-А нам то какое дело до всех этих тёрок? - Не переставал вставлять своё мнение в разговор Роланд. - Пусть вон дядьки умные это и решают. Мне мамка что говорит: «Найди себе такую же, как сам, неприкаянную, из наших, но только не из мира». А ты меня каждый раз с этого пути сбиваешь!
-Знаешь, Роланд, если твой личный рекорд это – „ein bisschen bekehrt“ («немного покаянный», нем.) – как говорит мой дедушка, то это не значит, что и мы все должны оставаться на этом уровне, - возразил на духовное равнодушие друга Эдди. - Раз мы посещаем церковь, ездим по конференциям, засматриваемся на верующих девушек, то мы хоть немного должны разбираться в учении нашего вероисповедания.
-Вот ты прямо таки разбираешься! - Роланд, пусть не громко и сохраняя приятность лица для входящих в зал, разошёлся не на шутку. - Тебя ведь только межпротестантские разборки и волнуют. Ты этот, как его – интриган!
-Из кухни ужас, как вкусно пахнет! - будто не слыша спора, восхищённо произнёс Кевин, нежно разглаживая салфетку.
-Так, всё – стоп! - успокоил всех Гарик. - Пусть вон лучше Андреас расскажет, как ему фестивальная музыка?
-Слишком много ненужного шума, - медленно, с раздумьем, ответил Андреас, выразительно подняв брови. - Не удивлюсь, если совсем скоро народ запляшет на богослужениях.
-Таких, неудержимо веселящихся, уже полно – в экстазе по полу кататься и корчиться в духовных судорогах, - тут же заметил Эдди. - На зависть беснующимся язычникам.
-А тут ты прав! - вдруг воскликнул Андреас в очень редком для его натуры порыве эмоций. - Мотивы, ритм, дух музыкальных композиций язычников – вот что всё больше преобладает в современной христианской музыке.
А ведь с ним, с заканчивающим музыкальную высшую школу отличником, и не поспоришь!
-Так, парни! - Гарик, требуя внимания, приподнял над столом руки, словно рефери на боксёрском ринге. - Расслабьтесь! Я всего лишь спросил про концерт, без всяких теологических выводов и строгой музыкальной критики!
Но данной, призывающей к суетной банальности реплике, было не суждено разбиться о возражения Эдди и Андреаса, не получить одобрений Роланда, не раствориться в полном безучастии и непонимании Кевина, не сводящего восторженных взглядов от кухни – в зал, почти последними, вошли их новые знакомые девушки из духового оркестра. Ну, и как это часто бывает, ввиду скромности многих участников фестиваля, начавших рассаживаться с дальних уголков зала, свободные места остались как раз в том самом ряду столов, где сидели полные размышлений и выводов друзья. А может этот, так же украшенный цветочками и салфетками ряд столов, упирающийся в стену, был пока ещё свободным и по более простой причине: искусно и доходчиво перекрывший пятью друзьями оба его прохода?
Как бы там ни было, но девушкам было приятно думать, что удобные для них места были предусмотрительно заняты внимательными парнями.
Сидевший напротив Гарика Роланд многозначительно ему подмигнул, когда тому улыбнулась мимо проходящая к другому концу столового ряда Мария.
-Гарик покраснел! - не удержался от комментариев гроза скромных девушек Роланд. - Это значит, что наконец-то объявилась та, которая способна растопить сердце нашего лаборанта – белоснежного рыцаря с грозными колбами в руках!
Все, за исключением самого героя ремарки, дружно рассмеялись. Ответить Гарику помешал ведущий, который из центра зала призвал всех собравшихся к молитве. А после благодарения Богу за еду, каждый стол, в порядке своей очереди, получил доступ к «шведским» столам.
Кевин, с видом знатока «шведского» этикета, возглавил нашествие их первого ряда на горячие блюда и салаты. Но судя по нарастающим порциям других, можно было смело делать выводы о том, что голодным был не только он.
