что, всерьез думаете, что жертвуете собой ради нас?
- А как вы хотели? – возмутился я. – Через пятнадцать лет здесь, в Америке, начнется гражданская война. Белые люди будут убивать друг друга за свободу черномазых! Это ли не трагедия века?
Лицо Черного Грифа окаменело, он ушел в себя. Лишь спустя минуту индеец очнулся и встряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение, навеянное далекими воспоминаниями.
- Трагедия, - подтвердил вождь. – Но вы сами же стали ее причиной. Сначала угнали негров в рабство, а потом мечетесь туда-сюда в тяжких раздумьях, не зная, что делать дальше.
- Смотря что и с чем сравнивать. Белые угоняли черномазых в рабство, но оставляли им жизнь! А ведь у себя на родине их ждала смерть. А еще я краем уха слышал, что у некоторых индейских племен есть черные рабы.
- Мы, конечно, ученики так себе, но кое-что из белой премудрости усвоили. Только пойми, нельзя силой заставить человека играть по своим правилам. Он должен сам выбрать, как ему жить!
- Добрым словом и пистолетом можно добиться куда большего, чем просто добрым словом. Я вернулся с войны, на которой мы несли дикарям свет, а они выбрали тьму. Мы несли им знания, они выбрали невежество. Они так и остались среди вечной мглы Египетских ночей. Но мы не сдались. Ради узкоглазых желтолицых обезьян мы готовы ползать по болотам и джунглям, дышать ядовитым туманом, страдать от мошкары, наконец драться и служить им даже в смерти. Можно вернуться домой, в свой коттедж в Портленде, но бремя белого человека сбросить нельзя. Это наш тяжкий крест – крест цивилизованных народов.
Если бы на свете существовал прибор для измерения пафоса, от моей речи он бы рванул страшнее парохода в Галифаксе. А я, похоже, разошелся не на шутку:
- Вы хотите жить обособленно, отдельным народом, в гармонии с природой, среди прерии, джунглей или какого-нибудь местного болотца? Чушь собачья! Да после первой же засухи, эпидемии или урагана вы выползете из своих нор и будете клянчить у белых еду и лекарства! И нам бы обнести ваши жалкие лачуги колючей проволокой и оставить подыхать, да бремя белого человека не даст поступить с вами, как подобает. Мы будем возить вам все необходимое целыми пароходами. А потом вы обнаглеете. Выйдете на улицы, наши улицы и будете требовать равных с нами прав! Но здесь у вас ничего не выйдет. Пару лет назад одному такому борцу вышибли мозги в Мемфисе. Я в это время воевал на краю света, но не отказал себе в удовольствии выпить бутылочку за удачный для белых исход.
Я перевел дух. Сейчас измеритель пафоса сработал бы не хуже бомбы, сброшенной на Нагасаки.
- Вы в чем хотите меня убедить, Ральф?
В самом деле, что я хотел объяснить дикарю, не знакомому, хотя бы по учебникам, ни с Натаниэлем Форестом, основателем Ку-Клукс-Клана, ни с лордом Челмсфордом, усмирявшим дикие африканские племена?
- Знаете, вы можете меня убить прямо сейчас. Но вслед за мной придут другие. Не сразу. Потом. Через год, два или десять лет. В конце концов вам придется сдаться. Или умереть. Сопротивление бесполезно.
Черный Гриф раскурил длинную трубку. Клубы серого дыма вознеслись к отверстию в потолке, посветлели и понемногу исчезли в небе.
- Убивать гостей, даже если они приносят горькие вести, не в обычаях команчей.
- А вот пустить стрелу в спину несчастному молодому человеку – это запросто, - позволил я себе небольшую… нет, большую дерзость. Но оно того стоило.
- Я надеюсь, вы извинитесь за ложные обвинения, - ответил вождь. – Никто из моего племени за последние несколько дней даже не смотрел в сторону равнины.
- Они бы могли уйти и без вашего ведома. В конце концов, у меня есть доказательство – стрела, которую хирург форта извлек из тела несчастного. Она осталась в кабине вертолета.
