- Все вы, мужчины, думаете только о своем желудке! Такой вид! Солнце, море, песок! Шум волн, свист ветра, а тебя интересует лишь чего бы погрызть!
Почему-то мне совсем не хотелось обижаться на мексиканку. И я просто сказал:
- Голод – не тетка, пирожка не поднесет.
Льяма достала из дорожной сумки кукурузную лепешку и пластинку сушеного мяса. Кажется, оно называется «пеммикан». Я же открыл грузовой отсек и достал из-под скамейки глиняную бутылку сельтерской.
- А ты не такой никчемый! – воскликнула Льяма. И снова я на нее не обиделся.
Мы поужинали прямо у колеса вертолета, смеясь, точно два психа и выхватывая друг у друга куски мяса. А потом Льяма сделала то, от чего кукушка, и без того никогда не сидевшая спокойно в моей голове, едва не улетела далеко за Скалистые горы. Мексиканка, нимало не стесняясь, разделась донага и прыгнула в море. Я, совершенно не к месту, вспомнил, что бюстгальтер в знакомом мне виде изобретут лишь на закате века. И уж точно я не знал, чему удивился больше – то ли отваге девушки, скинувшей одежду на глазах у почти незнакомого мужчины, то ли ее же безрассудству, когда она бросилась в кишащие медузами, акулами и осьминогами океанские воды. Правда, химический завод здесь еще не построили.
- Что ждешь! Иди же сюда! – крикнула Льяма. – Здесь так здорово!
- Знаете, леди. Я за себя не ручаюсь. Могу не сдержаться и натворить глупостей.
Даже отсюда мне было видно, что глаза мексиканки подернулись поволокой:
- А может быть, я и хочу, чтобы ты не сдержался… - я едва разобрал ее слова сквозь шум прибоя.
Я скинул одежду и торопливо бросился в теплую воду Атлантики.
- Знаешь… я еще ни разу не целовалась, – очевидно, Льяма сладко лгала, но горькую правду я бы и не хотел сейчас слышать.
- Элементарно, - подыграл я. – Даю инструкцию. Складываешь губы трубочкой. Прикасаешься ими к объекту вожделения. Втягиваешь воздух и отрываешь губы. Остальное за тебя делает разница давлений - законы физики.
Льяма покатилась со смеху:
- С теорией у нас все хорошо. А как насчет практики?
Я подумал, что после всего, что сейчас произойдет, наша дружба уже никогда не будет прежней.
Мы с Льямой получили толику счастья. Ровно один день наедине с девственной природой, еще нетронутой беспощадным человеком. Источником питьевой воды нам служил родник, а пищей – сельдь, выловленная из моря голыми руками. Я развел костер, и Льяма, сидя на корточках, обжаривала разделанные кусочки рыбы так, что потом мне осталось только посыпать лакомство морской солью и облизать пальцы.
Ночевали мы внутри вертолета на скамейках – кто знает, какое чудище скрывалось среди зарослей диких кустов, окаймляющих наш райский уголок. Пока еще сюда не пришли люди, не построили город и военно-морскую базу Кингсвилл, блеск глаз огромной кошки вполне мог бы стать последним впечатлением незадачливых туристов.
Никто из нас не произнес слова «люблю», никто не поклялся в верности до гробовой доски. Мы рассказывали истории, купались, целовались и просто валялись на теплом песке, обнимая друг друга.
- Чем ты занимался на войне? – как-то спросила Льяма, касаясь пальцами моей груди. – Ни одного шрама. Ну, если не считать того, на щеке.
- Сколько уже раз говорил – летал. Мне иной раз не нужно даже видеть врага, чтобы оставить от него горсть пепла. Зато ты как будто от звонка до звонка оттрубила в морской пехоте. Живого места нет.
Конечно, я преувеличил, но совсем немного. Отметины украшали почти всю ее смуглую кожу. Даже под левой грудью Льямы белел рубец – как она сама сказала, от индейской стрелы. Только лицо ее осталось нетронутым.
- Как же ты дала себя похитить, валькирия?
- Команчи устроили засаду точно там, где я ехала. Как знали. Может быть, кто-то подсказал им. Может, просто случайность.