Дождавшись своей очереди и пытаясь ложкой подобрать на плоском блюде одинокие оливки, Гарик столкнулся с Марией.
-Когда они в масле, они становятся ещё непослушнее и более дерзкими, - заметила девушка. - Почти как люди, способные быть смелыми только в своём окружении.
Один из несчастных оливок был уверенно проколот зажатой в руке Марии вилкой. Гарик вежливо уступил своё место у салатов более умелому охотнику на овощи и прочую зелень.
-Не всё так однозначно, как может показаться на первый взгляд, - призвал Гарик на всякий случай общепринятую отговорку. Он был шокирован явной, пусть и скрытой под милой улыбкой и красивыми глазами неожиданной и незаслуженной нападкой.
-Я это про твоего нагленького дружка, - успокоила его девушка, скорее всего имея в виду Роланда. - Сидевшие рядом с вами девчонки уже нашептали мне о его подковырках касательно... нас с тобой.
Гарик расслабился и посмотрел в ставшие вновь, и даже ещё больше привлекательными глаза.
-Нельзя верить всему тому, что он говорит, - посоветовал Гарик.
-Ты прав, - согласилась Мария и в её мимолётном взгляде промелькнули неподдельный интерес и вопрос. - Передам девчонкам, чтобы сильно за нас с тобой не переживали!
Последнее было настолько иронично и тем не менее серьёзно сказано, что они оба весело рассмеялись. Со всех сторон «шведского» стола на них с ещё большим вниманием обратились взоры, пристально следящих за ними друзей и подруг.
-Думаю, нам будет просто необходимо снова сесть раздельно, - внесла полезные в их мнимые отношения коррективы Мария. - А то ведь они и не поедят нормально.
-Согласен!
3
-Слушай, Мария, - обратилась к севшей за стол подруге тучная Агнесса, с мрачным выражением лица, не предвещающим ничего хорошего. - Ты знаешь, кто этот твой новый знакомый?
-Могу предположить, что ты мне об этом как раз сейчас и расскажешь. - Мария, не успевшая позавтракать дома, с азартом накинулась на запечённое мясо с рисовым и овощным гарнирами.
К беседующим через стол подругам придвинулись поближе те, которые сидели рядом с ними.
-Девчата, вы свои оркестровые рефлексы лучше на сцене проявляйте - вам это как раз сегодня не помешает, а не в сплетнях! - одёрнула любопытных подруг Мария.
-После всего с тобой происшедшего, мы все за тебя переживаем, - резонно заявила одна из них – Лиана.
Мария, энергично – с пронзительным звоном возмущения – отложив от себя ножик с вилкой, хотела рассердиться, но передумав и кисло усмехнувшись, налила себе минералки. Забота о ней некоторых из них была искренна. Отпив из стакана, она вопросительно посмотрела на Агнессу.
-Это сын Георга Вернера – того самого, - заговорщицки доложила Агнесса. – Его наша Ольга узнала, а я сделала пару звонков – выяснила другие подробности.
Ольга была самой старшей по возрасту в духовом оркестре из молодых девчат и среди подруг Марии. За глаза про таких говорят – что засиделась в девках. Может из-за возраста, а может и из-за природной наблюдательности, Ольга не просто про многих и многое знала, но и могла, если надо, сопоставить нужное. Но о Георге Вернере знали многие верующие русские-немцы – он был известным евангелистом.
-И он...? - подбодрила к продолжению Мария, о чём по лицам подруг уже догадалась.
-И он кузен Руди, - почти с вызовом объявила Агнесса.
Это имя у Марии всё ещё вызывало досаду и отвращение, поэтому о еде больше не могло быть и речи – в тарелку с недоеденным обедом полетела использованная салфетка.
-Некоторые из нас думают, что это не случайность, - добавила ещё больше разволновавшаяся Агнесса, заедая свой гнев листочком салата. - Может, его сам Руди подослал?
