Морозное утро было ясным. Зарилось ещё затемно, ведь солнце только лишь начинало свой путь к зениту.
Холодные ветра поздней осени Стоунморна здесь, в Зимовилле, заставляли пещрины в камнях скрежетать, нестись влажной наледью и приставать к стёклам. Так, на окнах домов писала свои чудные экспромты художница-природа. Времени, отведённого для творения, у неё было предостаточно — тут, в Низовьях Риверколда, регионе далёкого севера, за исключением пары летних месяцев, в её распоряжении был весь остальной год.
Дома тут были такие, пытались умаслить эту художницу, придти с ней к эдакому перемирию. Каменные и деревянные, громоздкие и просторные, чаще одноэтажные; приходилось их заставлять такой же громоздкой мебелью, чтобы хоть как-то защититься от прошивающих насквозь ледяных нитей-порывов. Они пытались исполнять свой долг на совесть, требуя отдачи внимательностью, чуткостью: требовали холения и заботы о каждой трещинке, которая к следующей зиме могла бы обернуться настоящей бедой, старанием в постройке, дабы сами эти трещинки даже и не допустить.
Был среди этих домов похожий на многие другие. Где-то в районе знати, был там одноэтажный истукан из белёного камня и с узенькими "бровястыми" стёклами-окошками, позавчерашней роскошью, всаженными в гладкие деревянные наличники. Была к нему и деревянная ступенчатая прихожка, просевшая от срока службы, изнемогающая от мороза в холода и от влаги в тёплую пору, в преддверье пустившаяся зеленоватым налётом плесени. Защищал истукана простенький фронтон из красных черепков, в изголовье которого стояла труба-дымоход. Выдохнула она жиденький молочный клубок в бескрайнюю чёрную гладь, да истратилась.
Присмотрись в одно из окошек. За стеклом, украшенным абстракцией богини-каллиграфистки, можно разглядеть лицо. Точнее, торчащие из-под одеяла нос-капельку и пару голубых глазок.
Глазки плыли вдоль изгибов и линий, следовали за плетениями узоров. О чём думал тогда обладатель этих глазок? Мысли прочесть было тяжело — мешала муть стекла. Что было внутри?
«Эх, пора вставать...» — подумала голова, покинувшая тёплую, тяжёлую кровать.
Густая копна длинных золотых волос полетела следом, обнаружился силуэт мальчика. Стройного и высокого для своего возраста, но всё ещё лишь мальчика.
Колотил озноб. Камин иссяк, в широком зале стало холодно. Мальчик быстро оделся в длинные светлые одежды, ту же позавчерашнюю роскошь, теперече тронутую отсутствием материнской заботы, зачерпнул ледяной воды из бочки в маленькие ладони, окунул лицо. Убрал волосы в тугой хвост. Ступил по скрипучей прихожке, отправившись в путь. Куда? На работу.
В таверну, что стояла близ северных окраин Зимовилля. Было у неё тривиальное название: «У Терри».
Город уже бодрствовал.
Тяжёлая дверь хлопнула, открыв взору невысокий, но широкий зал. Несколько столов вдоль стен, служебная стойка в оконечье, небольшой очаг прямо за нею, уже разливавший тепло по камню и дереву. Старик, стоявший близ стойки, поднял глаза.
— Здорова, малой. Ести хочешь? — сказал он, направляясь ко двери во второй зал.
Зрачки голубых глазок расширились.
То дело немудрёное. Чувство сытости для сироты — сродни празднику, тем паче, что мальчик ел крайний раз, вроде бы, во вчерашний предвечер. По слухам, гулявшим тут и там, в импровизированном "на скорую руку" приюте, дела шли не шибко лучше — и там, мол, дети не доедают; из благ предлагалась лишь компания из таких же сирот, да какой-никакой кров над головой. Теперь пойди разбери, печально ли, что мальчик проспал день, когда собирали сирот с городской площади, был ли то "уходящий корабль", или обернулся бы этот приют очередной напастью... Кто уж теперь скажет.
