При взгляде на его холодное лицо горячность и громкость моих слов казались неуместными, но я знала, что всё делаю правильно, и не собиралась сдерживаться.
- Вы успешно очернили себя в собственных глазах, но со мной этот фокус у вас не пройдёт. И теперь, когда я знаю правду, у меня нет никаких причин сомневаться.
Я остановилась лишь тогда, когда до него остался только шаг. Застыла – вскинув голову, вздёрнув подбородок – так прямо, что, казалось, ещё немного, и ноги мои оторвутся от пола. Мне хотелось зажмуриться, ведь так было бы куда легче сказать следующие слова; однако я заставила себя держать глаза открытыми, глядя прямо на него, и лишь отчаянно впилась пальцами в собственную юбку, вонзив ногти в шёлковые складки на бёдрах.
Я знала, что это ужасно неприлично. Приличным людям полагалось объясняться туманными намёками, недомолвками и экивоками. И, естественно, я должна была дождаться его признания, но никак не наоборот.
Однако с ним я нарушала приличия уже так часто и так грубо, что это – не в счёт.
- Я люблю вас.
Это сказалось куда легче и тише, чем я ожидала. И в молчании, наступившем затем, стёршем время и остановившем часы, тикавшие на каминной полке, я увидела, как едва заметно дрогнули его светлые, будто заиндевевшие ресницы.
И только.
Казалось, моё дыхание и сердце замерли вместе с секундной стрелкой.
Если я всё же невероятным образом заблуждаюсь…
- Ребекка, уходите, - проговорил Гэбриэл: под аккомпанемент часов, возобновивших свой ход с первым его словом. – Возвращайтесь домой. Вы увлеклись образом, который сами себе придумали, не более.
Несказанное, звучавшее между строк – глухостью его голоса, намёком на отзвук тоски, – говорило куда больше сказанного. Вернув мне и дыхание, и сердцебиение.
- Нет. Не уйду. – Я подалась вперёд, и мы оказались так близко, что несоприкосновение лишь придало интимности нашим необъятиям. – И мне нет никакого дела до крови на ваших руках. Мне всё равно, убей вы хоть сто тысяч убийц. Невинных – уже не хотелось бы, но и то не знаю.
Быть далеко друг от друга и то легче, чем стоять так. В одном движении от него, мучительно желая – и не смея преодолеть мизерное расстояние, куда едва бы поместилась ладонь.
- Меня останавливала только моя глупость, ведь избранницам оборотней свойственно плохо заканчивать. Но поскольку мне не грозит в одну прекрасную ночь быть съеденной собственным мужем, я могу с огромным облегчением считать, что между мной и вами нет никаких препятствий. Я люблю вас. – Сказать это снова оказалось ещё легче, чем впервые. – И знаю, что вы любите меня, и даже не пытайтесь лгать, что нет. Вы вполне на это способны, дабы снова попытаться спасти бедную невинную меня от страшного развратного себя, но я всё равно не поверю.
Его губы тронула улыбка, однако веселья в ней не было ни капли.
- Нет. Лгать я не думал. – Эта улыбка пробилась и в его голос, и в глаза, смотревшие на меня глубоко и бархатно, казавшиеся темнее обычного. – Разве такое… такое, как ты – можно не любить?
Это прозвучало просто и почти устало. В этом не было ни патетики, ни сладости, ни других вещей, которых после романов я ждала от любовного откровения.
И это – одна короткая фраза – захлестнуло меня большим теплом и восторженной нежностью, чем любая пафосная коленопреклонённая речь.
- Это не отменяет того, что тебе лучше уйти, - помолчав, сказал он.
Я не удивилась.
- Почему?
- Хотя бы потому, что достопочтенный мистер Лочестер никогда не отдаст мне твоей руки. По крайней мере, пока не захочет избавиться от своей супруги, устроив ей сердечный приступ.
- С тем, кто в совершенстве овладел искусством произвольно превращать своё сердце в ледышку, приступ приключиться не может, - уверенно ответила я. – А папа будет счастлив, если я буду счастлива. Но даже если мне придётся отречься от семьи, я отрекусь.