-Вы это серьёзно? - как будто и вправду засомневавшись, спросила подруг виновница их сердечных тревог.
-Ну, Ольга, к примеру, так не думает, - надув губки призналась Лиана.
-А как тогда объяснить его здесь присутствие? - хитро сузив глазки спросила Агнесса Марию, а не Ольгу, которая, совсем не слыша их разговора, мирно обедала котлетками в грибном соусе на другом конце стола. - А вашу случайную встречу и знакомство среди такого моря народу? Я в такие лотереи не верю! У него есть план!
-Ведь Руди не раз тебе говорил, что не оставит тебя в покое? - напомнила Лиана, дождавшись нужного момента. - Говорил?
Несколько сочувствующих пар глаз тех, кто сидел рядом и слышал разговор, застыли на Марии. И как бы она ни пыталась отвести от них свой взгляд, хватающие за всё в ней живое свежие и гнусные воспоминания, нахлынули на неё. Ей нестерпимо захотелось выскочить из-за стола и броситься к машине. Но она спокойно поднялась со стула, мило улыбнулась и с завидной лёгкостью пошла в коридор в сторону туалетов. Увидев открытую дверь в пустую гардеробную, стараясь быть незаметной, зашла туда и там закрылась. Через матовое стекло в ощетинившееся вешалками душное помещение настойчиво пробивалось весёлое летнее солнце. Мария открыла окно, выходящее на небольшую лужайку, окружённую ёлками, и села на подоконник.
Пару месяцев назад, на Пасху, случилось то, что ещё никогда так сильно не ранило её в этой жизни. И происшедшее с ней ещё долго будет мучить её и волновать воображение окружающих.
Мария выросла в христианской семье зыбких духовных устоев. Отец всегда шёл у кого-нибудь на поводу, будь это на работе, среди родни и знакомых, в церкви – он боялся возражать, не веря ни в себя, ни в то, о чём мог бы думать. У матери, перенёсшей в молодости духовную травму, о которой знали многие, но никто, кроме неё самой и её родителей не знал саму причину, были постоянные депрессии, выражавшиеся в замкнутости и безразличии к ближним.
Из далёкого, дошкольного детства у Марии осталось всего одно приятное воспоминание: они жили в России, ходили в добрую и дружную церковь и у них часто, из этой церкви, в гостях были люди, поддерживающие вялую мать и способные выслушать боязливого отца. В то время в их семье было маломальское, но понимание. Искренняя и своевременная забота христиан, готовых нести и не замечать слабость родителей, делала её, не по годам умную и внимательную, счастливой. Но переезд в Германию перевернул для пятилетней Марии окружающий её мир с ног на голову: большая и чужая церковь, где заботы о слабых ближних существенно уступали разросшимся в социальном благополучии личным заботам, не замечала их нужды в духовном общении и любви. Из года в год их семья, словно по инерции, посещала становившуюся материально богаче и удовлетворённую самомнением церковь. Сытость и уверенность в завтрашнем дне расползалась всюду: церковная парковка, переполненная в воскресные дни, блистала дорогими и модными автомобилями, зал лоснился от эксклюзивной отделки и мебели, светские беседы стали эталоном духовной этики. Бедных (неуверенный в себе отец всегда имел низкий заработок) и ничтожных (скомканная душевными муками мать) - их не только не замечали, но и обходили стороной.
Мария, её старший (они были погодки) брат и две младшие сестрёнки были абсолютной противоположностью своим родителям: бойкие и деловые, они, взрослея, стали привлекать к себе внимание окружающих. Но брат, не привязавшийся ни к родителям, ни к церкви, после службы в Морфлоте пересел на торговое судно, связываясь время от времени только с Марией и сухо сообщая ей о себе и своих карьерных продвижениях. Обе младшие сестрёнки - 17-и и 19-и лет, сняв отдельную квартиру, не хотели ничего слышать о религии, и также тяготились родителями, хотя жизнь, на зло колким языкам, вели умеренно-благопристойную. Одна Мария всё ещё оставалась с родителями в старомодной квартирке, жалея мать и подбадривая отца.