Мальчику вернулись чувства, когда он оказался во втором зале. Здоровенный старинный стол полнился яствами: и курица тебе, вся белая и сочная, и солонина жирная, и сыра ароматного пара кусков, и мягкая лепёшка непочатая, и рыбка, об которую можно все молочные зубы в труху раскрошить... Хоть и застолье было вчера, аромат до сих пор стоял дурманящий.
Мальчик накинулся на еду, не справившись с неуёмным голодом.
Старик усмехнулся:
— Пива? Вина?
— М-м-м, — озадаченно промычал мальчик, пытаясь в одно время и прожевать цыплёнка с хлебом, и выразить негодование.
— Шуткую я, шуткую! Сиди ровно, — удалялся голос.
Минутой позже на стол бухнула тяжелая кружка, определённо не рассчитанная под детские нужды. Казалось, из неё тянулся запах подкисшего винограда. Мгновение, и всяк душок переменился загадочным востоком, терпким и травянистым ароматом далёких стран. Из носатой посуды плеснулся в кружку кипяток.
— Извиняй, сахару не будет. Истратился, а Агнел невесть когда вернётся с завозом...
— Что уж вам! Я и так благодарен за всё, что вы для меня делаете, сар Терефл, — высокопарно залепетал мальчик, наконец прожевав.
Старик нахмурил поседевшие брови, отчего его лицо сделалось забавным.
— Какой я тебе "сар"? Скока раз тебе ещё сказать-то надо... Я ж к тебе на "Ты", ты-то отчё-й на "Вы"?
Забывал старик, что говорил хоть и с сиротой, но всё же выходцем из дворянского рода. Не понимал, что тот научен всегда обращаться на "Вы", к кому угодно, если тот не приходится ему самому прислугой. Не понимал, что в детской голове так было заведено, что когда ребёнок обращается к взрослому на "Ты", то можно было счесть оскорблением.
Мальчик потупил взор на миске с доеденным цыплёнком.
— Во-о, и... О, готово, — сказал старик, удаляясь в первый зал.
Через пару минут старик вернулся с ещё одной миской. Внутри неё плавало дымящееся багровое нечто. Пахло оно пряным, кислым и сладким. Совсем неприсущий северной кухне аромат, но... Интересный оттого.
— А что это? — любопытствовал мальчик.
— А ты пробуй, — уклонялся от ответа старик.
Мальчик зачерпнул ложку, осторожно попробовал, и стал одного цвета с едой.
— Э... — пытался он что-то сказать, закашлявшись.
Старик рассмеялся.
— Бульон телёнки, перцы эхедримские, овощи. Во блюдо, да? Дикая Дрянь зовётся! Тятька мой ещё делал, — снова хохотал, забавно сделав акцент на непривычном слове. — Хорошо идёт?
— Да... — ответил мальчик, покрывшийся бордовыми пятнами.
Интересно, что несмотря на такую остроту, блюдо всё равно казалось довольно... Вкусным!
— Ладно, ешь, узел завяжу тебе пока.
— Не нужно, я не смогу от... — мгновенно среагировал мальчик.
— Ну-ка не ёрничай! В косяк дверьной лбом вошёл? Тебе есть надо много, а то будешь как этот самый... Сопля косматая. Не вырастешь!
Мальчик засмущался, услышав уже стоявшее прежде на слуху сравнение. Звучало разумно, посему пререканий не последовало.
— Спасибо, Терри. Я обязательно отплачу! — так он только смог ответить.
Старик что-то пробурчал себе под нос.
— Открываться пора уже...
Тяжёлая дверь в первом зале хлопнула. Старик встречал служанок.
Мальчик зачерпнул последнюю ложку острой похлёбки. Сытость разливалась теплом по телу, а щёки пекло. Интересное это чувство — сначала весь слабнешь, ленивишься, а мгновением позже — полон энергии, готовый к предстоящему дню. Без сытного завтрака жизнь — не жизнь вовсе, это точно!
День обещал пройти хорошо.
Должно быть, к этому моменту подготовиться нельзя.
Несмотря на столь ранний час, в таверне был аншлаг: стража по двое-трое приходили на перекусы, местные выкраивали свободную минутку на распитие, а кто-то уже, ни свет ни заря, успел было пару раз клюнуть носом в собственную кружку.
