ГЛАВА 1. Возвращение домой
— Труди, ты невыносимая дура! — завопила мама таким голосом, что у меня слегка дёрнулся левый глаз. — Как ты умудрилась так опозорить семью?! На глазах у высшего света, у королевского двора, у самого принца?! УПАСТЬ В ОБМОРОК!
Она произнесла это «упасть в обморок» так, будто я специально решила устроить цирковое выступление с элементами трагикомедии.
Я ещё не успела открыть рот, чтобы объяснить, что меня, на секундочку, ОТРАВИЛИ (и вовсе не ради развлечения), как вторая волна критики обрушилась на меня лёгким, но очень ядовитым бризом.
Когда меня наконец привезли домой после нескольких дней в дворцовом лазарете, где воздух пах лекарственными травами, а бесконечные коридоры заставляли ощущать себя хрупкой героиней сентиментального романа, я, честно говоря, ожидала… ну, если не бурного проявления материнской заботы, то хотя бы сдержанного «Гертруда, как ты себя чувствуешь?». Но стоило мне переступить порог гостиной, как первый же звук, который ударил мне по ушам, оказался таким громким, визгливым и обвиняющим, что я даже вздрогнула и едва не вернулась обратно в лазарет — там хоть лечат, а не добивают морально.
— Ну, Тру-у-уди, — протянула Присцилла с тем своим фирменным превосходно-вредным придыханием, от которого у меня всегда чесались кулаки. — Мама права. Ты действительно поступила ужасно неловко. Все смотрели. ВСЕ. Ты стояла прямо возле принца, а потом… так комично осела на пол. Боже, у меня до сих пор перед глазами…
— Присцилла! — одёрнула её мама. — Мы не смеёмся над сестрой! Мы… мы… — она кивнула, сжимая губы, — Мы выражаем возмущение и огорчение её поведением!
— Конечно, мама, — кивнула Присцилла, сделав невиннейшие глаза в истории цивилизации. — Я же просто описала факт.
Я вцепилась в перчатки, сжимая их так, будто могла разорвать пополам одним усилием воли. Хотя если честно, я вполне могла — у меня всегда была более сильная хватка, чем ожидалось от «изящной молодой леди». Но, увы, разорванные перчатки в этой семье расценили бы как ещё один повод отругать меня за нерасторопность, так что я решила проявить чудеса самообладания.
— Мамочка, я… — начала я, но меня перебили.
— Молчать! — рявкнула она. — Мне даже страшно думать, что скажут люди! Девушка твоего возраста, участвующая в брачном сезоне, должна вести себя достойно, а не падать в лазареты и привлекать внимание к своим… своим… особенностям!
Она выразительно оглядела мою фигуру сверху вниз, словно я была каким-то гигантским пирожным, от которого ждать ничего хорошего и обязательно в нём слишком много крема.
— Даже герцогиня фон Грейнер спросила меня, — продолжала мама, — Всё ли у тебя в порядке с нервами, Труди. НЕРВЫ! Представляешь?! Из-за тебя люди думают, что у нас в семье наследственная нервозность!
— Ну, мама, ты же иногда сама… — тихо заметила Присцилла.
— Я НЕ НЕРВНАЯ! — завопила мама так, что у меня едва не задрожали колени. — Я просто расстроена из-за позора, который моя старшая дочь устроила всем нам!
Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Посмотрела в окно так, будто там мог быть спасательный корабль, который вывезет меня далеко-далеко, в мир, где люди не кричат с утра пораньше. Ничего подобного там не было. Только скучные прохожие и наш унылый передний двор.
— Мама, — попыталась я ещё раз, уже мягче. — Мне было плохо не потому, что я… неловкая. Меня…
— Тебя никто не трогал! — отмахнулась она. — Перестань придумывать оправдания!
— Но меня… — попробовала я начать третью попытку.
— Ты просто переволновалась, — заявила Присцилла, надув губы. — Или переела сладостей. Ты же знаешь, что тебе лучше не есть так много пирожных на балу! Особенно кремовых. Особенно шоколадных. Особенно вообще любых.