И снова я не обратил внимания на небрежно брошенные слова мексиканки.
Мы могли бы вечно наслаждаться негой и бездельем. Но утром второго дня подул ветер, и волны начали захлестывать наше уютное пристанище. На далеком морском горизонте появилась точка – в бинокль я разглядел парусник. Вздымая буруны, он ходко шел в нашу сторону, подгоняемый дневным бризом. Я не сомневался в том, что максимум через полчаса он встанет на якорь и спустит шлюпку. Но мне бы совсем не хотелось встречаться с командой.
- В кабину! – скомандовал я. – К запуску!
И через несколько минут мы уже летели домой. Под нами вновь потянулась бесконечная равнина. Нехорошее предчувствие давало мне покоя и я, сжав зубы, вел машину так низко, что ветви деревьев хлестали по фюзеляжу. Мое напряжение передалось и Льяме. Мексиканка вцепилась в подлокотники и не произнесла ни слова, пока среди нежной зелени несозревшего хлопка не появились каменные постройки гасиенды Эль-Фароль.
- Ты куда? К отцу? Или в форт Индж, за лошадью? – вспомнил я о мексиканке.
- Сначала узнаю местные новости, - определенно сказала Льяма. И насмешливо добавила: - Ненадолго же хватило влюбленного Ральфа, верно?
Я не стал отвечать. Молча приткнул вертолет во двор особняка, выскочил из кабины и помчался к дому. Льяма не отстала от меня ни на ярд. Но гасиенда оказалась пугающе пуста. Лишь на асотее мы встретили Мари.
Поначалу я подумал, что мне придется разнимать соперниц, готовых попортить друг другу фасад. Но Льяма и Мари всего лишь обменялись взглядами. Первая смотрела недоверчиво и упрямо, вторая – со смесью печали и надежды.
- Как две половины одной картинки, – прошептала Мари. – Вам нужно быть вместе.
Похоже, она говорила искренне, от души. Мне стало слегка не по себе – связывать себя брачными узами я не спешил. Льяма же снова нацепила на себя броню цинизма и показного безразличия. Но теперь-то я знал, насколько ей тяжело казаться конченной стервой.
- Не сомневаюсь, - отпарировала мексиканка. – Но позаботиться о себе я смогу и сама. Лучше скажи, где все. Что у вас творится?
- Барни исчез. Не явился к завтраку. Целый день его не было, а утром отец собрал отряд и отправился на поиски.
- Это тех гм… цивилизованных американцев, что пытались догнать индейцев? – задал я чисто риторический вопрос. – Уж если они возьмутся за что-то, будет беда или дело, а просто так не обойдется.
- Постой! – оборвала Льяма мои словесные упражнения. В ней, видимо, проснулся детектив. – Мари, почему ты думаешь, что с Барни случилось что-то плохое? Может быть, он просто уехал по делам в поселок?
Мари мотнула головой так, что у меня возникли опасения, как бы она не отвалилась и не покатилась по полу, как шар для боулинга.
- Без завтрака? Барни не такой. Он бы не стал переплачивать за стряпню в таверне, когда можно сэкономить и перекусить дома! – она сказала так, как будто это подразумевалось само собой. – Это Анри может встать ни свет ни заря и поехать наслаждаться свежим утренним ветерком.
- Ну не такой же он мелочный… - я поперхнулся словами: Льяма «торпедировала» меня взглядом. Она что, тоже сэкономила бы? Вот это, я понимаю, компания молодых воротил бизнеса! Таким палец в рот не клади! Я провел по лицу рукой, будто стирая плевок, и продолжил:
- Как бы то ни было, а надо лететь. С воздуха я увижу куда больше, чем все рейнджеры Техаса на земле. Льяма, ты со мной?
Я мог и не спрашивать. Ее вид готовой к бою амазонки говорил больше всяких слов: «Еще бы!»
- А мне что делать? – откликнулась Мари.
- Сомневаюсь, что ты выдержишь путешествие по небу, да еще в грузовом отсеке. Впрочем, у меня другая идея. Бери коня, выжми из него все лошадиные силы, какие сможешь и галопом мчись к хижине охотника. Доблестного следопыта, конечно, тошнит от одного вида летающего чудовища, но местность он знает куда лучше меня, и какую-никакую консультацию я от него получу. А там разберемся, что к чему.