- Ты слишком молода, чтобы понимать всю ценность семейных уз. И всю тяжесть их разрыва. – Он покачал головой. – Ребекка, пойми наконец. Отринь романтический флёр, взгляни на вещи трезво. Я – старый циничный убийца, а ты…
- А я, как вы когда-то совершенно справедливо сказали, особа, от которой имеет полное право отвернуться любая добропорядочная девица. Выходит хорошая пара, по моему скромному мнению.
- Я делал такие вещи, о которых тебе даже слышать не пристало бы.
- Общались с продажными женщинами, имеете в виду? – деланно безмятежно уточнила я: надеясь, что щёки не вспыхнут, выдавая моё смущение. – Ну, если после нашей свадьбы вы вдруг вознамеритесь возобновить знакомство с ними, я вас убью, уж извините. А былое меня не волнует.
Некоторое время он смотрел на меня. Сверху вниз, из-под полуприкрытых век.
- Я хотел её смерти. Моей жены. Тогда, когда узнал правду.
Это тоже меня не удивило. В конце концов, даже при чтении «Отелло» я, осознавая всю несправедливость сомнений ревнивого мавра, понимала его чувства; а представить, что должен был ощутить на месте Гэбриэла влюблённый мужчина, не являвшийся по натуре образчиком всепрощения, оказалось нетрудно.
- Подобные мысли вполне естественны в подобной ситуации, - до смешного умудрённо и философски откликнулась я.
- Я хотел убить её. Я представлял, как смыкаю руки на её тонкой шее и не отпускаю, пока свет в её глазах не погаснет.
И правда Отелло.
- Не убили же. – Я знала, что подобная реакция с моей стороны весьма отягощает кару, ожидающую меня за гробовой чертой, но там меня уже и так не ждало ничего хорошего. – Она сама привела вас к этому. Вы ни в чём не виноваты.
- Действительно? Но наши желания могут услышать те, кто выше нас. И воплотить в жизнь.
Бедный, бедный Гэбриэл… неудивительно, что это до сих пор терзает тебя.
Меня бы тоже терзало.
- Вы не хотели её гибели. Не хотели, чтобы всё закончилось так. И в действительности никогда не допустили бы, чтобы она умерла. Ни она, ни малыш.
- Тем не менее я допустил. Их убили. Убили из-за меня.
- Будь вы тогда дома, вы сражались бы за их жизни до последней капли крови. Я знаю. И скажите мне, даже если б она была верна вам, если б вы не злились на неё… разве вы уступили бы тому мерзавцу? Разве её измена повлияла на ваше решение продолжить расследование?
- Нет. Нисколько. Я принял это решение, ещё не зная правды. И это тоже меня не красит. – Улыбка вернулась на его губы, и теперь она была кривой. – Я был хорошим Инквизитором, а вот супругом – не слишком.
- Я уже говорила, и повторю ещё раз. В том не было вашей вины. Вы делали то, что должны были делать. – Моя убеждённость стёрла горькую насмешку с его лица. – В какую бездну скатился бы наш мир, если б в нём не было таких, как вы? Не отступающих перед угрозами, идущих до конца, идущих на жертвы? Если бы вы сдавались, там самым отдавая этот мир во власть тех, кто не гнушается убивать беременных женщин? – я смотрела на него прямо и упрямо. – Я бы скорее сама согласилась умереть, чем оставить на свободе подобного негодяя.
В его взгляде пробилось что-то, чего я так долго добивалось, и рука, которую он до сих пор удерживал за спиной, вдруг потянулась к моей щеке… но, так и не коснувшись, замерла: согнув пальцы в костяшках, один за другим, словно задевая невидимые струны, так близко от моей кожи, что я почти ощущала их тепло.
- Какое искушение. – С губ его сорвался печальный смешок. – Знала бы ты, как мне хочется в это верить… как хочется верить, что ты не обманываешь ни меня, ни себя. – Он неотрывно смотрел на моё лицо, не опуская полусжатой ладони. – Ребекка, ты знаешь меня меньше месяца. Настоящий я и твоя фантазия обо мне – очень разные вещи. Ты не можешь понимать, о чём говоришь и на что идёшь.
