Пролог
в котором я отлично выспалась на собственных похоронах
Как собрать всю семью под одной крышей, да ещё и заставить их вести себя прилично? Ответ до обидного прост и до ужаса эффективен — умереть.
Родственники, знакомые и, что самое нелепое, бывшие, слетаются на эту скорбную вечеринку, как к бесплатному шведскому столу с шампанским. Все вдруг вспоминают о твоем существовании, извлекают из недр шкафа зависевшийся там черный костюм и спешат отдать свой последний долг… ну, или выгулять тот самый костюм, чтобы не висел без дела.
В моем случае всё случилось именно по этому незамысловатому сценарию. Правда, с одним небольшим, но крайне забавным нюансом.
Сидя в углу душного зала, обитого бордовым бархатом (кажется, здесь в последний раз меняли интерьер еще при Ельцине), я наблюдала картину, достойную пера абсурдиста. Вокруг моего бренного тела, мирно покоящегося в лакированном гробу (интересно, кто выбирал цвет обивки? Я всегда ненавидела этот оттенок вишни!), собрались все ключевые фигуры моей, скажем так, не самой скучной личной жизни.
Здесь был Андрей – мой муж номер один. Высокий, статный, с той же небрежной сединой на висках, которая когда-то сводила меня с ума. Рядом с ним приосанилась его нынешняя жена, миниатюрная блондинка, которая, судя по напряженному лицу, больше всего боялась, что гроб с прошлой женой подозрительно гармонируют по цвету с её маникюром. Андрей смотрит на меня с выражением «ну кто ж знал, что всё так обернется».
Чуть поодаль — Максим — муж номер два. Финансовый гений, но увы, эмоциональный банкрот. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, и постоянно поглядывает на часы. Разумеется, фондовый рынок не будет ждать пока похоронят женщину, с которой ты делил ипотеку и невыносимую привычку храпеть по воскресеньям и вторникам. Его новая пассия и личная помощница по совместительству, высокая девушка в очках шепчет ему что-то на ухо, видимо, сверяя поминальную речь с курсом валюты на текущую секунду.
Кого я действительно была рада увидеть в помещении, так это моего старшего, Мишку. Два года он не появлялся в России, обосновался в своем Китае, где старательно строит IT-империю, и честно говоря, выглядит он так, будто его выдернули из офиса прямо во время презентации для инвесторов. Он держит в руке телефон и что-то быстро печатает, изредка бросая на гроб виноватые взгляды. Рядом с ним мой младший, Пашка. Он-то забегал ко мне ежедневно, правда, чаще всего с прагматичным вопросом: «Мам, а котлеты есть?». Как бы то ни было только в его глазах я читаю истинную грусть и щенячью растерянность. Эх, милый.
И, вишенка на этом черством траурном торте — двое моих любовников, ярко мелькнувших в моей жизни после двух разводов. Первый — Кирилл, мужчина, от которого, как и раньше, пахнет риском и дорогим одеколоном. Второй — Олег, мой единственный интеллектуальный роман, с которым пришлось завязать из-за внезапно открывшейся у Олега страсти к восхождениям на вершины и не соответственно к ну очень высокой девушке-инструктору.
Итак, все четверо, мужья и любовники, собрались в одном помещении. Мужья, разумеется, знакомы друг с другом, да и с любовниками они тоже пересекались так или иначе. Что поделать, жизнь — штука тесная. И у них всех есть чудесная, совершенно неиссякаемая тема для разговора. Я!
— ...нет, вы не понимаете, — с жаром шепчет Андрей, обращаясь к Кириллу. — Она всё время читала книги. Тратила на это столько времени, что рехнуться можно! А еще она все время что-то писала в своих блокнотах, Казалось, мало ей читать, так она еще и переписывала всю эту чушь из своих заумных книг. Я пытался ее переучить, но...
— А помните ее смех? — подхватывает Кирилл — Как колокольчик, который кто-то уронили с колокольни...