И мы с Льямой, едва не сбив с ног несчастного негра – домашнего слугу, бросились к вертолету. Вообще, в этот невыносимо жаркий день мы слишком часто бегали. Да, ноу пэйн, ноу гэйн, то есть, без труда не вынешь рыбку из пруда, вот только я не знал даже, что собирался ловить.
Мы, словно прямыми росчерками карандаша по бумаге, несколько раз пересекли прерию, но не нашли ничего достойного внимания. В конце концов сдалась даже упрямая Льяма, и я нехотя повел вертолет к хижине охотника. Когда до цели осталось осталось всего три мили, и знакомый обрыв уже показался среди бесконечной зелени, мексиканка вдруг вскрикнула и вытянула руку:
- Там! Там! Смотри!
Несколько черных птиц кружили над рощей.
- И что я должен увидеть?
- Это грифы, - терпеливо объяснила Льяма. – Если они парят над одним местом, значит, кто-то умер. Или умирает. Это может быть дохлый койот, но может и…
Льяма не договорила: я бросил вертолет в крутое пике. Восклицание, вырвавшееся при этом у мексиканки, вряд ли достойно страниц книги. Даже этой. К тому же приводить его здесь значит подставить приличную девушку, к которой я к тому же питал дружеские чувства. Зато результат маневра, наверное, превзошел все ожидания Льямы: уже через минуту колеса коснулись земли, и мы, отбивая летящие навстречу ветки, помчались через рощу. И остановились, как будто нас обоих с размаху ударили бейсбольной битой в лицо.
Возле протоптанной лошадиными копытами тропы, раскинув руки, лицом вниз лежал человек. Из его спины торчала расписанная замысловатыми узорами индейская стрела. Но по комплекции убитый совсем не напоминал пропавшего Барни. Худощавый, хлипкий и даже, можно сказать, нежный, он показался мне странно знакомым. И когда я заглянул мертвецу в лицо, то уже знал, кто это: здесь, в роще, закончил свой короткий земной путь Анри – младший сын плантатора Моргана. Вот только вместо великолепной шевелюры, на голове словно алел шелковый платок – с несчастного сняли скальп.
- За что… его-то? – Льяма нагнулась над телом и коснулась рукой его шеи, будто надеялась, что сын плантатора может быть жив.
- Наверное, Анри слишком много знал. Вот индейцы его и шлепнули.
- Мне не до шуток, Ральф. Это действительно могут быть индейцы. Но зачем?
- Тебя же они похитили безо всяких серьезных причин. Кому-то из молодежи захотелось заработать индейскую медальку. Ну или что там у них вместо награды.
Льяма внимательно осмотрела труп, прошла до кустов у края поляны и присела, сосредоточенно разглядывая землю. Если бы у нее нашлась в кармане лупа, она была бы похожа на полицейского лейтенанта из недавно вышедшего на экраны фильма. Наверное, мексиканка стала бы заправским сыщиком, если, конечно, ее отправить в мое время.
- Здесь следы мокасин, - удовлетворенно сказала она. – Может быть, это действительно краснокожие. А может, и нет. Я не уверена. Ты можешь для меня сделать кое-что полезное?
- Слушаю.
- Настоящий мужчина! – восхитилась Льяма неизвестно чему. – Привези сюда Рида. Прямо сейчас!
- Я тебя не брошу! А вдруг индейцы вернутся?
- Думаешь, я не смогу за себя постоять? – Льяма хлопнула по кобуре с револьвером, но, увидев мое, надеюсь, решительное лицо, добавила: - Краснокожие далеко. Анри мертв давно, нам просто повезло, что дикие звери его совсем не растерзали. Давай так: я спрячусь у ручья и буду ждать.
Когда мы вернулись к вертолету, мне в голову пришла первая умная мысль за весь сегодняшний день. Я забрался в грузовой отсек и достал армейское пончо.
- Этот плащ-невидимка скроет тебя от посторонних глаз. Если, конечно, ты не сваришься в нем в такую жару.