Я сглотнула. Её тон был сладким, как сироп из липового цвета, но колол больнее, чем крапива. Да, я любила сладости. Да, при виде шоколадного пирожного у меня слегка подрагивали руки от радостного волнения. Но мне можно! Я же никому не мешала! И тем более меня никто не предупреждал, что одно из этих невинных пирожных может оказаться… слишком вредным.
Нет, я всё ещё не могла смириться с мыслью, что кто-то хотел причинить мне вред. Маленькая, пухленькая, совершенно безобидная я — объект чьей-то злой интриги. От этой мысли у меня снова похолодели пальцы.
Но, конечно же, я не стала рассказывать маме правду. Она бы всё равно не поверила. Она предпочитала верить, что я — источник всех бед.
— И что принц о тебе теперь думает?!.. О всей нашей семье? — продолжала она, размахивая руками так, будто собиралась ими взлететь. — Он, наверное, решил, что ты простушка, неспособная выдержать внимания! Он, наверное, сейчас всем рассказывает, как моя дочь упала у него на глазах, раскинулась на полу…
— Мама, принц вообще-то… — начала я осторожно.
— НЕ СМЕЙ ПОМИНАТЬ ЕГО В ЭТОМ ДОМЕ, — выкрикнула мама с пафосом королевы трагедии. — Ты и так привлекла к себе слишком много внимания!
— Ещё скажи, что он о тебе заботится, — фыркнула Присцилла, закатывая глаза. — Как будто у такого мужчины нет дел поважнее, чем возиться с… ну… — она бросила быстрый взгляд на мою талию, — С тобой.
Я снова сжала кулаки, на этот раз уже до боли. Но внутри меня поднялась совершенно другая волна — тёплая, уверенная, даже немного хитрая.
Потому что я-то знала правду: принц действительно за меня волновался. Не просто по этикету, не просто из уважения к дочери знатного рода. Нет. Он приходил. Он смотрел на меня так, что у меня в груди делалось приятно-щекотно. Он держал мою руку. Он разговаривал со мной тихо, мягко, так, будто между нами никого не существовало.
И что бы мама с Присциллой сейчас ни вопили, факт оставался фактом: Я ЕМУ НЕБЕЗРАЗЛИЧНА. А значит — их крики не имеют ровно никакого значения.
И с этой мыслью я вдруг почувствовала, как внутри меня разливается странная, тихая уверенность — вовсе не та, которой обладают стройные красивые девушки вроде Присциллы, а моя собственная, упругая и теплая, как свежеиспечённый хлеб. Я понимала: всё только начинается. И пусть мама кричит, сколько ей вздумается. Пусть Присцилла фыркает и изображает невинную овечку. Пусть весь дом считает меня причиной всеобщего позора.
Принц — не считал. И это меняло всё.
Мама, дойдя до кульминации своего драматического монолога, внезапно схватилась за грудь и обмахнула себя веером так, будто воздух вокруг внезапно превратился в кипящую лаву. Затем она издала страдальческий вздох, полный обиды, разочарования и трагически смертельных ноток, и буквально упала на ближайший диванчик — аккуратно, но с такой театральностью, что любая примадонна Королевского театра умерла бы от зависти.
— Сил моих больше нет! — простонала мама, запрокидывая голову так, что локоны касались подлокотника. — Позор! Бесчестье! Девушка моего дома — и такое поведение… принесите мне воды! Воды, немедленно! Я теряю сознание!
Слуга у двери чуть заметно перекосил губы, но молча поклонился. За долгие годы работы в нашем доме они уже поняли, что не стоит спорить с леди Урсулой Люхтенберг, особенно когда она решает изображать жертву семейной трагедии мирового масштаба.
— А ты, — продолжила мама, едва хватая воздух и обмахиваясь веером так, будто призывала ветер с моря, — Тди к себе. И не показывайся мне на глаза, Гертруда. Я… я… не могу сейчас видеть твой… измученный вид.
Она сделала жест рукой — элегантный, но наполненный тем же смыслом, что и удар мухобойки по летящему комару.
Я сжала кулаки. В очередной раз. Похоже, в нашей семье у меня была строго определённая обязанность — держать руки в таком напряжении, чтобы хоть что-то у меня было подкачано. Может быть, именно это и делало мою фигуру «неидеально-аристократичной», как говорила мама. Но я молча кивнула и повернулась к двери.