— Но вот чего у неё не отнять, она была очень ответственным человеком, — внезапно встревает Максим, поправляя галстук. — Всегда вовремя платила по всем счетам, и мне можно было не думать о цифрах хотя бы дома. Я это ценил.
Я сижу на жестком диванчике в углу, никем не замеченная, и слушаю эту ахинею, устало прикрываю глаза. Ведь вся эта сцена — концентрированная эссенция моей прошлой жизни, в которой я была кем угодно — женой, любовницей, мамой, спонсором, источником котлет и ответственным плательщиком ЖКХ, но только не любимой женщиной.
«Проснись и пой, проснись и пой. Попробуй в жизни хоть раз» — старая песенка столь неподходящая случаю наполняет помещение, и гости невольно начинают озираться, пытаясь распознать источник этого звука, а я сама вздрагиваю и открываю глаза.
Вокруг не бордовый бархат, а мой собственный, рыжий абажур. В комнате пахнет хризантемами, которые я вчера сама себе подарила, и моим любимым лавандовым спреем для подушек. Я не в траурном зале, а в своей постели. Хвала будильнику!
Кстати, на тумбочке вибрирует мой телефон, напевая песенку из моего любимого спектакля, которую я как раз и использую в качестве будильника.
Я жива. Жива! И впервые за долгое, очень долгое время я испытываю от этого самое настоящее, искрящееся счастье. Я смотрю на себя в зеркало, висящее напротив. Волосы торчат в разные стороны, под левым глазом размазалась тушь, но я никогда не видела более прекрасной женщины.
Глава 1
в которой я окончательно проснулась
Петербургский понедельник— это особый вид экзистенциальной тоски.
Особенно в ноябре. Особенно когда тебе немного за сорок, а за окном моросит то ли дождь, то ли слёзы ангелов, уставших от бесконечных депрессий жителей нашего города. Всё это усугубляется ещё и тем, что сидишь ты в угловом офисе с видом частично на серую воду Малой Невы, частично на терракотовую стену соседнего здания и сверяешь платёжки.
Через полчаса у нас по расписанию планёрка с этого слова начинался каждый мой рабочий понедельник вот уже пятнадцать лет.
Планёрка… Звучит как название средневековой пытки, не правда ли? Впрочем, по сути, пыткой она и является с незначительными поправками на век двадцать первый.
— Евгения Андреевна, — прогудел из-за стеклянной перегородки Стасик, начальник финансового отдела, чьим замом я числилась согласно трудовому договору и табличке на двери кабинета, — у нас расхождение по третьему кварталу, и Сергей Викторович просил прогноз на декабрь к среде.
Я кивнула, не поднимая глаз от монитора. Сергей Викторович — генеральный. Хороший мужик, если забыть, что он искренне считает Excel-таблицы вершиной человеческой мысли. Пятнадцать лет я здесь. Пятнадцать лет я смотрю на цифры, которые не имеют ко мне никакого отношения. Хорошая зарплата, кабинет с видом на стену соседнего бизнес-центра, который в советские времена значился заводом и фикус по имени Фёдор.
Фёдора я люблю. Он единственный в этом офисе, кто не задаёт глупых вопросов и не требует отчётов. Я разговариваю с ним по утрам. Он — мой молчаливый собеседник. У него глянцевые тёмно-зелёные листья и удивительная воля к жизни, учитывая, что единственный источник света в этом мрачном царстве — лампа дневного освещения, под которой даже кактусы совершают суицид.
— Федя, — прошептала я, погладив его самый крупный лист, — если я сегодня не выйду отсюда ровно в восемнадцать ноль-ноль, вызывай МЧС.
Фёдор промолчал. Но я знала, что он понял.
В свои сорок три я — не последний человек в финансовом отделе крупной логистической компании. Звучит как приговор. Собственно, им это и является. Когда-то, в другой жизни, я хотела поступать во ВГИК. Хотела писать сценарии. Не для того чтобы стать великой, а просто чтобы истории, которые рождались постоянно в моей голове, нашли выход. Я представляла, как мои герои оживают на экране, как зритель смеётся и плачет в нужных местах, как в финале звучит правильная музыка.