Вождь подался вперед, глаза его гневно сверкнули в полутьме вигвама. Но он сказал спокойно и бесстрастно:
- Так принеси ее, - Черный Гриф позвал сына и, почему-то шепотом на ухо, приказал ему проводить меня.
Интересно, что конкретно сказал вождь молодому индейцу? Несколько раз путь нам перекрывали аборигены, но Дикий Кот и пальцем не пошевелил, чтобы нас пропустили, хотя мог бы и рявкнуть погромче. Нам пришлось обойти несколько вигвамов, и вместо двух минут прогулка на свежем воздухе заняла почти полчаса.
Когда же я вернулся, Черный Гриф о чем-то беседовал с Льямой. Наверное, вождь задел ее за живое: глаза мексиканки блестели, руки она сцепила в замок, видимо, не зная, куда их деть. Но этот вопрос я отложил на потом.
Вождь взял в руки покрытую засохшей кровью стрелу, с которой уже облетело оперение, и внимательно ее осмотрел. Поскреб древко пальцем, поморщился, словно держал в руке дохлую крысу и лениво протянул руку к трубке.
- Кто-то пытался нас подставить, причем очень неумело, - Черный Гриф выпустил из носа две струйки дыма и стал еле виден за плотной дымовой завесой. – Во-первых, это вообще не наша стрела. Она принадлежит племени чахиксичахикс…
- Какому? – наверное, я проявил верх невежливости, перебив вождя. Но он только рассмеялся.
- Невозможно выговорить? Понимаю. Вы называете это племя пауни. А во-вторых, запомни навсегда: ни один краснокожий не будет убивать бледнолицего ритуальной стрелой. Гнев утренней звезды страшнее смерти.
- Это же другое племя, - попытался возразить я.
- Небо у нас одно. Нет, друг краснокожих, ищи убийцу среди своих белых братьев.
- Я – друг краснокожих?! – если бы не дымоход в потолке, вигвам рухнул бы от моего возмущенного крика.
- Так получилось. Надо было снять скальпы с убитых тобой воинов. Но ты вернул тела в целости, а уж мы позаботились о церемонии погребения.
- Учту на будущее, - пробурчал я.
- Ты слишком ленив и брезглив, чтобы калечить и уродовать убитых тобой врагов. А пока я приглашаю отдохнуть в нашем уютном типи. Мой сын покажет дорогу.
- Где отдохнуть? В какой еще… типи? – не понял я.
Черный Гриф поднял глаза к потолку и то ли зарычал, то ли застонал. Потом обвел рукой нехитрое жилище и назидательно произнес:
- Это – типи. Вигвам ставят по-другому. Это вы, белые, все перепутали. Впрочем, такое уже встречалось на моей памяти не один раз.
Вместе с Льямой меня отконвоировали в небольшой вигвам, предназначенный для троих человек. Мы же заняли его вдвоем. Я развел огонь в очаге и устроился на постели из шкур… похоже, подобный вид постели в Техасе девятнадцатого века практиковался повсеместно. Я уже видел такое ложе в хижине охотника Рида.
Под тихое потрескивание дров я мирно и совершенно безмятежно задремал, как вдруг получил чувствительный удар по животу и обязательно свалился бы куда-нибудь. Конечно, если бы свалиться ниже пола было бы вообще возможно.
- Слушай, для чего тебе нужна женщина? – издевательски спросила Льяма. И я понял, что ненасытной машине любви сопротивляться совершенно бесполезно. Разумеется, я в переносном смысле, а не то, что многие могли бы вообразить себе в меру собственной испорченности.
Потом, уже лежа на своей постели, Льяма мечтательно произнесла:
- Надеюсь, завтра мы добудем идола.
Второй раз меня уберегло от падения то, что я уже лежал на полу.
- Какого еще идола?
- У тебя память отшибло? Идола Времени! Вспомни торговца в поселке. Черный Гриф рассказал мне, где найти статуэтку. Да я буду богаче отца!
- Ты забыла о нежно любимом охотнике. Он, между прочим, сидит под арестом в форте и ждет, пока мы во всем разберемся.
