— Что значит — настоящая? — мне показалось, что на самом деле она поняла, о чем говорит сын, просто боялась поверить.
— Настоящая... Не тот подменыш, который живет у нас в доме, — хмуро пояснил Миль.
— Миль, — прошептала мама, — нельзя шутить с такими вещами... Лерьи, почему ты молчишь? Он ведь шутит, да?
Я молча покачала головой:
— Он не шутит. Я не знаю, действительно ли я Лерьи. Там, где я живу, меня называют Валерия. Или Лера.
— Лера... Лерьи... — женщина побледнела. — Я знала... Догадывалась. Она — другая. Язвительная, недобрая. И цветы у нее не растут. Моя дочь — и не умеет говорить с цветами... такого просто быть не может. Но так есть, и я почти смирилась. Днем. А ночью... Ночью приходят сны. Тяжкие, тревожные, недужные. И во сне я знаю, что она не моя дочь. А утром забываю снова... Как же так вышло, милая моя, что я забыла тебя?
И женщина протянула ко мне руки, а я шагнула ей навстречу, в материнские объятия, которых не знала прежде. Так мы стояли... долго. И Миль стоял рядом с нами, а по щекам мальчишки бежали слезы, которые он и не пытался скрывать.
— Может, домой? — робко спросила мама.
— Как же так? А она?
— Она ведь чужая, — всхлипнула бедная женщина, но видно было, что и эту «чужую», которую она вырастила, ей жалко.
— Я тоже... чужая. Вы ведь совсем не знаете меня. Я росла в другом месте, с другими людьми...
— Ты — наша! — решительно вмешался Миль. — Я это понял окончательно, когда увидел тебя на пожаре. Она не полезла бы в огонь спасать чужих детей. Она... вообще не оказалась бы в той части города, потому что презирает простых людей.
— Миль, нет, — я помотала головой, — я не могу. Я не готова...
Он понял. Сник сразу, словно воздух из него выпустили.
— Но ты еще придешь сюда?
— Надеюсь. Это ведь не от меня зависит.
— Придешь, — уверенно сказал парень, — я теперь точно знаю, что придешь.
...И кто я такая, чтобы с ним спорить? Пришла. И застала братишку в слезах.
— Что?! — бросилась к нему.
— Она забыла, представляешь! Забыла, как только увидела ее. Или даже раньше — ты ушла, и я уже не мог с ней о тебе разговаривать. Она меня просто не слышала понимаешь?
— Так и должно быть, малыш, — вздохнула я, — это колдовство такое. Детям проклятых тоже нужна любовь, и они ее получают таким вот обманным путем.
Откуда я это знала? Да ниоткуда. Само пришло. Но в том, что это правда, я не сомневалась.
— И как же быть?
— Никак. Оставить все как есть, — грустно вздохнула я.
Все же хотелось... ужасно хотелось любви.
Поэтому я почти не сопротивлялась, когда Миль схватил меня за руку и потащил к дому.
— Мы должны попробовать! — пыхтел он. — Понимаешь? Мы обязательно должны попробовать! От любого колдовства есть спасение.
Парень распахнул передо мной дверь, и я увидела их. Мать. Отца... Именно таким я его себе и представляла: высокий, немного сутулый, с мягким, добрым лицом. И книжка в руке... И ее. Чужую. Она стояла напротив входа со злой усмешкой на губах и таким жгучим презрением во взгляде, что я невольно поежилась.
А родители потерянно переводили взгляд с меня на нее и обратно. И мне было ужасно жалко их. И себя тоже. Да, мы все — жертвы чужого колдовства. И оно до сих пор никуда не делось, поэтому такой несчастный вид у отца и матери, поэтому они не могут шагнуть мне навстречу, отвергнуть моего двойника. А двойник — вот он, сразу за порогом. Говорят, встретиться со своим двойником — это смерть. Что будет, если я сейчас шагну через порог? Умру сразу? А если не я, то она умрет? Как страшно...