Папа, услышав о моих мечтаниях, сказал: «Женя, кинодраматург — это не профессия. Это блажь. Иди на нормальную специальность». Я и пошла, потому что я всегда была хорошей девочкой.
Мама, правда, идеализировала иной образ счастья, обсуждая со ной романтическую литературу девятнадцатого века и даря билеты в кинотеатр «Аврора». Кинотеатр, в прочем особенно повлиял на мои детские грёзы… Ещё мама вздыхала, глядя на мои пятёрки, и говорила: «Ты только внуков мне роди, Женечка. А остальное — как-нибудь». Я родила двоих. Мама была счастлива и очень мне помогала с мальчишками. Папа был горд моими заслугами на работе. А я осталась с цифрами, двумя разводами и котом по имени Квентин.
Кстати, о Квентине.
Когда я вернулась домой после работы, он встретил меня в прихожей с видом римского императора. Я назвала его в честь Тарантино — моего любимого режиссёра и сценариста. Ирония в том, что Квентин-кот полностью оправдывал своё имя. Он был харизматичен, непредсказуем и абсолютно уверен, что мир вращается вокруг него.
— Привет, мой мальчик, — я почесала его за ухом, а он снизошёл до короткого мурчания, после чего демонстративно повернулся ко мне пушистым задом и ушёл в сторону кухни. Там его ждала миска с кормом премиум-класса. Разумеется, он считал, что я обязана наполнять её исключительно из чувства глубокой благодарности за его присутствие в моей жизни.
Все значимые мужчины в моей судьбе отличались редким, почти олимпийским эгоцентризмом, они позволяли себя любить и ждали благодарность уже за это. Андрей. Максим. Олег. Кирилл, а теперь вот Квентин. Хотя последний был в отличии от своих двуногих собратьев самцов хотя бы честен в своём эгоизме. Он не притворяется тем, кем не является, и за это я его уважаю.
Я скинула офисное платье, натянула любимый свободный свитер и джинсы. В кармане пальто нащупала блокнот — мой верный спутник последних лет. Я везде таскаю его с собой — в метро, в офис, в бар. Иногда я просто переписываю туда диалоги, которые случайно услышала в очереди за кофе. Иногда, придумываю сцены, которые уже не надеюсь увидеть на экранах.
В Питере осенью темнеет рано. К моменту моего выхода из офиса город уже больше часа, как погружен в ту особенную синеву, которую не встретишь больше нигде. Фонари на набережной отражаются в воде дрожащими золотыми дорожками. Где-то вдалеке что-то гудит, словно теплоход, хотя сезон навигации уже закрыт. Может, это призрак «Авроры» вышел на ночную прогулку. Как знать… Я шла, кутаясь в шарф, и думала о своём сне.
Собственные похороны. Четверо мужчин, обсуждающие меня так, будто я — старая киноплёнка, которую можно покрутить в руках и выбросить за ненадобностью.
Мой любимый бар прятался в подвальчике старинного дома в тихом колодце с разбитой по центру клумбой. Никакой вывески, кроме скромной латунной таблички с названием — «Moovies». Это место было только для «своих» и тех, кто умеет находить подобные места через многочисленные чаты с событиями нашего города. Собственно, «своих» в скором времени стало очень много. Хозяин заведения умел мастерски рассказывать о своём детище в правильных местах. Как я со своим размеренным образом жизни офисного планктона и книжно-киношного червя оказалась в числе своих расскажу позже, сейчас мне бы хотелось подробнее описать это место.
Днём бар «Moovies» работал в режиме кофейни с домашними вафельными трубочками и свежеиспечёнными круассанами, а вечером здесь зажигали приглушённый свет, включали старый винил, и место это превращалось в убежище для тех, кто не хочет быть найденным. Бар находился на Петроградской стороне, в пешей доступности от Ленфильма, и многие кинематографисты, заинтересовавшись названием, заглядывали сюда пропустить стаканчик после тяжелой смены в павильонах.
Колокольчик над дверью звякнул. Внутри пахло кофе, сандалом и чем-то неуловимо тёплым.
