1. Я пришла не сюда
Утро начинается не с будильника. Утро начинается с пылинок.
Они танцуют в луче света, который пробирается сквозь щель в занавеске — как будто сам день осторожно заглядывает: «Ты там? Ты готова?»
Анна лежит, не открывая глаз. Она знает: если не шевелиться, может, время подумает, что её нет, и пройдёт мимо. Но плечи уже напряжены. Даже во сне они сжаты, как будто несут на себе не только собственный вес, а ещё и небо — то, что когда-то было мягким, как шёлк, а теперь стало каменным, холодным, чужим.
Иногда бывает так: просыпаешься — и всё на месте. Кровать, стены, окно с занавеской, которую ты сама повесила. Сын дышит в соседней комнате, ровно, спокойно, как будто мир для него — надёжный дом. Две собаки переворачиваются во сне на кухне: одна вздыхает коротко, с досадой, будто ей приснилось, что кто-то забрал её кость; другая храпит, как старый полковник. Всё есть. И всё же — чего-то нет.
Не вещи пропали. Не люди. Даже не смысл — его можно потерять и найти снова, как ключи в кармане пальто. Нет. Пропала связь. Та самая нить, которая раньше соединяла тебя с миром, как тонкая, почти невидимая нить света, протянутая от сердца к небу. Она была всегда. Даже когда было трудно — она пульсировала. Тихо, но верно. А теперь — тишина. Как будто кто-то просто… перерезал её. Без предупреждения. Без причины.
Я пришла не сюда.
Это не мысль. Это — ощущение. Глубже слов. Глубже памяти. Оно живёт в теле: в плечах, которые не могут расслабиться даже во сне; в груди, где дыхание стало короче, будто воздух здесь плотнее, чем там; в глазах, которые смотрят — но не видят. Не потому что не хотят, а потому что ничего не узнают.
Там, откуда я родом, всё было иначе. Не лучше — просто иначе. Там не нужно было объяснять, зачем ты плачешь. Там слёзы не считались слабостью — они были частью системы мира, как дождь или роса. Там не спрашивали: «А что ты сделал для этого?» — когда тебе было больно. Там просто подходили, садились рядом и молчали. И этого хватало. Потому что там все знали: присутствие — забота.
Здесь же всё требует формы. Формулировок. Обоснований. Даже боль должна быть «обоснованной». Даже усталость — «продуктивной». Даже любовь — «взаимной».
А я… я пришла сюда с памятью о другом. С памятью о том, как можно просто быть — и этого достаточно. Как можно смотреть на закат — и не думать, что надо его сфотографировать, описать, опубликовать, получить лайки. Просто смотреть. И чувствовать, как свет медленно уходит, оставляя за собой тепло в груди.
Здесь же даже закаты кажутся временными. Как будто всё — в аренду. Даже дыхание.
Анна встаёт. Не потому что хочет, а потому что тело помнит ритуал: ноги на пол, кофта, тапочки, чайник. Кофта из мягкой пушистой ткани, что приятно касается кожи, как прикосновение доброй руки. Иногда она думает: «Вот бы всё было таким же — простым, тёплым, без вопросов».
На кухне две собаки уже ждут. Одна — серьёзная, с бровями, как у философа, вторая — хвостом машет так, будто пытается разогнать тучи.
— Успокойся, Луна, — говорит Анна, гладя собаку. — Ты же знаешь: завтрак не появится от энтузиазма.
Луна смотрит на неё с выражением: «А ты проверь. Вдруг сегодня сработает?»
Сын просыпается позже. Он входит на кухню босиком, волосы слегка растрепаны, глаза ещё спят, но руки уже тянутся к кружке с какао.
— Мам, а почему у нас нет пальм? — спрашивает он, глядя в окно, где за стеклом сереет ноябрьская мгла.
— Потому что пальмы — это там, где зима — это слово из словаря, — отвечает Анна, наливая себе кофе.
— А мы можем стать теми, у кого есть словарь, но нет зимы?
Она улыбается. Его вопрос — как лучик в щели между облаками.
Кофе сегодня безвкусный. Не горький, не кислый — просто… ничего. Как будто кофе прошел через воду, но забыл оставить след. Она делает глоток и думает: «Вот так, наверное, чувствует себя пустота — не больно, просто… отсутствует». Иногда ей кажется, что вкус — это нечто, что можно потерять, как зрение или слух. Просто перестаёшь замечать. А потом вспоминаешь: «А раньше я любила молотый кофе. А теперь — просто жидкость, которую надо выпить, чтобы не заснуть».