Льяма набросила на себя накидку и скрылась в кустах. Даже несмотря на то, что я точно знал, где исчезла мексиканка, мне так и не удалось отыскать ее взглядом. Я поднял большой палец, поднялся в кабину и запустил мотор.
Я нисколько не покривлю душой, если скажу, что на поляне перед хижиной охотника собралась целая толпа народа самого разнообразного пошиба – от вполне приличного до отталкивающего. Все было точно так же как и в тот день, когда я героически боролся с индейцами. Только люди эти сейчас занимались очень неприглядным, но совершенно обыденным для них делом. Даже с воздуха я видел, что плантаторы, ранчеро и охотники пытались вздернуть какого-то бедолагу, перекинув лассо через толстую ветвь кипариса. Лишь несколько человек в форме остались в стороне, явно не желая марать руки. Но они же не шевелили и пальцем для спасения приговоренного.
Разумеется, меня заметили – грохот мотора не услышит разве что тот, кто сейчас остался в роще со снятым скальпом. Все разом, в том числе два небритых головореза, тянувшие конец веревки, повернули головы в мою сторону. Впрочем, замешательство опытных мастеров петли длилось совсем недолго, и когда я с винтовкой наперевес бежал к кипарису, несчастный висельник едва касался ногами земли. Я с ужасом узнал связанного по рукам и ногам охотника Рида.
Я не стал напрасно расходовать патроны, стреляя по веревке – такие трюки получаются только у Клинта Иствуда или, на худой конец, Юла Бриннера. Две пули просвистели над головами палачей, недвусмысленно давая понять, что третьего предупреждения не будет. Повешенный свалился на землю. Мне надо было что-то говорить, но на ум пришла только строчка из бессмертного произведения:
- Эй, Билл Гриффин, если ты затянешь эту петлю хоть на одну восьмую дюйма, то получишь свинцовую пилюлю прямо в живот, и вряд ли ты ее переваришь!
К сожалению, моя речь не произвела должного впечатления.
- Ну, я Билл Гриффин, - сказал палач постарше, похожий на бродягу тип в заношенной до дыр рубашке и старых кожаных брюках. – Ты зря сюда пришел, парень. Приговор вынесен, дело за малым!
- Я что-то пропустил? Где судья в мантии, прокуроры, адвокаты? Присяжные, наконец?
На середину поляны, широко шагая по смятой и вытоптанной десятками ног траве, вышел хозяин гасиенды Эль-Фароль Филипп Морган.
- В Техасе не всегда соблюдают формальности. Вина Рида очевидна и не требует доказательств. Чего вы хотите, мистер Линдеман? Я не понимаю, ради чего вы влезли во все это.
Я подошел к лежащему на траве Риду, оттянул ему веко и посветил фонариком в зрачок. Охотник жив – все остальное сейчас не важно. К счастью, не знаю, правда, чьему, у палачей в детстве оторвали руки, а изготовленные им на смену протезы пришили совсем в другое место – несколько ниже спины. Петля затягивалась с трудом, и смерть Рида стала бы долгой и мучительной, не подоспей я вовремя. Но сейчас это обстоятельство спасло ему жизнь. Вот только надолго ли?
- Вы спросили, для чего я вмешался? Так вот если бы на месте охотника был бы черномазый, желтолицый или краснокожий, я не пошевелил бы и пальцем. Но я не потерплю суд Линча над белым. Ручаюсь: я положу столько моральных уродов, сколько смогу и буду считать это самозащитой! А вы, офицеры звездно-полосатого флага, неужели смотрели бы, сложа руки, на то, как на ваших глазах совершается чудовищное преступление? Воистину, вы – далекие предки не храброго Джорджа Паттона, а трусливой собаки Уильяма Джойса – лорда Гав-Гав!
Надеюсь, плантатор не будет искать логику в моей пафосной речи. Я и сам запутался, и вряд ли смог бы объяснить, почему жизнь какого-то охотника-одиночки ценнее десятка жизней «благородных сквайров». К счастью, Морган и не собирался спорить. Он скрылся в хижине, и тут же появился, держа в руках точно такую же, как у меня, самозарядную винтовку М1 «Гаранд».