Мальчик гладил ногтями струны лютни, топтался на месте, глубоко дышал и кхекал, поправляя голос, но нужная чистота всё никак не желала нащупаться. Сложнее всего давалось понимание того, что эта самая чистота никогда не нащупается, также, как и самый подходящий момент для начала никогда не настанет. Самый идеальный миг — тот, когда всё-таки начинаешь.
Мальчик сделал глубокий вдох.
...
Историю каждой песни, к какой мальчик тянулся голосом, какую рассказывал, проживал будто сам. О великих героях, об их приключениях, об отваге и чести, о войнах и завоевателях, о любви и ненависти... Мир окружавший — из столиков и сального хохота — делался блёклым, но где-то в глубине голубых глаз открывались новые миры: далёкие и утерянные, никогда не существовавшие и ещё не наставшие, чудесные и опасные... Голубые глаза были там. Участвовали в эпических походах, были на корабле, застав сражение с морскими чудовищами в самый шторм, внимали героям, которых когда-то, спустя тысячи лет, вновь воспоют в одной незаметной глубинке на далёком севере.
В реальный мир, порой, приходилось возвращаться: принять благодарности в денежном эквиваленте, сменить песню или расстроить, сказав, что эдакой песни в репертуаре музыканта нет.
Всего за день мальчик заработал шестнадцать сотинов. Из них три — работодателю, как процент. Такой скромный, что казалось, будто процент этот самый существует, дабы попросту не умалять достоинство юного барда. Оставшихся тринадцати сотинов хватит на растопку на три дня, и ещё на столько же дней — на пропитание. Рабочий день вышел прибыльным.
Старик бросил тряпку на стойку, отправившись во второй зал.
— Подь сюда, малой, — раздался голос за стеной.
Мальчик пошёл следом.
Старик устроился за точильным камнем, стоявшим в дальнем углу помещения.
— На-ка, — напялил узелок со всякими вкусностями на запястье мальчика.
Ни одного протеста старик не принял, отмахиваясь и бормоча.
Мальчик обратился:
— А почему точильное колесо стоит тут, внутри?
Вопрос этот не давал покоя детскому уму, ведь казалось неправильным. Старик посмотрел на колесо, медленно поводил головой, будто размышляя над ответом.
— А отчё-й нет? Удобность ведь. Даждька мой ещё поставил, вроде. Чтоб не попортилось, и не поломали чтоб...
Благо, мальчик был знаком со старым народным наречием, посему понял, что человек, о котором шла речь, приходился тавернщику дедушкой. Теперь всё стало куда понятнее.
— Понял. Спасибо ещё раз за еду, Терри. Я отплачу, обещаю.
Старик сетовал и бубнил, только после ответив:
— Чеши до дому уже, и есть не забывай! Поди если не хватит, накормлю. Чтобы рос. Давай.
— До свидания, Терри!
Тяжёлая дверь хлопнула.
Поздней осенью в Зимовилле вечерело рано. Так вот проведи полный день на работе, солнца не видя, так и кажется, что вечер и утро слились воедино.
Мальчик отправился на рынок — закупить припасов на три дня.
Лужицы схватились тонкой наледью, которая то и дело похрустывала под протоптанными сапогами. После дня в тепле и сытости, холод и слякоть снаружи были особенно неприятны, отчего на душе мальчика делалось тоскливо.
Рынок также кипел жизнью. Торговцы состязались в красноречии, люди громко спорили и разглагольствовали: кто о ценах и нелёгкой жизни, кто о грядущем... Одно было точно — мир был недружелюбен и безразличен к одинокому мальчику с длинным светлым хвостиком, одетому в изношенные дорогие одежды.
Мальчик подошёл к лавке лесоруба, стоявшей поодаль от самой рыночной площади. Нынче службу нёс его сын-подросток, сам чуть постарше мальчика — редкий гад.
— Здравствуйте, мне пожалуйста две авоськи дров.
Нескладный лесоруб-младший сверху-вниз оглядел мальчика.
— Девять.
— Но на той неделе было восемь! — в тревоге воскликнул мальчик.