Уже с юности она помогала в церкви с воскресной школой, играла в женском молодёжном духовом оркестре, пыталась быть своей. Её отличительной чертой была инициативность, за которую, пока она была мала, отвечали перепуганные нравоучениями церковной властью родители, а повзрослев – её уже саму вызывали для выговора на совет старейшин. Её идеи спонтанной уличной евангелизации без ведома и одобрения церковного совета, да ещё с самовольным привлечением других молодых людей, вредили репутации солидного религиозного общества, а пения в онкологических отделениях близлежащих больниц вызывали негодование больничного персонала, омрачающих своими звонками жизнь прилежным христианам. Нет, это не значит, что церковь вела «закрытый» образ жизни, напротив – даже очень бойко всюду заявляла о себе, но, и это было главным требованием – всё с согласия и под руководством начальствующих духовников. Отец умолял Марию успокоиться и быть как все. Марии, уже достаточно побитой, пришлось смириться перед общим неприятием, что дало повод задуматься о своём будущем и какой-нибудь другой церкви.
Но внимание к себе Мария привлекала не только своей непоседливой и деятельной натурой, но и своей внешностью: высокая и изящная на столько, что почти ни кто не сомневался в том, что она просто «живёт» в спортзале, хотя ни когда, не считая школы и учёбы, спортом не занималась; а на её красивом лице даже самая отъявленная завистница не могла найти достойного для сплетен и интриг изъяна. Неудивительно, что за глаза её называли «амазонкой» - с презрением ревнивые девчата, но с восхищением нерешительные парни. Конечно, был и вопрос: почему это такая заметная девушка в свои двадцать четыре полных года всё ещё ходила в девках? На этот вопрос самой Марии, в разговоре «по душам», ответила её лучшая подруга, та самая Ольга, со всей присущей ей прямолинейностью: «Ты, Мария, - сказала она так, словно пересказывала давно всеми прочитанное и всем известное, - хотя и стала прекрасным лебедем, но накрепко привязанным к «гадкому», определённым этим обществом, характеру и к «гадкой», опять-таки в глазах этого религиозного общества, семейству. Со стороны ты смотришься сногсшибательно, но «приглядевшись» к тебе, люди нашего общества, просто не могут не видеть все эти мнимые уродства. Ты – другая и стараешься это подчеркнуть».
Теперь о главном: в пятницу, за два дня до Пасхи, после молодёжного собрания, когда на парковке у церкви все наперебой решали куда в это позднее время поехать поесть, Марию отозвал в сторону Руди. Этот высокий и интересный, на пару лет старше Марии, молодой человек с нагловатыми и надсмехающимися глазами, был желанным женихом многих девушек их церкви. Всегда занятый, он редко появлялся на молодёжных собраниях, чем каждый раз, когда всё же удостаивал молодёжь своим вниманием, вызывал всеобщий восторг большинства присутствующих. Его отец, не занимающий никакой должности в церкви, тем не менее был всем известен и уважаем из-за своего серьёзного и успешного бизнеса.
Отведя девушку за угол церкви, Руди, сменив на лице выражение снисходительности на заинтересованность, бесцеремонно заявил:
-У меня в ресторане столик на двоих заказан, и я подумал, что ты подойдёшь мне для компании.
Мария, на мгновение оторопев от заносчивой самоуверенности этого, всегда неприятного ей человека, для начала отстранила его, подошедшего к ней совсем близко, на расстояние вытянутой руки. Конечно, некоторые, по самым скромным подсчётам, девушки из молодёжи, просто были бы безумно счастливы от такого предложения и внимания к ним этого повесы местного значения. И их бы не смущали его бездуховность, наглость, самовлюблённость, их бы не волновали настойчивые слухи о его быстротечных и бурных романах. Нет, людям, находящимся в положении его отца и его самого, прощаются многие шалости и ошибки... Но Мария была человеком вне этого общества и поэтому имела привычку поступать по-своему.