- Нам хватит полдня. Пещера в трех милях отсюда. Быстро спустимся – и назад. Там ничего сложного, вниз по ступеням – и направо!
- Ты в своем уме, скво? Если бы все было так просто, Черный Гриф сам достал бы идола. Или как минимум не дал бы нам это сделать, если идол для него священный. Он заманивает нас в ловушку. И не забывай о Риде!
Похоже, блеск презренного металла совершенно застлал мексиканке глаза.
- Да к черту твоего Рида! – взъелась она. – Знать его не хочу! Мне нужны деньги, много денег. И если ты не со мной, то я пойду одна. Да ты мне и нужен-то мне только ради идола, помощничек, думаешь, ты хорошая партия? Не льсти себе!
Если бы на месте Льямы была другая девушка, я мог бы и оскорбиться. Но к выходкам мексиканки я уже привык.
- Вот, значит, как? Ну и топай сама, тупая латиноска! – я сказал это совершенно спокойно, даже равнодушно, всем видом давая понять, что ее мнение меня совершенно не интересует.
За весь вечер мы больше не обменялись ни единым словом. Я долго ворочался, пытаясь разобраться, что к чему и соединить логические связки в единую цепочку, но ничего вразумительного не придумал. Кто мог забраться в мой вертолет и похитить винтовку? Да любой обитатель гасиенды Эль-Фароль вплоть до конюха или лакея! И то, что они чернокожие, не помешало бы негодяю – если он из моего времени, то никаких моральных тормозов у него нет. Может быть, пришелец – сам хозяин плантации Морган? Или ледяная принцесса – его прекрасная дочь? Или покойный Анри? Но кто и зачем тогда убил его самого? Вопросы, вопросы. И все они остались без вразумительных ответов. Надеюсь, пока без ответов.
Я с трудом уснул, только когда сквозь щели между шкур начал сочиться серый утренний свет. Крики индейцев и ржание лошадей пробивались сквозь дрему. Тогда я поворачивался на другой бок, бормотал неизвестно в чей адрес изощренные проклятия и вновь засыпал. Окончательно я продрал глаза только в полдень. Постель Льямы была пуста.
Я подскочил и, на ходу натягивая куртку, бросился к вигваму вождя. Мне пришлось ждать с минуту, пока его плоское лицо не показалось в том, что заменяло дверной проем.
- Она ушла в пещеры, за идолом, - сказал Черный Гриф так, будто сообщал мне что-то само собой разумеющееся.
- А придержать ее не получилось?
- Я и не пытался. Такую решительную скво не остановишь пустыми словами.
- Убедительными просьбами тоже. Хотя бы нарисуйте мне, где пещера.
Через десять минут я забрался в кабину и взлетел, а еще через полчаса, злой, как тысяча вьетнамских партизан, снова посадил вертолет в индейском поселке. Мне не удалось найти ни клочка свободной земли – только едва заметная с воздуха тропинка вела к пещере сквозь густые заросли. Здесь запросто можно оставить ротор, обломав его лопасти о стволы деревьев. Я собрал рюкзак, налил в старую армейскую флягу минеральной воды из бутылки и двинулся пешком, ломая голову, куда мог исчезнуть из багажника завернутый в полиэтиленовый пакет «Вальтер ППК».
Мне стыдно признаваться даже самому себе, но, похоже, я обленился. Несколько миль на свежем воздухе по усыпанной прошлогодней листвой тропинке основательно вымотали меня. Когда-то пятимильная пробежка с полной выкладкой казалась мне легкой прогулкой, сейчас же я, задыхаясь и хрипя, плелся так, словно тащил на себе собственный вертолет, а не полупустой рюкзак. Иногда из зарослей выскакивали броненосцы – толстые «свиньи» в панцире. Они оборачивались и тут же бесшумно ныряли обратно в кусты. К счастью для них, я не взял с собой винтовку – только верный армейский «Кольт».
Через полтора часа нудной ходьбы тропинка оборвалась у крутого склона холма. За камнем высотой в два человеческих роста темнела узкая щель. Всё, как и говорил Черный Гриф. Вождь не солгал, да и какой смысл ему врать? Если бы он хотел от меня избавиться, то лучший способ для этого – отправить меня в пещеру.