Я сделала всего два шага в направлении выхода, когда у неё появился шанс на новую истерику — ведь дверь мягко распахнулась, и внутрь вошёл наш главный лакей, мистер Брандт, сухой, высокий, всегда аккуратный, словно выточенный из дерева и покрытый лаком.
— Простите за вмешательство, леди, — сказал он, слегка поклонившись. — Но к нам только что прибыл посыльный из дворца с письмом. Для леди Гертруды Люхтенберг.
Тишина упала на комнату так быстро и так тяжело, что я невольно почувствовала лёгкий трепет. Мама резко приподнялась на локтях — обморок исчез быстрее тумана под солнечным светом.
— Для кого? — прошипела она.
— Для леди Гертруды, — повторил лакей, поднимая кремовый конверт с золотым тиснением.
— Вы не ошиблись? — воскликнула Присцилла так, будто лакей объявил о доставке награды за выдающиеся достижения в науке… моей скромной персоне. — Возможно, посыльный имел в виду меня? Или маму?
— Нет, леди, — поклонился Брандт чуть глубже. — Посыльный сказал очень чётко: письмо строго для леди Гертруды Люхтенберг. Он даже попросил убедиться, что документ попадёт именно в её руки.
Я почувствовала, как побежали мурашки по спине. Как что-то приятное, сиреневое и тёплое распускалось внутри, будто цветок в солнечный день.
Мама, меж тем, уже начала раскачиваться взад-вперёд, прижимая веер к груди, словно он был просто необходим для поддержания жизни.
— О Боже великий… — причитала она. — Это точно… точно неофициальная просьба к нашей семье покинуть сезон. Непременно так и есть! Они больше не хотят видеть нас ни на одном балу. Мы стали посмешищем! Они, наверное, пишут, что Гертруде до конца жизни строго запрещается приближаться к принцу ближе чем на десять шагов!
— Мама, — выдохнула Присцилла, прикрыв рот ладонью, — Ты права… это наверняка уведомление. Или… предупреждение. Ох, Труди, что ты натворила!
Мне хотелось закатить глаза так сильно, чтобы увидеть собственный мозг. Но я сдержалась — у меня были манеры, хотела я того или нет.
— Можно мне? — спросила я у мистера Брандта, протягивая руку.
Он уважительно поклонился и вложил конверт мне в ладони.
Мои пальцы дрогнули, когда я почувствовала на плотной бумаге герб королевской семьи. Сердце билось так сильно, что, казалось, его мог услышать весь дом. Или даже весь город.
Мама заёрзала на диване так, что под ней жалобно скрипнула резная спинка.
— Ну открой же! — велела она. — Я должна знать, сколько позора на нас теперь свалилось!
Присцилла наклонилась ближе, как та лисица, что смотрит на сверхкрупного цыплёнка.
Я осторожно поддела край конверта, разорвала его, чувствуя, как каждая клеточка моего организма вибрирует, словно у меня внутри живёт небольшой оркестр.
Я развернула письмо.
И… словно мир вокруг вспыхнул золотистым светом. Потому что там читалась прекраснейшая строчка во всей моей жизни:
«Леди Гертруда Люхтенберг, имею честь пригласить Вас на совместную конную прогулку послезавтра…»
Я не слышала следующие слова. Я вообще перестала слышать что-либо. Я только видела:
«честь»…
«пригласить Вас»…
"»совместную»…
«конную прогулку»…
«Людвиг Вотерштайн»…
Мама вскрикнула, как будто увидела в тексте угрозу государственному перевороту. Присцилла захлопнула рот ладонью. Я — прижала письмо к груди. Плотно. Счастливо. Так, будто оно было тёплым.
— Что… что там написано? — почти шептала мама, вытягиваясь вперёд, словно жираф, пытающийся дотянуться до верхних веток.
Я подняла взгляд, сияя. Наверное, прямо светилась как фонарь.
— П-принц… — выдохнула я. — Приглашает… меня… на прогулку.
— ТЕБЯ?! — одновременно взвизгнули мама и Присцилла.