-Знаешь, Роланд, если твой личный рекорд это – „ein bisschen bekehrt“ («немного покаянный», нем.) – как говорит мой дедушка, то это не значит, что и мы все должны оставаться на этом уровне, - возразил на духовное равнодушие друга Эдди. - Раз мы посещаем церковь, ездим по конференциям, засматриваемся на верующих девушек, то мы хоть немного должны разбираться в учении нашего вероисповедания.
-Вот ты прямо таки разбираешься! - Роланд, пусть не громко и сохраняя приятность лица для входящих в зал, разошёлся не на шутку. - Тебя ведь только межпротестантские разборки и волнуют. Ты этот, как его – интриган!
-Из кухни ужас, как вкусно пахнет! - будто не слыша спора, восхищённо произнёс Кевин, нежно разглаживая салфетку.
-Так, всё – стоп! - успокоил всех Гарик. - Пусть вон лучше Андреас расскажет, как ему фестивальная музыка?
-Слишком много ненужного шума, - медленно, с раздумьем, ответил Андреас, выразительно подняв брови. - Не удивлюсь, если совсем скоро народ запляшет на богослужениях.
-Таких, неудержимо веселящихся, уже полно – в экстазе по полу кататься и корчиться в духовных судорогах, - тут же заметил Эдди. - На зависть беснующимся язычникам.
-А тут ты прав! - вдруг воскликнул Андреас в очень редком для его натуры порыве эмоций. - Мотивы, ритм, дух музыкальных композиций язычников – вот что всё больше преобладает в современной христианской музыке.
А ведь с ним, с заканчивающим музыкальную высшую школу отличником, и не поспоришь!
-Так, парни! - Гарик, требуя внимания, приподнял над столом руки, словно рефери на боксёрском ринге. - Расслабьтесь! Я всего лишь спросил про концерт, без всяких теологических выводов и строгой музыкальной критики!
Но данной, призывающей к суетной банальности реплике, было не суждено разбиться о возражения Эдди и Андреаса, не получить одобрений Роланда, не раствориться в полном безучастии и непонимании Кевина, не сводящего восторженных взглядов от кухни – в зал, почти последними, вошли их новые знакомые девушки из духового оркестра. Ну, и как это часто бывает, ввиду скромности многих участников фестиваля, начавших рассаживаться с дальних уголков зала, свободные места остались как раз в том самом ряду столов, где сидели полные размышлений и выводов друзья. А может этот, так же украшенный цветочками и салфетками ряд столов, упирающийся в стену, был пока ещё свободным и по более простой причине: искусно и доходчиво перекрывший пятью друзьями оба его прохода?
Как бы там ни было, но девушкам было приятно думать, что удобные для них места были предусмотрительно заняты внимательными парнями.
Сидевший напротив Гарика Роланд многозначительно ему подмигнул, когда тому улыбнулась мимо проходящая к другому концу столового ряда Мария.
-Гарик покраснел! - не удержался от комментариев гроза скромных девушек Роланд. - Это значит, что наконец-то объявилась та, которая способна растопить сердце нашего лаборанта – белоснежного рыцаря с грозными колбами в руках!
Все, за исключением самого героя ремарки, дружно рассмеялись. Ответить Гарику помешал ведущий, который из центра зала призвал всех собравшихся к молитве. А после благодарения Богу за еду, каждый стол, в порядке своей очереди, получил доступ к «шведским» столам.
Кевин, с видом знатока «шведского» этикета, возглавил нашествие их первого ряда на горячие блюда и салаты. Но судя по нарастающим порциям других, можно было смело делать выводы о том, что голодным был не только он.
Дождавшись своей очереди и пытаясь ложкой подобрать на плоском блюде одинокие оливки, Гарик столкнулся с Марией.