Я включил фонарик. Его луч потерялся далеко в темноте. Откуда-то из глубин мрака доносилось журчание ручья. Нужно быть полным безумцем, чтобы лезть под землю, но остатки разума и осторожности давно покинули меня.
Какие образы возникают перед глазами у среднего американца или европейца при словах «индейский вождь»? Разумеется, те, что усердно вбиваются в голову Голливудом или итальянским кинематографом – высокий, хорошо сложенный воин-охотник с кубиками пресса и играющими под кожей буграми накачанных мышц. На ногах у него мокасины и расшитые узорами брюки, торс обнажен, а голова украшена пышным убором из разноцветных перьев, эротично колышущимися при каждом движении. Забудьте все это.
Когда мои глаза привыкли к полутьме, сквозь пелену табачного дыма я увидел перед собой крупного и в то же время грузного человека с широким носом и толстыми, как у наевшегося хомяка, щеками. Он откинулся на расшитые подушки и лениво смотрел на нас из-под полуприкрытых век. Одет он был вполне по-европейски: в мешковатые полотняные штаны и рубашку, словно снятую с убитого собственноручно ковбоя.
- Э… а вы точно вождь? – я тут же поплатился за свою дерзость: Льяма чувствительно ткнула меня локтем в бок.
- Он самый, - миролюбиво кивнул краснокожий. – Верховный вождь Черный Гриф. Располагайтесь оба. Скво это тоже касается. Беседа будет долгая, и, надеюсь, содержательная, Небесный Всадник. Так тебя прозвало мое племя.
Вождь говорил по-английски правильно и легко, но с тягучим акцентом, которого я никогда не слышал ни у одного индейца. И снова я упустил очевидное, но, к сожалению, понял это много позже, когда изменить было ничего нельзя.
Я поджал ноги, сел на подушки напротив Черного Грифа и приготовился к неприятностям. Льяма устроилась рядом и схватила меня плечо. Ее пальцы заметно дрожали. И я начал разговор первый: лучшая оборона – это нападение.
- Зачем вы устраиваете набеги на плантации, убиваете и похищаете белых? С кем вы воюете? Нет, я не о вашем сыне – он просто заслуживает хорошей трепки, но два дня назад индейцы убили молодого человека по имени Анри – совершенно невинного и не заслуживающего смерти. Я, конечно, понимаю, что для вас любой бледнолицый – враг, но это слишком. Должно же быть хоть какое-то милосердие.
- Вот как заговорил, - ответил мне вождь. – А кто вас звал к нам? По какому праву вы сгоняете нас наших земель и отправляете влачить жалкое существование туда, где не растет даже трава? Почему вы указываете нам, как жить? Что заставляет вас сражаться с нами?
- Бремя белого человека, - раздельно ответил я. Наверное, от пальцев Льямы у меня на плече останутся синяки. Но вождь казался совершенно невозмутимым.
- Поясните, пожалуйста, - вежливо сказал он.
- Это для вашего же блага, - и я прочитал наизусть бессмертное стихотворение Редьярда Киплинга, которое появится лишь спустя почти полвека. Непередаваемое чувство дежавю охватило меня. Само время, его неумолимое течение, казалось, раздвоилось, как расходится на стрелке железнодорожный путь. И на одной колее был я – тот, кто сейчас декламировал высокую поэзию перед вождем дикого и недоразвитого племени, а на другой… тоже я. И, кажется, тот, второй я сейчас точно так же сидел напротив облеченного властью самоуверенного аборигена… или нет? Но дежавю кольнуло меня лишь на долю секунды и прошло бесследно, как растаявший в небе дым костра.
- Несите бремя белых, восставьте мир войной, насытьте самый голод, покончите с чумой, - повторил за мной Черный Гриф. – Вы что, всерьез думаете, что жертвуете собой ради нас?
- А как вы хотели? – возмутился я. – Через пятнадцать лет здесь, в Америке, начнется гражданская война. Белые люди будут убивать друг друга за свободу черномазых! Это ли не трагедия века?