— Женёк!
Голос из-за стойки прозвучал как приветствие и диагноз одновременно.
Сегодня из деревянных колонок тянулось нечто невероятно лиричное и мелодичное — саундтрек к «400 ударам» Франсуа Трюффо. Винил, потрескивание иглы – идеально.
Натан стоял, опершись о деревянную поверхность, и улыбался. Высокий, чуть выше, чем нужно бармену, чтобы удобно протирать верхние полки. Тёмные волосы вечно в художественном беспорядке. На правой руке — татуировка в виде компаса. Ему тридцать семь, и он сын моей подруги Фаина, с которой мы познакомились однажды в кинотеатре «Аврора» на просмотре «Дороги» Феллини в оригинале.
Тогда мы сидели рядом, обе с красными глазами после финала, и Фая вдруг сказала: «Вы тоже плачете? Слава богу! Думала, что я одна такая ненормальная». Так началась наша дружба. С Натаном я познакомилась и сдружилась позже, когда помогала ему с документами при открытии этого бара. С тех пор «Moovies» стал и моим местом.
— Ты сегодня рано, — заметил он, уже доставая бутылку джина. — И вид у тебя такой, будто ты встретила призрак Достоевского в парадной.
Я рассмеялась, устраиваясь на своём законном табурете в углу стойки. Отсюда видно весь зал, но сама я могла оставаться в тени.
— Хуже, Натан. Мне приснились мои собственные похороны.
Он замер с огурцом в руке.
— Вот это поворот. Бутерброды с икрой там хотя бы были?
— Не знаю. Я была занята — слушала, как мои бывшие обсуждают мою никчёмную жизнь.
Натан медленно опустил огурец на разделочную доску и опёрся локтями о стойку. Теперь мы были почти на одном уровне глаз. От него пахло цитрусом, хорошим кофе и ещё чем-то тёплым, домашним — может быть, тем самым сандалом, который витал здесь в воздухе.
— Рассказывай, — сказал он просто. — Я весь внимание.
И я рассказала. Про сон. И про то, как проснулась и поняла, что вся моя жизнь — это попытка быть удобной. Удобной дочерью, удобной невесткой для свекровей, удобной женой для Андрея, который обещал возить меня на машине, лишь бы я не получала права. Удобной женой для Максима, который тоже обещал возить, а вместо этого сгрузил на меня большую часть своих брокерских дел — так что я уже и ездить никуда не хотела. Я до сих пор не вожу. У меня даже прав нет.
Не знаю, как и почему, но мой долгий монолог свёлся к одной, по сути, глупой обиде из череды всех, куда более внушительных: измен, скандалов, пренебрежения к моей внешности и вкладами в семью.
— Они все обещали меня возить. — сказала я, глядя в свой стакан. — При этом возить клялись не куда-нибудь, а в счастливое будущее. Представляешь? Два мужа считали, что женщина за рулём — это ненормально. А я верила. Я всегда верила, что кто-то приедет и отвезёт меня туда, где хорошо. Но никто так и не приехал.
Впрочем, был мужчина уже после мужей. Который настаивал на моём водительском удостоверении, но каждый раз, когда я собиралась этим заняться, он придумывал для нас какие-то формы занятости по своим интересам — и это отнимало всё моё время. Ведь всегда ещё оставались дети и работа.
Натан молчал. Потом взял мой бокал и сделал новый коктейль. Джин, тоник, лёд, тонкий ломтик огурца.
— Что ж, дети твои уже выросли…
Я медленно осознавала к чему клонит Натан, а он продолжил:
— Знаешь, что я вижу, когда ты сидишь здесь со своим блокнотом или ноутбуком? — спросил он тихо.
Я подняла глаза.
— Я вижу женщину, которая филигранно описывает события, достойные экрана. Но когда ты говоришь о своей жизни, сюжет упирается в стену. Я убеждён, что ты можешь развить его, стоит только начать. — Он улыбнулся и взъерошил волосы. — Делай это здесь, если мой бар тебя вдохновляет.
Я быстро заморгала и открыла блокнот.