Анна пришла не сюда.
Не в этот город, где ветер режет лицо, как ножницы, а люди идут, опустив головы, будто боятся встретить чужой взгляд. Не в эти дни, где осень сливается с зимой, а зима — с весной, и всё это — серое месиво без ярких красок. Там, откуда она родом, времена года не сменялись — они перетекали. Весна не врывалась, а входила тихо, с запахом распускающихся почек и шёпотом молодой травы. Лето не жгло — оно обнимало. Осень не умирала — она дарила последние плоды с благодарностью. А зима… зима была белой колыбелью, где всё замирало, чтобы потом снова начать.
Здесь же всё — резко. Резкие углы домов, резкие голоса, резкие перемены. Даже дождь не льёт — он хлещет, как будто злится. Иногда Анна стоит под дождём, закрыв глаза, и думает: «Пусть хоть капли будут честными. Пусть хоть они не притворяются».
Она выходит на балкон. Воздух холодный, но свежий. На перилах — капли дождя, оставшиеся с ночи. Она проводит пальцем по одной. Холодная. Живая. Настоящая.
Иногда ей кажется, что только природа здесь не притворяется. Деревья не спрашивают: «А ты кто?», цветы не требуют резюме, ветер не судит. Он просто дует — иногда ласково, иногда яростно, но всегда честно.
Вчера она заметила: на подоконнике, в трещине горшка, где давно не росла цветы, показался росток. Крошечный, зелёный, упрямый. Кто его посадил? Видимо сама земля решила: «Хватит. Пора».
Анна не тронула его. Пусть растёт. Пусть будет хоть один, кто верит, что можно расти даже в пустоте.
В ванной она моет лицо. Вода — прохладная, как воспоминание. Она закрывает глаза. На мгновение ей кажется, что она снова в том мире: стоит по колено в реке, где вода поёт, касаясь кожи, как пальцы любимого. Там не нужно было говорить — всё понимали по дыханию.
Но звук капающей воды возвращает её. Здесь. Сейчас. С мокрым полотенцем в руках и сыном, который зовёт:
— Мам, Луна опять пытается съесть тапок!
— Это не тапок, — отвечает Анна, выходя. — Это её трофей.
Она смотрит на них: сын с какао, собаки — одна с тапком, другая с видом «я ни при чём». И в груди — не радость, но что-то тёплое. Не свет, но отблеск. Как солнце, отражённое в луже после дождя.
Но есть то, что не обманешь. То, что привязывает её к этому миру, даже если она не понимает.
Сын.
Он зовёт её — «мама». И в этом слове — вся её реальность. Он не знает, что она пришла не сюда. Он не чувствует разрыва между мирами. Для него она — просто мама. Та, что делает овсянку по утрам, проверяет, надеты ли носки, целует в лоб перед сном. И он прав. Она — его мама. Это не роль. Это — ядро. Даже сейчас, когда всё остальное расплывается, как акварель под дождём.
И собаки.
Они не задают вопросов. Они не ждут, что она «придёт в себя». Они просто ждут. У двери. У кровати. У кухонного стола. Их доверие — не условное. Оно не зависит от того, улыбается она или плачет, работает или лежит, молчит или говорит. Они верят ей — даже когда она перестала верить себе.
Иногда, когда ночь особенно длинная, она кладёт ладонь на голову собаки. Она тёплая. Живая. Её дыхание — ровное, как прибой. И в этот момент что-то внутри шевелится. Не надежда. Не радость. Просто… ощущение. Что она ещё здесь. Что она ещё может касаться. Что она ещё не исчезла.
Она не знает, зачем пришла сюда.
Не знает, как найти тех, кто был рядом раньше.
Не знает, как объяснить миру, что внутри — пустота, а снаружи — обязанности.
Но она знает, что сегодня:
— сварила кофе (пусть и безвкусный),
— погладила собак,
— ответила на вопрос про пальмы,
— заметила росток в трещине.
Иногда этого достаточно.
Потому что, даже если ты пришла не сюда…
ты всё ещё здесь.
И пока ты здесь — есть шанс, что однажды ты скажешь не «я пришла не сюда»,
а «я нашла свой путь сюда».
А пока — хватит и того, что Луна не съела тапок до конца.
Маленькая победа.