Лицо Черного Грифа окаменело, он ушел в себя. Лишь спустя минуту индеец очнулся и встряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение, навеянное далекими воспоминаниями.
- Трагедия, - подтвердил вождь. – Но вы сами же стали ее причиной. Сначала угнали негров в рабство, а потом мечетесь туда-сюда в тяжких раздумьях, не зная, что делать дальше.
- Смотря что и с чем сравнивать. Белые угоняли черномазых в рабство, но оставляли им жизнь! А ведь у себя на родине их ждала смерть. А еще я краем уха слышал, что у некоторых индейских племен есть черные рабы.
- Мы, конечно, ученики так себе, но кое-что из белой премудрости усвоили. Только пойми, нельзя силой заставить человека играть по своим правилам. Он должен сам выбрать, как ему жить!
- Добрым словом и пистолетом можно добиться куда большего, чем просто добрым словом. Я вернулся с войны, на которой мы несли дикарям свет, а они выбрали тьму. Мы несли им знания, они выбрали невежество. Они так и остались среди вечной мглы Египетских ночей. Но мы не сдались. Ради узкоглазых желтолицых обезьян мы готовы ползать по болотам и джунглям, дышать ядовитым туманом, страдать от мошкары, наконец драться и служить им даже в смерти. Можно вернуться домой, в свой коттедж в Портленде, но бремя белого человека сбросить нельзя. Это наш тяжкий крест – крест цивилизованных народов.
Если бы на свете существовал прибор для измерения пафоса, от моей речи он бы рванул страшнее парохода в Галифаксе. А я, похоже, разошелся не на шутку:
- Вы хотите жить обособленно, отдельным народом, в гармонии с природой, среди прерии, джунглей или какого-нибудь местного болотца? Чушь собачья! Да после первой же засухи, эпидемии или урагана вы выползете из своих нор и будете клянчить у белых еду и лекарства! И нам бы обнести ваши жалкие лачуги колючей проволокой и оставить подыхать, да бремя белого человека не даст поступить с вами, как подобает. Мы будем возить вам все необходимое целыми пароходами. А потом вы обнаглеете. Выйдете на улицы, наши улицы и будете требовать равных с нами прав! Но здесь у вас ничего не выйдет. Пару лет назад одному такому борцу вышибли мозги в Мемфисе. Я в это время воевал на краю света, но не отказал себе в удовольствии выпить бутылочку за удачный для белых исход.
Я перевел дух. Сейчас измеритель пафоса сработал бы не хуже бомбы, сброшенной на Нагасаки.
- Вы в чем хотите меня убедить, Ральф?
В самом деле, что я хотел объяснить дикарю, не знакомому, хотя бы по учебникам, ни с Натаниэлем Форестом, основателем Ку-Клукс-Клана, ни с лордом Челмсфордом, усмирявшим дикие африканские племена?
- Знаете, вы можете меня убить прямо сейчас. Но вслед за мной придут другие. Не сразу. Потом. Через год, два или десять лет. В конце концов вам придется сдаться. Или умереть. Сопротивление бесполезно.
Черный Гриф раскурил длинную трубку. Клубы серого дыма вознеслись к отверстию в потолке, посветлели и понемногу исчезли в небе.
- Убивать гостей, даже если они приносят горькие вести, не в обычаях команчей.
- А вот пустить стрелу в спину несчастному молодому человеку – это запросто, - позволил я себе небольшую… нет, большую дерзость. Но оно того стоило.
- Я надеюсь, вы извинитесь за ложные обвинения, - ответил вождь. – Никто из моего племени за последние несколько дней даже не смотрел в сторону равнины.
- Они бы могли уйти и без вашего ведома. В конце концов, у меня есть доказательство – стрела, которую хирург форта извлек из тела несчастного. Она осталась в кабине вертолета.
Вождь подался вперед, глаза его гневно сверкнули в полутьме вигвама. Но он сказал спокойно и бесстрастно:
- Так принеси ее, - Черный Гриф позвал сына и, почему-то шепотом на ухо, приказал ему проводить меня.