Почему-то мне совсем не хотелось обижаться на мексиканку. И я просто сказал:
- Голод – не тетка, пирожка не поднесет.
Льяма достала из дорожной сумки кукурузную лепешку и пластинку сушеного мяса. Кажется, оно называется «пеммикан». Я же открыл грузовой отсек и достал из-под скамейки глиняную бутылку сельтерской.
- А ты не такой никчемый! – воскликнула Льяма. И снова я на нее не обиделся.
Мы поужинали прямо у колеса вертолета, смеясь, точно два психа и выхватывая друг у друга куски мяса. А потом Льяма сделала то, от чего кукушка, и без того никогда не сидевшая спокойно в моей голове, едва не улетела далеко за Скалистые горы. Мексиканка, нимало не стесняясь, разделась донага и прыгнула в море. Я, совершенно не к месту, вспомнил, что бюстгальтер в знакомом мне виде изобретут лишь на закате века. И уж точно я не знал, чему удивился больше – то ли отваге девушки, скинувшей одежду на глазах у почти незнакомого мужчины, то ли ее же безрассудству, когда она бросилась в кишащие медузами, акулами и осьминогами океанские воды. Правда, химический завод здесь еще не построили.
- Что ждешь! Иди же сюда! – крикнула Льяма. – Здесь так здорово!
- Знаете, леди. Я за себя не ручаюсь. Могу не сдержаться и натворить глупостей.
Даже отсюда мне было видно, что глаза мексиканки подернулись поволокой:
- А может быть, я и хочу, чтобы ты не сдержался… - я едва разобрал ее слова сквозь шум прибоя.
Я скинул одежду и торопливо бросился в теплую воду Атлантики.
- Знаешь… я еще ни разу не целовалась, – очевидно, Льяма сладко лгала, но горькую правду я бы и не хотел сейчас слышать.
- Элементарно, - подыграл я. – Даю инструкцию. Складываешь губы трубочкой. Прикасаешься ими к объекту вожделения. Втягиваешь воздух и отрываешь губы. Остальное за тебя делает разница давлений - законы физики.
Льяма покатилась со смеху:
- С теорией у нас все хорошо. А как насчет практики?
Я подумал, что после всего, что сейчас произойдет, наша дружба уже никогда не будет прежней.
Глава 15. Убийство
Мы с Льямой получили толику счастья. Ровно один день наедине с девственной природой, еще нетронутой беспощадным человеком. Источником питьевой воды нам служил родник, а пищей – сельдь, выловленная из моря голыми руками. Я развел костер, и Льяма, сидя на корточках, обжаривала разделанные кусочки рыбы так, что потом мне осталось только посыпать лакомство морской солью и облизать пальцы.
Ночевали мы внутри вертолета на скамейках – кто знает, какое чудище скрывалось среди зарослей диких кустов, окаймляющих наш райский уголок. Пока еще сюда не пришли люди, не построили город и военно-морскую базу Кингсвилл, блеск глаз огромной кошки вполне мог бы стать последним впечатлением незадачливых туристов.
Никто из нас не произнес слова «люблю», никто не поклялся в верности до гробовой доски. Мы рассказывали истории, купались, целовались и просто валялись на теплом песке, обнимая друг друга.
- Чем ты занимался на войне? – как-то спросила Льяма, касаясь пальцами моей груди. – Ни одного шрама. Ну, если не считать того, на щеке.
- Сколько уже раз говорил – летал. Мне иной раз не нужно даже видеть врага, чтобы оставить от него горсть пепла. Зато ты как будто от звонка до звонка оттрубила в морской пехоте. Живого места нет.
Конечно, я преувеличил, но совсем немного. Отметины украшали почти всю ее смуглую кожу. Даже под левой грудью Льямы белел рубец – как она сама сказала, от индейской стрелы. Только лицо ее осталось нетронутым.
- Как же ты дала себя похитить, валькирия?
- Команчи устроили засаду точно там, где я ехала. Как знали. Может быть, кто-то подсказал им. Может, просто случайность.
И снова я не обратил внимания на небрежно брошенные слова мексиканки.