- Хватит считать меня ребёнком! – покончив с опостылевшим напряжением несоприкосновения, я сердито перехватила его пальцы прежде, чем он снова отвёл их прочь. – Да, я юна, наивна и мало знаю жизнь! Но теперь я знаю тебя – не спрашивай, откуда, просто знаю, как ты знаешь меня; знаю, что чувствую, и знаю, чего хочу! – сжала его ладонь обеими руками – и, повинуясь неясному, безотчётному порыву, поцеловала. Прикрыв глаза, не думая, что делаю, прижавшись губами к прохладной коже на костяшках. – Я хочу быть с тобой. Каждый день, каждый миг. Всегда.
Он не шевельнулся, даже когда я выдохнула последние слова в его руку. Ощущение, что я сжимаю в ладонях недвижные, неживые пальцы мраморной статуи, заставило меня снова посмотреть на него.
Лицо Гэбриэла обратилось маской идеальной, бесстрастной, безупречной выдержки, но в зрачках полыхал тёмный огонь.
Когда он заговорил, тихие слова звучали так, будто каждое давалось ему с трудом.
- Я старше тебя на тридцать с лишним лет. В конце концов ты наиграешься и захочешь домой. Пожалеешь о том, что сейчас рядом с тобой не прекрасный молодой лорд. Но пути назад не будет.
- Мне не нужен этот путь. И не нужен никто другой.
Ещё пару мгновений перекрестье наших взглядов окутывала тишина, полная тягучего молчания и потрескиванья огня: куда менее яркого, чем пламя в глазах, блестевших напротив моих.
- К фоморам всё.
Это он почти выплюнул. Почти шёпотом, почти обречённо.
А в следующий миг рука его вырвалась из моих пальцев, и тонкие губы с силой накрыли мои.
Они были сухими и теперь – тёплыми. Они тоже были жёсткими, и тоже не спрашивали разрешения: больше нет. Но если поцелуй Тома напомнил укус, ранил, причинил боль – в этом странным, непостижимым образом мешалась безжалостность и нежность, кружа голову пьяным миндалём, заставляя зажмуриться и поддаться, разомкнув губы в ответ. Я упала бы, наверное, если б стальные руки не обхватили мою талию; и той каплей сознания, что осталась у меня, не растворившись в миндальном бездумии, я поняла, что мои пальцы – они тоже не спрашивали разрешения, даже моего, – обвивают его шею, зарываются в светлые волосы на затылке, ослабив хватку чёрной ленты, притягивая его ещё ближе, так, чтобы между нами не осталось ни дюйма. Я порывисто привстала на цыпочки, а потом ноги мои вовсе перестали касаться пола: не отстраняясь, Гэбриэл приподнял меня, точно в вальсе, и повлёк куда-то сквозь темноту перед глазами. Опустив, почти рывком вжал в стену, очутившуюся за моей спиной, – и, запечатав губы поцелуем, пил меня, долго и неспешно, заставляя почти задыхаться; а я отвечала неловко, неумело, но с жадностью, которую никогда в себе не подозревала, на которую не думала, что способна.
Всё, что я есть, всё, чем хочу стать, всё, чем могу быть… всё это – его. Хочу отдать ему всё, что имею, хочу принадлежать ему, вся, без остатка: лишь бы он не отпускал меня, лишь бы держал ещё крепче, прижимая к себе, выпивая дыхание с губ. Мне кажется, я вот-вот потеряю сознание, но он отрывается от моего рта, позволяя вдохнуть, – чтобы коснуться поцелуями волос, век, скул, щёк, так, словно желая покрыть меня ими целиком. Спустившись к шее, прихватывает губами кожу, делая со мной что-то невообразимое и невыразимое; и когда ладонь его скользит с талии на бедро, комкая в пальцах шёлк, задирая подол юбки, я глотаю воздух почти со всхлипом, – не зная, почему не могу и не хочу его останавливать, не зная, что со мной происходит, не зная, как назвать то, что я чувствую, и почему мне так… так…
Он оторвался от меня резко, будто кто-то его окликнул. Дыша глубоко и мерно, обнял за плечи, вынудив опустить руки. Прижал к груди, и я ощутила дрожь его пальцев – ту же, что била меня.