-Когда они в масле, они становятся ещё непослушнее и более дерзкими, - заметила девушка. - Почти как люди, способные быть смелыми только в своём окружении.
Один из несчастных оливок был уверенно проколот зажатой в руке Марии вилкой. Гарик вежливо уступил своё место у салатов более умелому охотнику на овощи и прочую зелень.
-Не всё так однозначно, как может показаться на первый взгляд, - призвал Гарик на всякий случай общепринятую отговорку. Он был шокирован явной, пусть и скрытой под милой улыбкой и красивыми глазами неожиданной и незаслуженной нападкой.
-Я это про твоего нагленького дружка, - успокоила его девушка, скорее всего имея в виду Роланда. - Сидевшие рядом с вами девчонки уже нашептали мне о его подковырках касательно... нас с тобой.
Гарик расслабился и посмотрел в ставшие вновь, и даже ещё больше привлекательными глаза.
-Нельзя верить всему тому, что он говорит, - посоветовал Гарик.
-Ты прав, - согласилась Мария и в её мимолётном взгляде промелькнули неподдельный интерес и вопрос. - Передам девчонкам, чтобы сильно за нас с тобой не переживали!
Последнее было настолько иронично и тем не менее серьёзно сказано, что они оба весело рассмеялись. Со всех сторон «шведского» стола на них с ещё большим вниманием обратились взоры, пристально следящих за ними друзей и подруг.
-Думаю, нам будет просто необходимо снова сесть раздельно, - внесла полезные в их мнимые отношения коррективы Мария. - А то ведь они и не поедят нормально.
-Согласен!
3
-Слушай, Мария, - обратилась к севшей за стол подруге тучная Агнесса, с мрачным выражением лица, не предвещающим ничего хорошего. - Ты знаешь, кто этот твой новый знакомый?
-Могу предположить, что ты мне об этом как раз сейчас и расскажешь. - Мария, не успевшая позавтракать дома, с азартом накинулась на запечённое мясо с рисовым и овощным гарнирами.
К беседующим через стол подругам придвинулись поближе те, которые сидели рядом с ними.
-Девчата, вы свои оркестровые рефлексы лучше на сцене проявляйте - вам это как раз сегодня не помешает, а не в сплетнях! - одёрнула любопытных подруг Мария.
-После всего с тобой происшедшего, мы все за тебя переживаем, - резонно заявила одна из них – Лиана.
Мария, энергично – с пронзительным звоном возмущения – отложив от себя ножик с вилкой, хотела рассердиться, но передумав и кисло усмехнувшись, налила себе минералки. Забота о ней некоторых из них была искренна. Отпив из стакана, она вопросительно посмотрела на Агнессу.
-Это сын Георга Вернера – того самого, - заговорщицки доложила Агнесса. – Его наша Ольга узнала, а я сделала пару звонков – выяснила другие подробности.
Ольга была самой старшей по возрасту в духовом оркестре из молодых девчат и среди подруг Марии. За глаза про таких говорят – что засиделась в девках. Может из-за возраста, а может и из-за природной наблюдательности, Ольга не просто про многих и многое знала, но и могла, если надо, сопоставить нужное. Но о Георге Вернере знали многие верующие русские-немцы – он был известным евангелистом.
-И он...? - подбодрила к продолжению Мария, о чём по лицам подруг уже догадалась.
-И он кузен Руди, - почти с вызовом объявила Агнесса.
Это имя у Марии всё ещё вызывало досаду и отвращение, поэтому о еде больше не могло быть и речи – в тарелку с недоеденным обедом полетела использованная салфетка.
-Некоторые из нас думают, что это не случайность, - добавила ещё больше разволновавшаяся Агнесса, заедая свой гнев листочком салата. - Может, его сам Руди подослал?
-Вы это серьёзно? - как будто и вправду засомневавшись, спросила подруг виновница их сердечных тревог.
-Ну, Ольга, к примеру, так не думает, - надув губки призналась Лиана.