Мы могли бы вечно наслаждаться негой и бездельем. Но утром второго дня подул ветер, и волны начали захлестывать наше уютное пристанище. На далеком морском горизонте появилась точка – в бинокль я разглядел парусник. Вздымая буруны, он ходко шел в нашу сторону, подгоняемый дневным бризом. Я не сомневался в том, что максимум через полчаса он встанет на якорь и спустит шлюпку. Но мне бы совсем не хотелось встречаться с командой.
- В кабину! – скомандовал я. – К запуску!
И через несколько минут мы уже летели домой. Под нами вновь потянулась бесконечная равнина. Нехорошее предчувствие давало мне покоя и я, сжав зубы, вел машину так низко, что ветви деревьев хлестали по фюзеляжу. Мое напряжение передалось и Льяме. Мексиканка вцепилась в подлокотники и не произнесла ни слова, пока среди нежной зелени несозревшего хлопка не появились каменные постройки гасиенды Эль-Фароль.
- Ты куда? К отцу? Или в форт Индж, за лошадью? – вспомнил я о мексиканке.
- Сначала узнаю местные новости, - определенно сказала Льяма. И насмешливо добавила: - Ненадолго же хватило влюбленного Ральфа, верно?
Я не стал отвечать. Молча приткнул вертолет во двор особняка, выскочил из кабины и помчался к дому. Льяма не отстала от меня ни на ярд. Но гасиенда оказалась пугающе пуста. Лишь на асотее мы встретили Мари.
Поначалу я подумал, что мне придется разнимать соперниц, готовых попортить друг другу фасад. Но Льяма и Мари всего лишь обменялись взглядами. Первая смотрела недоверчиво и упрямо, вторая – со смесью печали и надежды.
- Как две половины одной картинки, – прошептала Мари. – Вам нужно быть вместе.
Похоже, она говорила искренне, от души. Мне стало слегка не по себе – связывать себя брачными узами я не спешил. Льяма же снова нацепила на себя броню цинизма и показного безразличия. Но теперь-то я знал, насколько ей тяжело казаться конченной стервой.
- Не сомневаюсь, - отпарировала мексиканка. – Но позаботиться о себе я смогу и сама. Лучше скажи, где все. Что у вас творится?
- Барни исчез. Не явился к завтраку. Целый день его не было, а утром отец собрал отряд и отправился на поиски.
- Это тех гм… цивилизованных американцев, что пытались догнать индейцев? – задал я чисто риторический вопрос. – Уж если они возьмутся за что-то, будет беда или дело, а просто так не обойдется.
- Постой! – оборвала Льяма мои словесные упражнения. В ней, видимо, проснулся детектив. – Мари, почему ты думаешь, что с Барни случилось что-то плохое? Может быть, он просто уехал по делам в поселок?
Мари мотнула головой так, что у меня возникли опасения, как бы она не отвалилась и не покатилась по полу, как шар для боулинга.
- Без завтрака? Барни не такой. Он бы не стал переплачивать за стряпню в таверне, когда можно сэкономить и перекусить дома! – она сказала так, как будто это подразумевалось само собой. – Это Анри может встать ни свет ни заря и поехать наслаждаться свежим утренним ветерком.
- Ну не такой же он мелочный… - я поперхнулся словами: Льяма «торпедировала» меня взглядом. Она что, тоже сэкономила бы? Вот это, я понимаю, компания молодых воротил бизнеса! Таким палец в рот не клади! Я провел по лицу рукой, будто стирая плевок, и продолжил:
- Как бы то ни было, а надо лететь. С воздуха я увижу куда больше, чем все рейнджеры Техаса на земле. Льяма, ты со мной?
Я мог и не спрашивать. Ее вид готовой к бою амазонки говорил больше всяких слов: «Еще бы!»
- А мне что делать? – откликнулась Мари.
- Сомневаюсь, что ты выдержишь путешествие по небу, да еще в грузовом отсеке. Впрочем, у меня другая идея. Бери коня, выжми из него все лошадиные силы, какие сможешь и галопом мчись к хижине охотника. Доблестного следопыта, конечно, тошнит от одного вида летающего чудовища, но местность он знает куда лучше меня, и какую-никакую консультацию я от него получу. А там разберемся, что к чему.