Тот ещё раз оглядел его, зыркнул таким взглядом, что сделалось мальчику страшно. Как-никак, был это такой щепетильный мальчишеский возраст, когда эта самая пара лет разницы отделяла хоть и ещё несуразного, с жиденькими усиками, но уже мужчину, от мальчика, который первому рукой до гортани едва достаёт. Вдруг поколотит ещё...
Однако, похоже, продавец-стажёр ещё только-только развивал в себе навык пронырливости, посему уступил, не желая тратить время на разборки с мальчиком.
Вместе с двумя авоськами мальчик пошёл к прилавкам с продовольствием, где взял себе три горсти с горочкой крупы и свёрток сахара, на щепоток четыре-пять.
Чай с сахаром. Такое важное для детской души чувство ностальгии по лучшим временам. Чувство, дарящее спокойствие и безопасность, столь необходимые для маленького человечка, что остался один-одинёшенек посреди большого, неизвестного мира.
Мальчик посмотрел влево.
От мясной лавки бодрым шагом удалялся парнишка с чудными красными волосами и красными глазами, вроде одногодка самого мальчика. Голубым глазкам почудилось, что тот прятал в своё замызганное тряпьё добрый такой кусок ветчины.
Голубые глазки удивлённо наблюдали.
— Стоять! — зарычал подбегавший к нему амбал-мясник.
Красноволосый парнишка среагировал поздно.
Кто-то из толпы поставил подножку воришке. Тот полетел лицом вниз, и к нему тут же подбежал мясник, схватив за волосы.
— Я те покажу, сука, как воровать, — процедил владелец лавки сквозь зубы.
Воришка сориентировался и бросил горсть грязи в лицо мяснику. Тот озверел: одной рукой закрыл глаза, другой ударил воришку в лицо, а потом пнул в живот. Тот упал и свернулся клубочком, закрыв разбитое лицо рукой. Он уже не пытался встать.
Мясник снова тянулся, чтобы вцепиться в его волосы, спутавшиеся от грязи.
Люди вокруг толпились, но бездействовали. Немудрено, ведь нынче вершился один из общеизвестных бесчеловечных законов: «Вор должен быть наказан».
— Стража! Помогите! Убивают! — резко завопил подбегавший мальчик с авоськами, да завопил таким голосом, что у всех людей неподалёку уши заложило.
Поднимавшего воришку мясника оттащил из ниоткуда возникший стражник — такой же верзила с хмурой, отъетой мордой. Когда мясник развернулся, чтобы уже было возбушевать, дух его от увиденного поник.
— О-он колбасу стащил, не меня хватать надо! — с неподдельно детской обидой воскликнул мясник. — Встряхни его, он вор!
Стражник подошёл к мальчику с авоськами, за которым прятался красноволосый парнишка. И как только он умудрился оказаться прямо у него за спиной?! В такой суматохе, вроде только же было... Поднимался себе, отряхивался...
— Опять ты... — стражник скривил лицо. — Выворачивайся.
Голубые глаза смотрели то на мясника, то на красноволосого парнишку. Второй медленно раскрывал карманы и демонстрировал во всеоглядку. Ничего.
— Мразь такая, да я убью тебя...
Только мясник сделал шаг в сторону детей, как тут же получил отрезвляющую пощёчину от стражника. Он смотрел изумлённо — так, будто сам в жизни по морде не получал.
— Ты чё себе позволя...
Стражник схватил его за шею, наклонив на ладонь ниже, и прильнул к его уху.
— Если твои сокамерники, такие же голодранцы, узнают чё ты тут делал, то они тебя с говном сожрут. А они узнают. Уймись, по-хорошему говорю.
Со смесью удивления и злобы мясник отошёл и снова обратил взгляд на красноволосого воришку:
— Только на глаза мне попадись, — шипел он, — хоть раз...
— Иди нахер, — огрызался тот срывающимся голосом.
Мясник удалился, толпа начала рассасываться.
Стражник наклонился к воришке:
— В следующий раз, когда ты попадёшься, тебе отрубят руку.
Насупившийся воришка раздражённо кивнул и собирался было развернуться, но стражник его поймал.
— Я тебя предупредил.
Воришка вырвался из захвата и начал уходить. Мальчик с авоськами, всё ещё пребывая в постшоковом состоянии, рефлекторно последовал за ним.