-А как тогда объяснить его здесь присутствие? - хитро сузив глазки спросила Агнесса Марию, а не Ольгу, которая, совсем не слыша их разговора, мирно обедала котлетками в грибном соусе на другом конце стола. - А вашу случайную встречу и знакомство среди такого моря народу? Я в такие лотереи не верю! У него есть план!
-Ведь Руди не раз тебе говорил, что не оставит тебя в покое? - напомнила Лиана, дождавшись нужного момента. - Говорил?
Несколько сочувствующих пар глаз тех, кто сидел рядом и слышал разговор, застыли на Марии. И как бы она ни пыталась отвести от них свой взгляд, хватающие за всё в ней живое свежие и гнусные воспоминания, нахлынули на неё. Ей нестерпимо захотелось выскочить из-за стола и броситься к машине. Но она спокойно поднялась со стула, мило улыбнулась и с завидной лёгкостью пошла в коридор в сторону туалетов. Увидев открытую дверь в пустую гардеробную, стараясь быть незаметной, зашла туда и там закрылась. Через матовое стекло в ощетинившееся вешалками душное помещение настойчиво пробивалось весёлое летнее солнце. Мария открыла окно, выходящее на небольшую лужайку, окружённую ёлками, и села на подоконник.
Пару месяцев назад, на Пасху, случилось то, что ещё никогда так сильно не ранило её в этой жизни. И происшедшее с ней ещё долго будет мучить её и волновать воображение окружающих.
Мария выросла в христианской семье зыбких духовных устоев. Отец всегда шёл у кого-нибудь на поводу, будь это на работе, среди родни и знакомых, в церкви – он боялся возражать, не веря ни в себя, ни в то, о чём мог бы думать. У матери, перенёсшей в молодости духовную травму, о которой знали многие, но никто, кроме неё самой и её родителей не знал саму причину, были постоянные депрессии, выражавшиеся в замкнутости и безразличии к ближним.
Из далёкого, дошкольного детства у Марии осталось всего одно приятное воспоминание: они жили в России, ходили в добрую и дружную церковь и у них часто, из этой церкви, в гостях были люди, поддерживающие вялую мать и способные выслушать боязливого отца. В то время в их семье было маломальское, но понимание. Искренняя и своевременная забота христиан, готовых нести и не замечать слабость родителей, делала её, не по годам умную и внимательную, счастливой. Но переезд в Германию перевернул для пятилетней Марии окружающий её мир с ног на голову: большая и чужая церковь, где заботы о слабых ближних существенно уступали разросшимся в социальном благополучии личным заботам, не замечала их нужды в духовном общении и любви. Из года в год их семья, словно по инерции, посещала становившуюся материально богаче и удовлетворённую самомнением церковь. Сытость и уверенность в завтрашнем дне расползалась всюду: церковная парковка, переполненная в воскресные дни, блистала дорогими и модными автомобилями, зал лоснился от эксклюзивной отделки и мебели, светские беседы стали эталоном духовной этики. Бедных (неуверенный в себе отец всегда имел низкий заработок) и ничтожных (скомканная душевными муками мать) - их не только не замечали, но и обходили стороной.
Мария, её старший (они были погодки) брат и две младшие сестрёнки были абсолютной противоположностью своим родителям: бойкие и деловые, они, взрослея, стали привлекать к себе внимание окружающих. Но брат, не привязавшийся ни к родителям, ни к церкви, после службы в Морфлоте пересел на торговое судно, связываясь время от времени только с Марией и сухо сообщая ей о себе и своих карьерных продвижениях. Обе младшие сестрёнки - 17-и и 19-и лет, сняв отдельную квартиру, не хотели ничего слышать о религии, и также тяготились родителями, хотя жизнь, на зло колким языкам, вели умеренно-благопристойную. Одна Мария всё ещё оставалась с родителями в старомодной квартирке, жалея мать и подбадривая отца.