И тут братец нетерпеливо дернул меня за руку, я не удержала равновесие и все-таки качнулась вперед, занося ногу над порогом. И упала в кровать, потерянная, несчастная, убитая. Я заливалась слезами, жалела себя и в то же время понимала: это справедливо. Здесь теперь моя жизнь, и другой у меня не будет. Колдовство необратимо. Нельзя вернуться в жизнь, которой у тебя не было.
Я надеялась, что в следующий раз сон снова вынесет меня на берег пруда, и тогда я заберу свой волос и постараюсь навсегда уйти из жизни этих людей, чтобы не рвать сердце ни себе, ни им. Но судьба вывернула все по-своему: я вновь очутилась на пороге своего — или не своего? — дома. Все так же стоял в дверях Миль, и родители застыли все в тех же позах, словно и не исчезала я никуда, словно и не прошла в моей жизни целая неделя с того момента, когда я переступила этот порог...
И — она. Ее губы по-прежнему кривились в усмешке, ее глаза все так же выражали презрение, вот только в этот раз я посмотрела на нее и уже не смогла отвести взгляда. И вот что странно: там, в ореховых глазах, за злобой и презрением, пряталась потаенная боль. Тоска. Страх потери. И я окончательно приняла для себя, что больше никогда не сделаю попытки перешагнуть через этот порог, я даже не помыслю отнять любовь у этого несчастного существа,. Я сейчас развернусь и уйду. А она пусть остается тут, потому что ей, с ее искореженной душой, любовь — безусловная родительская любовь — куда нужнее, чем мне.
Было больно. Но я высвободила свою руку из руки Мильима, улыбнулась брату — возможно, в последний раз — и была готова уже развернуться и уйти. Вот только... Что это было? Словно ветер толкнул меня в спину. Упрямый ветер, так похожий на моего младшего брата. И я не удержалась, качнулась вперед и даже не перешагнула, а упала через порог, приземлившись на обе коленки.
— Лерьи? — бросилась ко мне мама. — Лерьи, доченька, ты не ушиблась?
Я подняла глаза — ее не было. Не было нигде. Она исчезла. Никто ничего не заметил: здесь была лишь одна Лерьи — я. И только братец, когда я поймала его взгляд, подмигнул мне и улыбнулся. Он-то знал.
Она пришла ко мне ночью, когда весь дом уже спал, и только я ворочалась с боку на бок, одолеваемая страхом: я боялась проснуться утром в своей квартирке и забыть дорогу в этот мир.
Я обнаружила ее сидящей в кресле напротив кровати — полупрозрачную, словно бы не совсем настоящую, с грустной улыбкой и ореховыми глазами. Нет, не ореховыми — только сейчас я разглядела, что ее глаза намного темнее моих, почти карие.
— Прости, — шепнула я одними губами.
— Тебе не за что просить у меня прощения, — отозвалась она, — ты все сделала правильно.
— Правильно? — я удивилась. — Правильно было уйти. Я так и собиралась сделать. Это все ветер.
— Это не ветер, — возразила она, — это чудо. Оно случилось, потому что ты пожалела меня. Случается, что подмененные возвращаются к порогу своего дома, но если они озабочены только своей болью, чуда не происходит. А ты пожалела меня — и отпустила.
— Куда?
Она пожала плечами:
— Я пока поживу в твоей квартире. Мне там нравится. А потом видно будет. Я ведь теперь свободна. Знаешь, что колдовство держало и меня, привязывало к этому миру? Ты освободила, и теперь я вольна выбирать, где буду жить.
— Рада за тебя, — я улыбнулась.
— И я за тебя рада, — улыбнулась она в ответ.
А потом она исчезла, и я смогла наконец заснуть. Чтобы проснуться утром — тоже свободной. Чтобы без страха шагнуть через порог собственной комнаты — навстречу новой жизни.