Холодные ветра поздней осени Стоунморна здесь, в Зимовилле, заставляли пещрины в камнях скрежетать, нестись влажной наледью и приставать к стёклам. Так, на окнах домов писала свои чудные экспромты художница-природа. Времени, отведённого для творения, у неё было предостаточно — тут, в Низовьях Риверколда, регионе далёкого севера, за исключением пары летних месяцев, в её распоряжении был весь остальной год.
Дома тут были такие, пытались умаслить эту художницу, придти с ней к эдакому перемирию. Каменные и деревянные, громоздкие и просторные, чаще одноэтажные; приходилось их заставлять такой же громоздкой мебелью, чтобы хоть как-то защититься от прошивающих насквозь ледяных нитей-порывов. Они пытались исполнять свой долг на совесть, требуя отдачи внимательностью, чуткостью: требовали холения и заботы о каждой трещинке, которая к следующей зиме могла бы обернуться настоящей бедой, старанием в постройке, дабы сами эти трещинки даже и не допустить.
Был среди этих домов похожий на многие другие. Где-то в районе знати, был там одноэтажный истукан из белёного камня и с узенькими "бровястыми" стёклами-окошками, позавчерашней роскошью, всаженными в гладкие деревянные наличники. Была к нему и деревянная ступенчатая прихожка, просевшая от срока службы, изнемогающая от мороза в холода и от влаги в тёплую пору, в преддверье пустившаяся зеленоватым налётом плесени. Защищал истукана простенький фронтон из красных черепков, в изголовье которого стояла труба-дымоход. Выдохнула она жиденький молочный клубок в бескрайнюю чёрную гладь, да истратилась.
Присмотрись в одно из окошек. За стеклом, украшенным абстракцией богини-каллиграфистки, можно разглядеть лицо. Точнее, торчащие из-под одеяла нос-капельку и пару голубых глазок.
Глазки плыли вдоль изгибов и линий, следовали за плетениями узоров. О чём думал тогда обладатель этих глазок? Мысли прочесть было тяжело — мешала муть стекла. Что было внутри?
«Эх, пора вставать...» — подумала голова, покинувшая тёплую, тяжёлую кровать.
Густая копна длинных золотых волос полетела следом, обнаружился силуэт мальчика. Стройного и высокого для своего возраста, но всё ещё лишь мальчика.
Колотил озноб. Камин иссяк, в широком зале стало холодно. Мальчик быстро оделся в длинные светлые одежды, ту же позавчерашнюю роскошь, теперече тронутую отсутствием материнской заботы, зачерпнул ледяной воды из бочки в маленькие ладони, окунул лицо. Убрал волосы в тугой хвост. Ступил по скрипучей прихожке, отправившись в путь. Куда? На работу.
В таверну, что стояла близ северных окраин Зимовилля. Было у неё тривиальное название: «У Терри».
Город уже бодрствовал.
***
Тяжёлая дверь хлопнула, открыв взору невысокий, но широкий зал. Несколько столов вдоль стен, служебная стойка в оконечье, небольшой очаг прямо за нею, уже разливавший тепло по камню и дереву. Старик, стоявший близ стойки, поднял глаза.
— Здорова, малой. Ести хочешь? — сказал он, направляясь ко двери во второй зал.
Зрачки голубых глазок расширились.
То дело немудрёное. Чувство сытости для сироты — сродни празднику, тем паче, что мальчик ел крайний раз, вроде бы, во вчерашний предвечер. По слухам, гулявшим тут и там, в импровизированном "на скорую руку" приюте, дела шли не шибко лучше — и там, мол, дети не доедают; из благ предлагалась лишь компания из таких же сирот, да какой-никакой кров над головой. Теперь пойди разбери, печально ли, что мальчик проспал день, когда собирали сирот с городской площади, был ли то "уходящий корабль", или обернулся бы этот приют очередной напастью... Кто уж теперь скажет.
Мальчику вернулись чувства, когда он оказался во втором зале. Здоровенный старинный стол полнился яствами: и курица тебе, вся белая и сочная, и солонина жирная, и сыра ароматного пара кусков, и мягкая лепёшка непочатая, и рыбка, об которую можно все молочные зубы в труху раскрошить... Хоть и застолье было вчера, аромат до сих пор стоял дурманящий.