— Меня, — повторила я так нежно и тепло, что мне самой стало немножко сладко.
А потом я резко развернулась, не желая ждать ни секунды, и почти побежала в коридор, ступая по ковру так легко, будто у меня выросли крылышки.
Позади слышались мамины стоны, Присциллино фырканье, причитания о том, что «это какой-то заговор», «наверняка ошибка» и «этого не может быть», но всё это тонуло под гулким, величественным, восхитительным ритмом моего собственного сердца.
Я несла письмо, прижимая к себе так бережно, будто это был живой, тёплый, драгоценный секрет.
И я знала только одно:
Послезавтра я поеду кататься с принцем. А это значило…
Этот сезон мог стать моим!
ГЛАВА 2. Конная прогулка
Утро дня, на который была назначена прогулка, наступило так стремительно и так беспардонно громко, будто само солнце решило прискакать ко мне в комнату раньше моего будильника — если бы у аристократии, конечно, были будильники, но их роль выполняли птицы, слуги и чрезмерно велеречивые внутренние переживания. Я проснулась за полчаса до того момента, когда обычно открывала глаза, и несколько минут лежала, уставившись в потолок, пытаясь успокоить сердце, которое, казалось, всю ночь репетировало роль ударных в военном оркестре.
Я должна была быть спокойной. Холодной. Собранной. Я же взрослая девушка, два года как дебютировавшая, сразу видно — опытная, уравновешенная, привыкшая ко вниманию мужчин, ко всем этим ухаживаниям и прогулкам… ха! Вот уж нет. Я была абсолютно не способной к спокойствию и совершенно не предназначенной природой для уравновешенности. И уж тем более — для конных прогулок с принцами, которые писали письма лично мне.
Когда я поднялась с кровати, солнце мягко светило сквозь занавеси, растекаясь по комнате золотистым сиянием, и всё вокруг казалось нереальным, слишком сладким, будто мне могли вот-вот сказать: «Проснись, Гертруда, это был сон». Но сон не мог быть таким чётким. Сон не мог так сильно волновать.
За дверью послышались лёгкие шаги моей мастерской помощницы — той самой, которую я сама выбрала, после того как годами терпела стилистические издевательства салонных дам, которых нам навязывала мама.
— Мисс Гертруда! — воскликнула она, входя с подносом, на котором стояли щётки, баночки с кремом, коробочки, и почему-то одно яблоко — зачем, я понятия не имела. — Вы уже проснулись! Прекрасно! Нам нужно начинать немедленно, иначе мы не успеем сформировать композицию причёски, которую мы обсуждали вчера!
— Доброе утро, — пробормотала я, чувствуя, как моё лицо плавно превращается в улыбку человека, который не в силах скрыть своего восторга, хотя бы и пытался. — Думаю, сегодня я проснулась ещё до всех птиц в нашем саду.
— Конечно, проснулись! — фыркнула она так, будто я сказала что-то само собой разумеющееся. — У вас конная прогулка. С принцем. Я бы на вашем месте и вовсе не спала.
Она поставила поднос на стол и сразу же принялась деловито разбирать вещи, создавая хаотичную, но понятную только ей систему.
Я села перед зеркалом, и только сейчас ощутила, как от волнения у меня слегка дрожат пальцы. Мастерица, конечно же, заметила.
— Главное, — сказала она, закалывая мои волосы в высокий пучок, который она сперва собирала, а потом будет распускать до нужной формы, — Это выглядеть естественно. Элегантно, но естественно. Стильно, но не вызывающе. Дорогой, но не как будто вы пытались обнять весь королевский бюджет.
— Ну ладно, — осторожно начала я, —Я всё ещё волнуюсь.
— Ещё бы, — отрезала она. — Но сейчас это не важно. Важно другое: вы уже выбрали лучший костюм, какой только можно вообразить.
Я улыбнулась ещё шире.
Да, вчерашний день я провела исключительно в магазинах. И это было… чудесно. Потому что я выбирала одежду не для бала, на котором меня никто не замечал, и не для того, чтобы выглядеть «скромно» рядом с Присциллой, а для свидания — ну, почти свидания, пусть и без официального названия, но всё же.