- Подожди здесь, - едва слышно произнёс Гэбриэл, заставив меня взметнуть ресницы вверх. – Я велю заложить экипаж, тебя отвезут домой. – Приникнув губами к моим волосам, медленно выдохнул, и ладони его перестали дрожать. – Завтра вечером я приеду в Грейфилд просить твоей руки.
- Отвезут домой? – я не сумела скрыть разочарование в голосе: и тем, что он выдворяет меня так скоро, и тем – к моему стыду, – что прекратил целовать. – Сейчас?
- Да, сейчас. Ты ведь не собиралась уходить оттуда насовсем?
- Нет. – Я скосила глаза на окно. Мы стояли рядом с камином, и сквозь щель в задёрнутых гардинах проглядывал чёрный бархат сгустившейся ночи. – Но я могла бы остаться до утра, - неуверенно выговорила я, отчаянно не желая его отпускать. Не теперь, когда мне так тепло в его объятиях, когда между нами больше нет глупых надуманных преград. – Не до самого утра, мне надо вернуться, пока дома все спят… просто дождаться, когда станет хоть капельку светлее.
Ответом мне был тихий смешок.
- Твоя невинная наивность меня с ума сведёт. – Я не видела его губ, но слышала его усмешку. – Нет, Ребекка, ты не останешься до утра. Потому что я не эталон безгрешности, а ты не эталон бесчувственности. И если ты проведёшь эту ночь под моим кровом, полагаю, она пройдёт весьма приятно для нас обоих, после чего твоё возвращение в Грейфилд уже не будет иметь никакого смысла, а мистеру Лочестеру и правда не останется ничего, кроме как позволить нам пожениться. Однако я хочу хотя бы попытаться уладить всё честно, не пороча сходу ещё и твоё имя.
Я к ужасу своему поняла, что изложенный им план не вызывает во мне особого отторжения. И часть меня отнюдь не страдает от перспективы не вернуться домой, зато радостно одобряет перспективу отныне больше с ним не расставаться.
Но поскольку это было слишком непристойно даже для меня, давно забывшей о пристойности, – запрятав эти мысли и чувства как можно дальше, я неохотно кивнула.
- Завтра я попрошу твоей руки, - повторил Гэбриэл. – У тебя будет целый день, чтобы набраться смелости и объявить о расторжении вашей помолвки с лордом Томасом. Но когда после этого заявлюсь я… мне откажут, ручаюсь, а без благословения твоих родителей, как ты помнишь, нас не поженят. – Он легонько, едва ощутимо погладил меня по волосам. – Готова будешь снова бежать из дома?
- Бежать?..
- В Гретна-Грин. – Он хмыкнул, и в этом читалось что-то одновременно снисходительное и мальчишеское. – Любительница романов должна знать, зачем туда стремятся все несчастные влюблённые, чья страсть не встретила особого одобрения со стороны их почтенных семейств.
Конечно, я знала. Гретна-Грин был первым поселением на пути из Ландэна в Шотландию, расположенным по ту сторону границу. И поскольку в Шотландии для бракосочетания не требуется разрешение родных, там мы сможем пожениться без проблем и вопросов.
Я вспомнила другое видение из шара баньши: незнакомый храм, незнакомый жрец, соединяющий золотым шнуром наши руки, мои и Гэбриэла… и, ещё отчётливее осознав, куда ведёт дорога, которую я выбираю, улыбнулась.
- Только не в Гретна-Грин. После всех этих романов это так банально, - уверенно сказала я, не желая снова выглядеть романтичной дурочкой, вознамерившейся воплотить в жизнь одну из любимых книжных историй. – Любой другой шотландский город тоже подойдёт, верно?
Он усмехнулся, и я поняла: он прекрасно угадал ход моих мыслей, и это его позабавило, хоть и вызвало одобрение.
- Как пожелаешь. – Чуть отстранившись, Гэбриэл взял моё лицо в свои ладони, чтобы пристально заглянуть мне в глаза. – Всё ещё уверена?
- Да. Я пойду за тобой, куда угодно. – Вспомнив о том, как мой побег скажется на репутации нашего семейства, я ощутила себя неуютно, – но, конечно, это не могло ничего изменить. – Бланш уже почти замужем, Джон от неё не откажется, и мой побег её не погубит, - добавила я, оправдываясь перед самой собой.