И мы с Льямой, едва не сбив с ног несчастного негра – домашнего слугу, бросились к вертолету. Вообще, в этот невыносимо жаркий день мы слишком часто бегали. Да, ноу пэйн, ноу гэйн, то есть, без труда не вынешь рыбку из пруда, вот только я не знал даже, что собирался ловить.
Мы, словно прямыми росчерками карандаша по бумаге, несколько раз пересекли прерию, но не нашли ничего достойного внимания. В конце концов сдалась даже упрямая Льяма, и я нехотя повел вертолет к хижине охотника. Когда до цели осталось осталось всего три мили, и знакомый обрыв уже показался среди бесконечной зелени, мексиканка вдруг вскрикнула и вытянула руку:
- Там! Там! Смотри!
Несколько черных птиц кружили над рощей.
- И что я должен увидеть?
- Это грифы, - терпеливо объяснила Льяма. – Если они парят над одним местом, значит, кто-то умер. Или умирает. Это может быть дохлый койот, но может и…
Льяма не договорила: я бросил вертолет в крутое пике. Восклицание, вырвавшееся при этом у мексиканки, вряд ли достойно страниц книги. Даже этой. К тому же приводить его здесь значит подставить приличную девушку, к которой я к тому же питал дружеские чувства. Зато результат маневра, наверное, превзошел все ожидания Льямы: уже через минуту колеса коснулись земли, и мы, отбивая летящие навстречу ветки, помчались через рощу. И остановились, как будто нас обоих с размаху ударили бейсбольной битой в лицо.
Возле протоптанной лошадиными копытами тропы, раскинув руки, лицом вниз лежал человек. Из его спины торчала расписанная замысловатыми узорами индейская стрела. Но по комплекции убитый совсем не напоминал пропавшего Барни. Худощавый, хлипкий и даже, можно сказать, нежный, он показался мне странно знакомым. И когда я заглянул мертвецу в лицо, то уже знал, кто это: здесь, в роще, закончил свой короткий земной путь Анри – младший сын плантатора Моргана. Вот только вместо великолепной шевелюры, на голове словно алел шелковый платок – с несчастного сняли скальп.
- За что… его-то? – Льяма нагнулась над телом и коснулась рукой его шеи, будто надеялась, что сын плантатора может быть жив.
- Наверное, Анри слишком много знал. Вот индейцы его и шлепнули.
- Мне не до шуток, Ральф. Это действительно могут быть индейцы. Но зачем?
- Тебя же они похитили безо всяких серьезных причин. Кому-то из молодежи захотелось заработать индейскую медальку. Ну или что там у них вместо награды.
Льяма внимательно осмотрела труп, прошла до кустов у края поляны и присела, сосредоточенно разглядывая землю. Если бы у нее нашлась в кармане лупа, она была бы похожа на полицейского лейтенанта из недавно вышедшего на экраны фильма. Наверное, мексиканка стала бы заправским сыщиком, если, конечно, ее отправить в мое время.
- Здесь следы мокасин, - удовлетворенно сказала она. – Может быть, это действительно краснокожие. А может, и нет. Я не уверена. Ты можешь для меня сделать кое-что полезное?
- Слушаю.
- Настоящий мужчина! – восхитилась Льяма неизвестно чему. – Привези сюда Рида. Прямо сейчас!
- Я тебя не брошу! А вдруг индейцы вернутся?
- Думаешь, я не смогу за себя постоять? – Льяма хлопнула по кобуре с револьвером, но, увидев мое, надеюсь, решительное лицо, добавила: - Краснокожие далеко. Анри мертв давно, нам просто повезло, что дикие звери его совсем не растерзали. Давай так: я спрячусь у ручья и буду ждать.
Когда мы вернулись к вертолету, мне в голову пришла первая умная мысль за весь сегодняшний день. Я забрался в грузовой отсек и достал армейское пончо.
- Этот плащ-невидимка скроет тебя от посторонних глаз. Если, конечно, ты не сваришься в нем в такую жару.