Февраль 2016
— Настоящая... Не тот подменыш, который живет у нас в доме, — хмуро пояснил Миль.
— Миль, — прошептала мама, — нельзя шутить с такими вещами... Лерьи, почему ты молчишь? Он ведь шутит, да?
Я молча покачала головой:
— Он не шутит. Я не знаю, действительно ли я Лерьи. Там, где я живу, меня называют Валерия. Или Лера.
— Лера... Лерьи... — женщина побледнела. — Я знала... Догадывалась. Она — другая. Язвительная, недобрая. И цветы у нее не растут. Моя дочь — и не умеет говорить с цветами... такого просто быть не может. Но так есть, и я почти смирилась. Днем. А ночью... Ночью приходят сны. Тяжкие, тревожные, недужные. И во сне я знаю, что она не моя дочь. А утром забываю снова... Как же так вышло, милая моя, что я забыла тебя?
И женщина протянула ко мне руки, а я шагнула ей навстречу, в материнские объятия, которых не знала прежде. Так мы стояли... долго. И Миль стоял рядом с нами, а по щекам мальчишки бежали слезы, которые он и не пытался скрывать.
— Может, домой? — робко спросила мама.
— Как же так? А она?
— Она ведь чужая, — всхлипнула бедная женщина, но видно было, что и эту «чужую», которую она вырастила, ей жалко.
— Я тоже... чужая. Вы ведь совсем не знаете меня. Я росла в другом месте, с другими людьми...
— Ты — наша! — решительно вмешался Миль. — Я это понял окончательно, когда увидел тебя на пожаре. Она не полезла бы в огонь спасать чужих детей. Она... вообще не оказалась бы в той части города, потому что презирает простых людей.
— Миль, нет, — я помотала головой, — я не могу. Я не готова...
Он понял. Сник сразу, словно воздух из него выпустили.
— Но ты еще придешь сюда?
— Надеюсь. Это ведь не от меня зависит.
— Придешь, — уверенно сказал парень, — я теперь точно знаю, что придешь.
...И кто я такая, чтобы с ним спорить? Пришла. И застала братишку в слезах.
— Что?! — бросилась к нему.
— Она забыла, представляешь! Забыла, как только увидела ее. Или даже раньше — ты ушла, и я уже не мог с ней о тебе разговаривать. Она меня просто не слышала понимаешь?
— Так и должно быть, малыш, — вздохнула я, — это колдовство такое. Детям проклятых тоже нужна любовь, и они ее получают таким вот обманным путем.
Откуда я это знала? Да ниоткуда. Само пришло. Но в том, что это правда, я не сомневалась.
— И как же быть?
— Никак. Оставить все как есть, — грустно вздохнула я.
Все же хотелось... ужасно хотелось любви.
Поэтому я почти не сопротивлялась, когда Миль схватил меня за руку и потащил к дому.
— Мы должны попробовать! — пыхтел он. — Понимаешь? Мы обязательно должны попробовать! От любого колдовства есть спасение.
Парень распахнул передо мной дверь, и я увидела их. Мать. Отца... Именно таким я его себе и представляла: высокий, немного сутулый, с мягким, добрым лицом. И книжка в руке... И ее. Чужую. Она стояла напротив входа со злой усмешкой на губах и таким жгучим презрением во взгляде, что я невольно поежилась.
А родители потерянно переводили взгляд с меня на нее и обратно. И мне было ужасно жалко их. И себя тоже. Да, мы все — жертвы чужого колдовства. И оно до сих пор никуда не делось, поэтому такой несчастный вид у отца и матери, поэтому они не могут шагнуть мне навстречу, отвергнуть моего двойника. А двойник — вот он, сразу за порогом. Говорят, встретиться со своим двойником — это смерть. Что будет, если я сейчас шагну через порог? Умру сразу? А если не я, то она умрет? Как страшно...