Мальчик накинулся на еду, не справившись с неуёмным голодом.
Старик усмехнулся:
— Пива? Вина?
— М-м-м, — озадаченно промычал мальчик, пытаясь в одно время и прожевать цыплёнка с хлебом, и выразить негодование.
— Шуткую я, шуткую! Сиди ровно, — удалялся голос.
Минутой позже на стол бухнула тяжелая кружка, определённо не рассчитанная под детские нужды. Казалось, из неё тянулся запах подкисшего винограда. Мгновение, и всяк душок переменился загадочным востоком, терпким и травянистым ароматом далёких стран. Из носатой посуды плеснулся в кружку кипяток.
— Извиняй, сахару не будет. Истратился, а Агнел невесть когда вернётся с завозом...
— Что уж вам! Я и так благодарен за всё, что вы для меня делаете, сар Терефл, — высокопарно залепетал мальчик, наконец прожевав.
Старик нахмурил поседевшие брови, отчего его лицо сделалось забавным.
— Какой я тебе "сар"? Скока раз тебе ещё сказать-то надо... Я ж к тебе на "Ты", ты-то отчё-й на "Вы"?
Забывал старик, что говорил хоть и с сиротой, но всё же выходцем из дворянского рода. Не понимал, что тот научен всегда обращаться на "Вы", к кому угодно, если тот не приходится ему самому прислугой. Не понимал, что в детской голове так было заведено, что когда ребёнок обращается к взрослому на "Ты", то можно было счесть оскорблением.
Мальчик потупил взор на миске с доеденным цыплёнком.
— Во-о, и... О, готово, — сказал старик, удаляясь в первый зал.
Через пару минут старик вернулся с ещё одной миской. Внутри неё плавало дымящееся багровое нечто. Пахло оно пряным, кислым и сладким. Совсем неприсущий северной кухне аромат, но... Интересный оттого.
— А что это? — любопытствовал мальчик.
— А ты пробуй, — уклонялся от ответа старик.
Мальчик зачерпнул ложку, осторожно попробовал, и стал одного цвета с едой.
— Э... — пытался он что-то сказать, закашлявшись.
Старик рассмеялся.
— Бульон телёнки, перцы эхедримские, овощи. Во блюдо, да? Дикая Дрянь зовётся! Тятька мой ещё делал, — снова хохотал, забавно сделав акцент на непривычном слове. — Хорошо идёт?
— Да... — ответил мальчик, покрывшийся бордовыми пятнами.
Интересно, что несмотря на такую остроту, блюдо всё равно казалось довольно... Вкусным!
— Ладно, ешь, узел завяжу тебе пока.
— Не нужно, я не смогу от... — мгновенно среагировал мальчик.
— Ну-ка не ёрничай! В косяк дверьной лбом вошёл? Тебе есть надо много, а то будешь как этот самый... Сопля косматая. Не вырастешь!
Мальчик засмущался, услышав уже стоявшее прежде на слуху сравнение. Звучало разумно, посему пререканий не последовало.
— Спасибо, Терри. Я обязательно отплачу! — так он только смог ответить.
Старик что-то пробурчал себе под нос.
— Открываться пора уже...
Тяжёлая дверь в первом зале хлопнула. Старик встречал служанок.
Мальчик зачерпнул последнюю ложку острой похлёбки. Сытость разливалась теплом по телу, а щёки пекло. Интересное это чувство — сначала весь слабнешь, ленивишься, а мгновением позже — полон энергии, готовый к предстоящему дню. Без сытного завтрака жизнь — не жизнь вовсе, это точно!
День обещал пройти хорошо.
***
Должно быть, к этому моменту подготовиться нельзя.
Несмотря на столь ранний час, в таверне был аншлаг: стража по двое-трое приходили на перекусы, местные выкраивали свободную минутку на распитие, а кто-то уже, ни свет ни заря, успел было пару раз клюнуть носом в собственную кружку.