Интересно, что конкретно сказал вождь молодому индейцу? Несколько раз путь нам перекрывали аборигены, но Дикий Кот и пальцем не пошевелил, чтобы нас пропустили, хотя мог бы и рявкнуть погромче. Нам пришлось обойти несколько вигвамов, и вместо двух минут прогулка на свежем воздухе заняла почти полчаса.
Когда же я вернулся, Черный Гриф о чем-то беседовал с Льямой. Наверное, вождь задел ее за живое: глаза мексиканки блестели, руки она сцепила в замок, видимо, не зная, куда их деть. Но этот вопрос я отложил на потом.
Вождь взял в руки покрытую засохшей кровью стрелу, с которой уже облетело оперение, и внимательно ее осмотрел. Поскреб древко пальцем, поморщился, словно держал в руке дохлую крысу и лениво протянул руку к трубке.
- Кто-то пытался нас подставить, причем очень неумело, - Черный Гриф выпустил из носа две струйки дыма и стал еле виден за плотной дымовой завесой. – Во-первых, это вообще не наша стрела. Она принадлежит племени чахиксичахикс…
- Какому? – наверное, я проявил верх невежливости, перебив вождя. Но он только рассмеялся.
- Невозможно выговорить? Понимаю. Вы называете это племя пауни. А во-вторых, запомни навсегда: ни один краснокожий не будет убивать бледнолицего ритуальной стрелой. Гнев утренней звезды страшнее смерти.
- Это же другое племя, - попытался возразить я.
- Небо у нас одно. Нет, друг краснокожих, ищи убийцу среди своих белых братьев.
- Я – друг краснокожих?! – если бы не дымоход в потолке, вигвам рухнул бы от моего возмущенного крика.
- Так получилось. Надо было снять скальпы с убитых тобой воинов. Но ты вернул тела в целости, а уж мы позаботились о церемонии погребения.
- Учту на будущее, - пробурчал я.
- Ты слишком ленив и брезглив, чтобы калечить и уродовать убитых тобой врагов. А пока я приглашаю отдохнуть в нашем уютном типи. Мой сын покажет дорогу.
- Где отдохнуть? В какой еще… типи? – не понял я.
Черный Гриф поднял глаза к потолку и то ли зарычал, то ли застонал. Потом обвел рукой нехитрое жилище и назидательно произнес:
- Это – типи. Вигвам ставят по-другому. Это вы, белые, все перепутали. Впрочем, такое уже встречалось на моей памяти не один раз.
Вместе с Льямой меня отконвоировали в небольшой вигвам, предназначенный для троих человек. Мы же заняли его вдвоем. Я развел огонь в очаге и устроился на постели из шкур… похоже, подобный вид постели в Техасе девятнадцатого века практиковался повсеместно. Я уже видел такое ложе в хижине охотника Рида.
Под тихое потрескивание дров я мирно и совершенно безмятежно задремал, как вдруг получил чувствительный удар по животу и обязательно свалился бы куда-нибудь. Конечно, если бы свалиться ниже пола было бы вообще возможно.
- Слушай, для чего тебе нужна женщина? – издевательски спросила Льяма. И я понял, что ненасытной машине любви сопротивляться совершенно бесполезно. Разумеется, я в переносном смысле, а не то, что многие могли бы вообразить себе в меру собственной испорченности.
Потом, уже лежа на своей постели, Льяма мечтательно произнесла:
- Надеюсь, завтра мы добудем идола.
Второй раз меня уберегло от падения то, что я уже лежал на полу.
- Какого еще идола?
- У тебя память отшибло? Идола Времени! Вспомни торговца в поселке. Черный Гриф рассказал мне, где найти статуэтку. Да я буду богаче отца!
- Ты забыла о нежно любимом охотнике. Он, между прочим, сидит под арестом в форте и ждет, пока мы во всем разберемся.
- Нам хватит полдня. Пещера в трех милях отсюда. Быстро спустимся – и назад. Там ничего сложного, вниз по ступеням – и направо!
- Ты в своем уме, скво? Если бы все было так просто, Черный Гриф сам достал бы идола. Или как минимум не дал бы нам это сделать, если идол для него священный. Он заманивает нас в ловушку. И не забывай о Риде!