И тут братец нетерпеливо дернул меня за руку, я не удержала равновесие и все-таки качнулась вперед, занося ногу над порогом. И упала в кровать, потерянная, несчастная, убитая. Я заливалась слезами, жалела себя и в то же время понимала: это справедливо. Здесь теперь моя жизнь, и другой у меня не будет. Колдовство необратимо. Нельзя вернуться в жизнь, которой у тебя не было.
Я надеялась, что в следующий раз сон снова вынесет меня на берег пруда, и тогда я заберу свой волос и постараюсь навсегда уйти из жизни этих людей, чтобы не рвать сердце ни себе, ни им. Но судьба вывернула все по-своему: я вновь очутилась на пороге своего — или не своего? — дома. Все так же стоял в дверях Миль, и родители застыли все в тех же позах, словно и не исчезала я никуда, словно и не прошла в моей жизни целая неделя с того момента, когда я переступила этот порог...
И — она. Ее губы по-прежнему кривились в усмешке, ее глаза все так же выражали презрение, вот только в этот раз я посмотрела на нее и уже не смогла отвести взгляда. И вот что странно: там, в ореховых глазах, за злобой и презрением, пряталась потаенная боль. Тоска. Страх потери. И я окончательно приняла для себя, что больше никогда не сделаю попытки перешагнуть через этот порог, я даже не помыслю отнять любовь у этого несчастного существа,. Я сейчас развернусь и уйду. А она пусть остается тут, потому что ей, с ее искореженной душой, любовь — безусловная родительская любовь — куда нужнее, чем мне.
Было больно. Но я высвободила свою руку из руки Мильима, улыбнулась брату — возможно, в последний раз — и была готова уже развернуться и уйти. Вот только... Что это было? Словно ветер толкнул меня в спину. Упрямый ветер, так похожий на моего младшего брата. И я не удержалась, качнулась вперед и даже не перешагнула, а упала через порог, приземлившись на обе коленки.
— Лерьи? — бросилась ко мне мама. — Лерьи, доченька, ты не ушиблась?
Я подняла глаза — ее не было. Не было нигде. Она исчезла. Никто ничего не заметил: здесь была лишь одна Лерьи — я. И только братец, когда я поймала его взгляд, подмигнул мне и улыбнулся. Он-то знал.
***
Она пришла ко мне ночью, когда весь дом уже спал, и только я ворочалась с боку на бок, одолеваемая страхом: я боялась проснуться утром в своей квартирке и забыть дорогу в этот мир.
Я обнаружила ее сидящей в кресле напротив кровати — полупрозрачную, словно бы не совсем настоящую, с грустной улыбкой и ореховыми глазами. Нет, не ореховыми — только сейчас я разглядела, что ее глаза намного темнее моих, почти карие.
— Прости, — шепнула я одними губами.
— Тебе не за что просить у меня прощения, — отозвалась она, — ты все сделала правильно.
— Правильно? — я удивилась. — Правильно было уйти. Я так и собиралась сделать. Это все ветер.
— Это не ветер, — возразила она, — это чудо. Оно случилось, потому что ты пожалела меня. Случается, что подмененные возвращаются к порогу своего дома, но если они озабочены только своей болью, чуда не происходит. А ты пожалела меня — и отпустила.
— Куда?
Она пожала плечами:
— Я пока поживу в твоей квартире. Мне там нравится. А потом видно будет. Я ведь теперь свободна. Знаешь, что колдовство держало и меня, привязывало к этому миру? Ты освободила, и теперь я вольна выбирать, где буду жить.
— Рада за тебя, — я улыбнулась.
— И я за тебя рада, — улыбнулась она в ответ.
А потом она исчезла, и я смогла наконец заснуть. Чтобы проснуться утром — тоже свободной. Чтобы без страха шагнуть через порог собственной комнаты — навстречу новой жизни.
Февраль 2016