Мальчик гладил ногтями струны лютни, топтался на месте, глубоко дышал и кхекал, поправляя голос, но нужная чистота всё никак не желала нащупаться. Сложнее всего давалось понимание того, что эта самая чистота никогда не нащупается, также, как и самый подходящий момент для начала никогда не настанет. Самый идеальный миг — тот, когда всё-таки начинаешь.
Мальчик сделал глубокий вдох.
...
Историю каждой песни, к какой мальчик тянулся голосом, какую рассказывал, проживал будто сам. О великих героях, об их приключениях, об отваге и чести, о войнах и завоевателях, о любви и ненависти... Мир окружавший — из столиков и сального хохота — делался блёклым, но где-то в глубине голубых глаз открывались новые миры: далёкие и утерянные, никогда не существовавшие и ещё не наставшие, чудесные и опасные... Голубые глаза были там. Участвовали в эпических походах, были на корабле, застав сражение с морскими чудовищами в самый шторм, внимали героям, которых когда-то, спустя тысячи лет, вновь воспоют в одной незаметной глубинке на далёком севере.
В реальный мир, порой, приходилось возвращаться: принять благодарности в денежном эквиваленте, сменить песню или расстроить, сказав, что эдакой песни в репертуаре музыканта нет.
Всего за день мальчик заработал шестнадцать сотинов. Из них три — работодателю, как процент. Такой скромный, что казалось, будто процент этот самый существует, дабы попросту не умалять достоинство юного барда. Оставшихся тринадцати сотинов хватит на растопку на три дня, и ещё на столько же дней — на пропитание. Рабочий день вышел прибыльным.
Старик бросил тряпку на стойку, отправившись во второй зал.
— Подь сюда, малой, — раздался голос за стеной.
Мальчик пошёл следом.
Старик устроился за точильным камнем, стоявшим в дальнем углу помещения.
— На-ка, — напялил узелок со всякими вкусностями на запястье мальчика.
Ни одного протеста старик не принял, отмахиваясь и бормоча.
Мальчик обратился:
— А почему точильное колесо стоит тут, внутри?
Вопрос этот не давал покоя детскому уму, ведь казалось неправильным. Старик посмотрел на колесо, медленно поводил головой, будто размышляя над ответом.
— А отчё-й нет? Удобность ведь. Даждька мой ещё поставил, вроде. Чтоб не попортилось, и не поломали чтоб...
Благо, мальчик был знаком со старым народным наречием, посему понял, что человек, о котором шла речь, приходился тавернщику дедушкой. Теперь всё стало куда понятнее.
— Понял. Спасибо ещё раз за еду, Терри. Я отплачу, обещаю.
Старик сетовал и бубнил, только после ответив:
— Чеши до дому уже, и есть не забывай! Поди если не хватит, накормлю. Чтобы рос. Давай.
— До свидания, Терри!
Тяжёлая дверь хлопнула.
***
Поздней осенью в Зимовилле вечерело рано. Так вот проведи полный день на работе, солнца не видя, так и кажется, что вечер и утро слились воедино.
Мальчик отправился на рынок — закупить припасов на три дня.
Лужицы схватились тонкой наледью, которая то и дело похрустывала под протоптанными сапогами. После дня в тепле и сытости, холод и слякоть снаружи были особенно неприятны, отчего на душе мальчика делалось тоскливо.
Рынок также кипел жизнью. Торговцы состязались в красноречии, люди громко спорили и разглагольствовали: кто о ценах и нелёгкой жизни, кто о грядущем... Одно было точно — мир был недружелюбен и безразличен к одинокому мальчику с длинным светлым хвостиком, одетому в изношенные дорогие одежды.
Мальчик подошёл к лавке лесоруба, стоявшей поодаль от самой рыночной площади. Нынче службу нёс его сын-подросток, сам чуть постарше мальчика — редкий гад.
— Здравствуйте, мне пожалуйста две авоськи дров.
Нескладный лесоруб-младший сверху-вниз оглядел мальчика.
— Девять.
— Но на той неделе было восемь! — в тревоге воскликнул мальчик.
Тот ещё раз оглядел его, зыркнул таким взглядом, что сделалось мальчику страшно. Как-никак, был это такой щепетильный мальчишеский возраст, когда эта самая пара лет разницы отделяла хоть и ещё несуразного, с жиденькими усиками, но уже мужчину, от мальчика, который первому рукой до гортани едва достаёт. Вдруг поколотит ещё...