Похоже, блеск презренного металла совершенно застлал мексиканке глаза.
- Да к черту твоего Рида! – взъелась она. – Знать его не хочу! Мне нужны деньги, много денег. И если ты не со мной, то я пойду одна. Да ты мне и нужен-то мне только ради идола, помощничек, думаешь, ты хорошая партия? Не льсти себе!
Если бы на месте Льямы была другая девушка, я мог бы и оскорбиться. Но к выходкам мексиканки я уже привык.
- Вот, значит, как? Ну и топай сама, тупая латиноска! – я сказал это совершенно спокойно, даже равнодушно, всем видом давая понять, что ее мнение меня совершенно не интересует.
За весь вечер мы больше не обменялись ни единым словом. Я долго ворочался, пытаясь разобраться, что к чему и соединить логические связки в единую цепочку, но ничего вразумительного не придумал. Кто мог забраться в мой вертолет и похитить винтовку? Да любой обитатель гасиенды Эль-Фароль вплоть до конюха или лакея! И то, что они чернокожие, не помешало бы негодяю – если он из моего времени, то никаких моральных тормозов у него нет. Может быть, пришелец – сам хозяин плантации Морган? Или ледяная принцесса – его прекрасная дочь? Или покойный Анри? Но кто и зачем тогда убил его самого? Вопросы, вопросы. И все они остались без вразумительных ответов. Надеюсь, пока без ответов.
Глава 18. Пещера Кикапу
Я с трудом уснул, только когда сквозь щели между шкур начал сочиться серый утренний свет. Крики индейцев и ржание лошадей пробивались сквозь дрему. Тогда я поворачивался на другой бок, бормотал неизвестно в чей адрес изощренные проклятия и вновь засыпал. Окончательно я продрал глаза только в полдень. Постель Льямы была пуста.
Я подскочил и, на ходу натягивая куртку, бросился к вигваму вождя. Мне пришлось ждать с минуту, пока его плоское лицо не показалось в том, что заменяло дверной проем.
- Она ушла в пещеры, за идолом, - сказал Черный Гриф так, будто сообщал мне что-то само собой разумеющееся.
- А придержать ее не получилось?
- Я и не пытался. Такую решительную скво не остановишь пустыми словами.
- Убедительными просьбами тоже. Хотя бы нарисуйте мне, где пещера.
Через десять минут я забрался в кабину и взлетел, а еще через полчаса, злой, как тысяча вьетнамских партизан, снова посадил вертолет в индейском поселке. Мне не удалось найти ни клочка свободной земли – только едва заметная с воздуха тропинка вела к пещере сквозь густые заросли. Здесь запросто можно оставить ротор, обломав его лопасти о стволы деревьев. Я собрал рюкзак, налил в старую армейскую флягу минеральной воды из бутылки и двинулся пешком, ломая голову, куда мог исчезнуть из багажника завернутый в полиэтиленовый пакет «Вальтер ППК».
Мне стыдно признаваться даже самому себе, но, похоже, я обленился. Несколько миль на свежем воздухе по усыпанной прошлогодней листвой тропинке основательно вымотали меня. Когда-то пятимильная пробежка с полной выкладкой казалась мне легкой прогулкой, сейчас же я, задыхаясь и хрипя, плелся так, словно тащил на себе собственный вертолет, а не полупустой рюкзак. Иногда из зарослей выскакивали броненосцы – толстые «свиньи» в панцире. Они оборачивались и тут же бесшумно ныряли обратно в кусты. К счастью для них, я не взял с собой винтовку – только верный армейский «Кольт».
Через полтора часа нудной ходьбы тропинка оборвалась у крутого склона холма. За камнем высотой в два человеческих роста темнела узкая щель. Всё, как и говорил Черный Гриф. Вождь не солгал, да и какой смысл ему врать? Если бы он хотел от меня избавиться, то лучший способ для этого – отправить меня в пещеру.
Я включил фонарик. Его луч потерялся далеко в темноте. Откуда-то из глубин мрака доносилось журчание ручья. Нужно быть полным безумцем, чтобы лезть под землю, но остатки разума и осторожности давно покинули меня.