Льяма набросила на себя накидку и скрылась в кустах. Даже несмотря на то, что я точно знал, где исчезла мексиканка, мне так и не удалось отыскать ее взглядом. Я поднял большой палец, поднялся в кабину и запустил мотор.
Глава 16. Судилище
Я нисколько не покривлю душой, если скажу, что на поляне перед хижиной охотника собралась целая толпа народа самого разнообразного пошиба – от вполне приличного до отталкивающего. Все было точно так же как и в тот день, когда я героически боролся с индейцами. Только люди эти сейчас занимались очень неприглядным, но совершенно обыденным для них делом. Даже с воздуха я видел, что плантаторы, ранчеро и охотники пытались вздернуть какого-то бедолагу, перекинув лассо через толстую ветвь кипариса. Лишь несколько человек в форме остались в стороне, явно не желая марать руки. Но они же не шевелили и пальцем для спасения приговоренного.
Разумеется, меня заметили – грохот мотора не услышит разве что тот, кто сейчас остался в роще со снятым скальпом. Все разом, в том числе два небритых головореза, тянувшие конец веревки, повернули головы в мою сторону. Впрочем, замешательство опытных мастеров петли длилось совсем недолго, и когда я с винтовкой наперевес бежал к кипарису, несчастный висельник едва касался ногами земли. Я с ужасом узнал связанного по рукам и ногам охотника Рида.
Я не стал напрасно расходовать патроны, стреляя по веревке – такие трюки получаются только у Клинта Иствуда или, на худой конец, Юла Бриннера. Две пули просвистели над головами палачей, недвусмысленно давая понять, что третьего предупреждения не будет. Повешенный свалился на землю. Мне надо было что-то говорить, но на ум пришла только строчка из бессмертного произведения:
- Эй, Билл Гриффин, если ты затянешь эту петлю хоть на одну восьмую дюйма, то получишь свинцовую пилюлю прямо в живот, и вряд ли ты ее переваришь!
К сожалению, моя речь не произвела должного впечатления.
- Ну, я Билл Гриффин, - сказал палач постарше, похожий на бродягу тип в заношенной до дыр рубашке и старых кожаных брюках. – Ты зря сюда пришел, парень. Приговор вынесен, дело за малым!
- Я что-то пропустил? Где судья в мантии, прокуроры, адвокаты? Присяжные, наконец?
На середину поляны, широко шагая по смятой и вытоптанной десятками ног траве, вышел хозяин гасиенды Эль-Фароль Филипп Морган.
- В Техасе не всегда соблюдают формальности. Вина Рида очевидна и не требует доказательств. Чего вы хотите, мистер Линдеман? Я не понимаю, ради чего вы влезли во все это.
Я подошел к лежащему на траве Риду, оттянул ему веко и посветил фонариком в зрачок. Охотник жив – все остальное сейчас не важно. К счастью, не знаю, правда, чьему, у палачей в детстве оторвали руки, а изготовленные им на смену протезы пришили совсем в другое место – несколько ниже спины. Петля затягивалась с трудом, и смерть Рида стала бы долгой и мучительной, не подоспей я вовремя. Но сейчас это обстоятельство спасло ему жизнь. Вот только надолго ли?
- Вы спросили, для чего я вмешался? Так вот если бы на месте охотника был бы черномазый, желтолицый или краснокожий, я не пошевелил бы и пальцем. Но я не потерплю суд Линча над белым. Ручаюсь: я положу столько моральных уродов, сколько смогу и буду считать это самозащитой! А вы, офицеры звездно-полосатого флага, неужели смотрели бы, сложа руки, на то, как на ваших глазах совершается чудовищное преступление? Воистину, вы – далекие предки не храброго Джорджа Паттона, а трусливой собаки Уильяма Джойса – лорда Гав-Гав!
Надеюсь, плантатор не будет искать логику в моей пафосной речи. Я и сам запутался, и вряд ли смог бы объяснить, почему жизнь какого-то охотника-одиночки ценнее десятка жизней «благородных сквайров». К счастью, Морган и не собирался спорить. Он скрылся в хижине, и тут же появился, держа в руках точно такую же, как у меня, самозарядную винтовку М1 «Гаранд».