Однако, похоже, продавец-стажёр ещё только-только развивал в себе навык пронырливости, посему уступил, не желая тратить время на разборки с мальчиком.
Вместе с двумя авоськами мальчик пошёл к прилавкам с продовольствием, где взял себе три горсти с горочкой крупы и свёрток сахара, на щепоток четыре-пять.
Чай с сахаром. Такое важное для детской души чувство ностальгии по лучшим временам. Чувство, дарящее спокойствие и безопасность, столь необходимые для маленького человечка, что остался один-одинёшенек посреди большого, неизвестного мира.
Мальчик посмотрел влево.
От мясной лавки бодрым шагом удалялся парнишка с чудными красными волосами и красными глазами, вроде одногодка самого мальчика. Голубым глазкам почудилось, что тот прятал в своё замызганное тряпьё добрый такой кусок ветчины.
Глава II. Странная встреча
Голубые глазки удивлённо наблюдали.
— Стоять! — зарычал подбегавший к нему амбал-мясник.
Красноволосый парнишка среагировал поздно.
Кто-то из толпы поставил подножку воришке. Тот полетел лицом вниз, и к нему тут же подбежал мясник, схватив за волосы.
— Я те покажу, сука, как воровать, — процедил владелец лавки сквозь зубы.
Воришка сориентировался и бросил горсть грязи в лицо мяснику. Тот озверел: одной рукой закрыл глаза, другой ударил воришку в лицо, а потом пнул в живот. Тот упал и свернулся клубочком, закрыв разбитое лицо рукой. Он уже не пытался встать.
Мясник снова тянулся, чтобы вцепиться в его волосы, спутавшиеся от грязи.
Люди вокруг толпились, но бездействовали. Немудрено, ведь нынче вершился один из общеизвестных бесчеловечных законов: «Вор должен быть наказан».
— Стража! Помогите! Убивают! — резко завопил подбегавший мальчик с авоськами, да завопил таким голосом, что у всех людей неподалёку уши заложило.
Поднимавшего воришку мясника оттащил из ниоткуда возникший стражник — такой же верзила с хмурой, отъетой мордой. Когда мясник развернулся, чтобы уже было возбушевать, дух его от увиденного поник.
— О-он колбасу стащил, не меня хватать надо! — с неподдельно детской обидой воскликнул мясник. — Встряхни его, он вор!
Стражник подошёл к мальчику с авоськами, за которым прятался красноволосый парнишка. И как только он умудрился оказаться прямо у него за спиной?! В такой суматохе, вроде только же было... Поднимался себе, отряхивался...
— Опять ты... — стражник скривил лицо. — Выворачивайся.
Голубые глаза смотрели то на мясника, то на красноволосого парнишку. Второй медленно раскрывал карманы и демонстрировал во всеоглядку. Ничего.
— Мразь такая, да я убью тебя...
Только мясник сделал шаг в сторону детей, как тут же получил отрезвляющую пощёчину от стражника. Он смотрел изумлённо — так, будто сам в жизни по морде не получал.
— Ты чё себе позволя...
Стражник схватил его за шею, наклонив на ладонь ниже, и прильнул к его уху.
— Если твои сокамерники, такие же голодранцы, узнают чё ты тут делал, то они тебя с говном сожрут. А они узнают. Уймись, по-хорошему говорю.
Со смесью удивления и злобы мясник отошёл и снова обратил взгляд на красноволосого воришку:
— Только на глаза мне попадись, — шипел он, — хоть раз...
— Иди нахер, — огрызался тот срывающимся голосом.
Мясник удалился, толпа начала рассасываться.
Стражник наклонился к воришке:
— В следующий раз, когда ты попадёшься, тебе отрубят руку.
Насупившийся воришка раздражённо кивнул и собирался было развернуться, но стражник его поймал.
— Я тебя предупредил.
Воришка вырвался из захвата и начал уходить. Мальчик с авоськами, всё ещё пребывая в постшоковом состоянии, рефлекторно последовал за ним.