Но победа.
Утро начинается не с будильника. Утро начинается с пылинок.
Они танцуют в луче света, который пробирается сквозь щель в занавеске — как будто сам день осторожно заглядывает: «Ты там? Ты готова?»
Анна лежит, не открывая глаз. Она знает: если не шевелиться, может, время подумает, что её нет, и пройдёт мимо. Но плечи уже напряжены. Даже во сне они сжаты, как будто несут на себе не только собственный вес, а ещё и небо — то, что когда-то было мягким, как шёлк, а теперь стало каменным, холодным, чужим.
Иногда бывает так: просыпаешься — и всё на месте. Кровать, стены, окно с занавеской, которую ты сама повесила. Сын дышит в соседней комнате, ровно, спокойно, как будто мир для него — надёжный дом. Две собаки переворачиваются во сне на кухне: одна вздыхает коротко, с досадой, будто ей приснилось, что кто-то забрал её кость; другая храпит, как старый полковник. Всё есть. И всё же — чего-то нет.
Не вещи пропали. Не люди. Даже не смысл — его можно потерять и найти снова, как ключи в кармане пальто. Нет. Пропала связь. Та самая нить, которая раньше соединяла тебя с миром, как тонкая, почти невидимая нить света, протянутая от сердца к небу. Она была всегда. Даже когда было трудно — она пульсировала. Тихо, но верно. А теперь — тишина. Как будто кто-то просто… перерезал её. Без предупреждения. Без причины.
Я пришла не сюда.
Это не мысль. Это — ощущение. Глубже слов. Глубже памяти. Оно живёт в теле: в плечах, которые не могут расслабиться даже во сне; в груди, где дыхание стало короче, будто воздух здесь плотнее, чем там; в глазах, которые смотрят — но не видят. Не потому что не хотят, а потому что ничего не узнают.
Там, откуда я родом, всё было иначе. Не лучше — просто иначе. Там не нужно было объяснять, зачем ты плачешь. Там слёзы не считались слабостью — они были частью системы мира, как дождь или роса. Там не спрашивали: «А что ты сделал для этого?» — когда тебе было больно. Там просто подходили, садились рядом и молчали. И этого хватало. Потому что там все знали: присутствие — забота.
Здесь же всё требует формы. Формулировок. Обоснований. Даже боль должна быть «обоснованной». Даже усталость — «продуктивной». Даже любовь — «взаимной».
А я… я пришла сюда с памятью о другом. С памятью о том, как можно просто быть — и этого достаточно. Как можно смотреть на закат — и не думать, что надо его сфотографировать, описать, опубликовать, получить лайки. Просто смотреть. И чувствовать, как свет медленно уходит, оставляя за собой тепло в груди.
Здесь же даже закаты кажутся временными. Как будто всё — в аренду. Даже дыхание.
Анна встаёт. Не потому что хочет, а потому что тело помнит ритуал: ноги на пол, кофта, тапочки, чайник. Кофта из мягкой пушистой ткани, что приятно касается кожи, как прикосновение доброй руки. Иногда она думает: «Вот бы всё было таким же — простым, тёплым, без вопросов».
На кухне две собаки уже ждут. Одна — серьёзная, с бровями, как у философа, вторая — хвостом машет так, будто пытается разогнать тучи.
— Успокойся, Луна, — говорит Анна, гладя собаку. — Ты же знаешь: завтрак не появится от энтузиазма.
Луна смотрит на неё с выражением: «А ты проверь. Вдруг сегодня сработает?»
Сын просыпается позже. Он входит на кухню босиком, волосы слегка растрепаны, глаза ещё спят, но руки уже тянутся к кружке с какао.
— Мам, а почему у нас нет пальм? — спрашивает он, глядя в окно, где за стеклом сереет ноябрьская мгла.
— Потому что пальмы — это там, где зима — это слово из словаря, — отвечает Анна, наливая себе кофе.
— А мы можем стать теми, у кого есть словарь, но нет зимы?
Она улыбается. Его вопрос — как лучик в щели между облаками.
Кофе сегодня безвкусный. Не горький, не кислый — просто… ничего. Как будто кофе прошел через воду, но забыл оставить след. Она делает глоток и думает: «Вот так, наверное, чувствует себя пустота — не больно, просто… отсутствует». Иногда ей кажется, что вкус — это нечто, что можно потерять, как зрение или слух. Просто перестаёшь замечать. А потом вспоминаешь: «А раньше я любила молотый кофе. А теперь — просто жидкость, которую надо выпить, чтобы не заснуть».