Уже с юности она помогала в церкви с воскресной школой, играла в женском молодёжном духовом оркестре, пыталась быть своей. Её отличительной чертой была инициативность, за которую, пока она была мала, отвечали перепуганные нравоучениями церковной властью родители, а повзрослев – её уже саму вызывали для выговора на совет старейшин. Её идеи спонтанной уличной евангелизации без ведома и одобрения церковного совета, да ещё с самовольным привлечением других молодых людей, вредили репутации солидного религиозного общества, а пения в онкологических отделениях близлежащих больниц вызывали негодование больничного персонала, омрачающих своими звонками жизнь прилежным христианам. Нет, это не значит, что церковь вела «закрытый» образ жизни, напротив – даже очень бойко всюду заявляла о себе, но, и это было главным требованием – всё с согласия и под руководством начальствующих духовников. Отец умолял Марию успокоиться и быть как все. Марии, уже достаточно побитой, пришлось смириться перед общим неприятием, что дало повод задуматься о своём будущем и какой-нибудь другой церкви.
Но внимание к себе Мария привлекала не только своей непоседливой и деятельной натурой, но и своей внешностью: высокая и изящная на столько, что почти ни кто не сомневался в том, что она просто «живёт» в спортзале, хотя ни когда, не считая школы и учёбы, спортом не занималась; а на её красивом лице даже самая отъявленная завистница не могла найти достойного для сплетен и интриг изъяна. Неудивительно, что за глаза её называли «амазонкой» - с презрением ревнивые девчата, но с восхищением нерешительные парни. Конечно, был и вопрос: почему это такая заметная девушка в свои двадцать четыре полных года всё ещё ходила в девках? На этот вопрос самой Марии, в разговоре «по душам», ответила её лучшая подруга, та самая Ольга, со всей присущей ей прямолинейностью: «Ты, Мария, - сказала она так, словно пересказывала давно всеми прочитанное и всем известное, - хотя и стала прекрасным лебедем, но накрепко привязанным к «гадкому», определённым этим обществом, характеру и к «гадкой», опять-таки в глазах этого религиозного общества, семейству. Со стороны ты смотришься сногсшибательно, но «приглядевшись» к тебе, люди нашего общества, просто не могут не видеть все эти мнимые уродства. Ты – другая и стараешься это подчеркнуть».
Теперь о главном: в пятницу, за два дня до Пасхи, после молодёжного собрания, когда на парковке у церкви все наперебой решали куда в это позднее время поехать поесть, Марию отозвал в сторону Руди. Этот высокий и интересный, на пару лет старше Марии, молодой человек с нагловатыми и надсмехающимися глазами, был желанным женихом многих девушек их церкви. Всегда занятый, он редко появлялся на молодёжных собраниях, чем каждый раз, когда всё же удостаивал молодёжь своим вниманием, вызывал всеобщий восторг большинства присутствующих. Его отец, не занимающий никакой должности в церкви, тем не менее был всем известен и уважаем из-за своего серьёзного и успешного бизнеса.
Отведя девушку за угол церкви, Руди, сменив на лице выражение снисходительности на заинтересованность, бесцеремонно заявил:
-У меня в ресторане столик на двоих заказан, и я подумал, что ты подойдёшь мне для компании.
Мария, на мгновение оторопев от заносчивой самоуверенности этого, всегда неприятного ей человека, для начала отстранила его, подошедшего к ней совсем близко, на расстояние вытянутой руки. Конечно, некоторые, по самым скромным подсчётам, девушки из молодёжи, просто были бы безумно счастливы от такого предложения и внимания к ним этого повесы местного значения. И их бы не смущали его бездуховность, наглость, самовлюблённость, их бы не волновали настойчивые слухи о его быстротечных и бурных романах. Нет, людям, находящимся в положении его отца и его самого, прощаются многие шалости и ошибки... Но Мария была человеком вне этого общества и поэтому имела привычку поступать по-своему.