Анна пришла не сюда.
Не в этот город, где ветер режет лицо, как ножницы, а люди идут, опустив головы, будто боятся встретить чужой взгляд. Не в эти дни, где осень сливается с зимой, а зима — с весной, и всё это — серое месиво без ярких красок. Там, откуда она родом, времена года не сменялись — они перетекали. Весна не врывалась, а входила тихо, с запахом распускающихся почек и шёпотом молодой травы. Лето не жгло — оно обнимало. Осень не умирала — она дарила последние плоды с благодарностью. А зима… зима была белой колыбелью, где всё замирало, чтобы потом снова начать.
Здесь же всё — резко. Резкие углы домов, резкие голоса, резкие перемены. Даже дождь не льёт — он хлещет, как будто злится. Иногда Анна стоит под дождём, закрыв глаза, и думает: «Пусть хоть капли будут честными. Пусть хоть они не притворяются».
Она выходит на балкон. Воздух холодный, но свежий. На перилах — капли дождя, оставшиеся с ночи. Она проводит пальцем по одной. Холодная. Живая. Настоящая.
Иногда ей кажется, что только природа здесь не притворяется. Деревья не спрашивают: «А ты кто?», цветы не требуют резюме, ветер не судит. Он просто дует — иногда ласково, иногда яростно, но всегда честно.
Вчера она заметила: на подоконнике, в трещине горшка, где давно не росла цветы, показался росток. Крошечный, зелёный, упрямый. Кто его посадил? Видимо сама земля решила: «Хватит. Пора».
Анна не тронула его. Пусть растёт. Пусть будет хоть один, кто верит, что можно расти даже в пустоте.
В ванной она моет лицо. Вода — прохладная, как воспоминание. Она закрывает глаза. На мгновение ей кажется, что она снова в том мире: стоит по колено в реке, где вода поёт, касаясь кожи, как пальцы любимого. Там не нужно было говорить — всё понимали по дыханию.
Но звук капающей воды возвращает её. Здесь. Сейчас. С мокрым полотенцем в руках и сыном, который зовёт:
— Мам, Луна опять пытается съесть тапок!
— Это не тапок, — отвечает Анна, выходя. — Это её трофей.
Она смотрит на них: сын с какао, собаки — одна с тапком, другая с видом «я ни при чём». И в груди — не радость, но что-то тёплое. Не свет, но отблеск. Как солнце, отражённое в луже после дождя.
Но есть то, что не обманешь. То, что привязывает её к этому миру, даже если она не понимает.
Сын.
Он зовёт её — «мама». И в этом слове — вся её реальность. Он не знает, что она пришла не сюда. Он не чувствует разрыва между мирами. Для него она — просто мама. Та, что делает овсянку по утрам, проверяет, надеты ли носки, целует в лоб перед сном. И он прав. Она — его мама. Это не роль. Это — ядро. Даже сейчас, когда всё остальное расплывается, как акварель под дождём.
И собаки.
Они не задают вопросов. Они не ждут, что она «придёт в себя». Они просто ждут. У двери. У кровати. У кухонного стола. Их доверие — не условное. Оно не зависит от того, улыбается она или плачет, работает или лежит, молчит или говорит. Они верят ей — даже когда она перестала верить себе.
Иногда, когда ночь особенно длинная, она кладёт ладонь на голову собаки. Она тёплая. Живая. Её дыхание — ровное, как прибой. И в этот момент что-то внутри шевелится. Не надежда. Не радость. Просто… ощущение. Что она ещё здесь. Что она ещё может касаться. Что она ещё не исчезла.
Она не знает, зачем пришла сюда.
Не знает, как найти тех, кто был рядом раньше.
Не знает, как объяснить миру, что внутри — пустота, а снаружи — обязанности.
Но она знает, что сегодня:
— сварила кофе (пусть и безвкусный),
— погладила собак,
— ответила на вопрос про пальмы,
— заметила росток в трещине.
Иногда этого достаточно.
Потому что, даже если ты пришла не сюда…
ты всё ещё здесь.
И пока ты здесь — есть шанс, что однажды ты скажешь не «я пришла не сюда»,
а «я нашла свой путь сюда».
А пока — хватит и того, что Луна не съела тапок до конца.
Маленькая победа.
Но победа.
