Зато получится, как в том анекдоте: «Ты кто?» — «Русский». — «А зачем сразу пугать?!»
Он засмеялся своему собственному юмору, густым, бархатным смехом. Он всегда так — разжёвывает шутки, смеётся за себя и за того парня. Сначала это бесило, а теперь воспринимается как неотъемлемая часть повседневности.
— Молчун ты у меня, — констатировал отец, хлопая его по плечу.
Действительно. Зачем говорить, когда всё и так ясно.
Отец выпрямился, откашлялся и чётким шагом, в котором угадывалась армейская выучка, подошёл к сержанту. Взглянул на сопроводительный лист на планшете, сверил с непонятными шевронами на рукаве и отчеканил, как российский военнослужащий:
— Господин сержант! Команда А-7442 прибыла для прохождения контрактной службы. Старший команды — Василий Обоскалов.
Сержант, не сказав ни слова, лишь кивнул и молча направился в зал орбитального лифта. Броуновское движение толпы вдруг обрело вектор и потекло за ним единым потоком. Отец, сделав шаг, на мгновение обернулся. Через толпу, через стекло, через пропасть, уже лёгшую между мирами, он увидел её — маленькую фигурку в платье цвета «кофе с молоком». Она стояла, прижав платок к лицу, и слабо, как в замедленной съёмке, махала рукой. Он послал ей воздушный поцелуй, быстрый и неуловимый, и шагнул в сторону орбитального лифта, уводящей вверх, к звёздам, пахнущим вакуумом и плазмой.
Мы быстрым шагом влились в хвост нашей разношёрстной команды, двигавшейся к терминалу OL (Orbital Lift). Рутинная проверка документов дроном-сканером прошла формально и без особых затруднений. Погрузились в обычный, до унылости земной автобус, который и повёз нас к подножию того самого сияющего колосса.
Я уставился в боковое стекло. По нему били мелкие дождевые капли, , превращаясь в прозрачные змейки,, которые и стекали наискось вниз. Мне казалось, что Земля грустит. Что она плачет этим мелким, противным дождём, прощаясь с нами. Моё настроение полностью соответствовало хмурой погоде за окном. Тяжёлые, грозовые тучи заволокли всё небо. Подгоняемые сердитым ветром, и они, как стадо испуганных косматых зверей, надвигались на силовое поле лифта, сталкивались с невидимой стеной, затем суетливо толкались, огибали его и, сверкая молниями неслись прочь, в безымянную даль.
Отец легонько ткнул меня локтем в бок.
— Я в детстве мечтал в космос попасть. Настоящий, понимаешь? — сказал он, не отрывая взгляда от несущихся туч. — Что ж, мечта идиота сбылась. В полном объёме.
Он, даже в свои зрелые годы, оставался тем самым мальчишкой-романтиком, пытавшимся привить вкус к приключениям своим детям.
— О, смотри! Хороший знак! — вдруг вскрикнул он, оживляясь.
Яркий-яркий солнечный луч, словно золотой клинок, рассек серую хмарь. Он ударил в зеркальные стены космопорта, отразился ослепительной вспышкой, и на секунду всё вокруг заиграло причудливой россыпью радужных зайчиков. Хмурый день ожил. Я невольно улыбнулся. Где-то глубоко в груди, шевельнулась маленькая, тёплая точка — надежды.
Я вернусь. Мы ненадолго, — мысленно, пообещал я себе и кому-то невидимому.
Моя рука в кармане судорожно сжала тёплую нательную икону. Душа, странным образом, успокоилась. А та чёрная тоска, что сидела на плече, взмахнула крыльями, как непрошеный ворон, и умчалась в дождевую мглу.
Подъём на орбитальном лифте произвел впечатление даже на самых равнодушных пассажиров. Кабина на тридцать человек, с панорамным, абсолютно прозрачным обзором. Позволяла, как в лучшем трехмерном документальном фильме, оценить всю ускользающую красоту голубой планеты под ногами. Зелень лесов, синеву озёр, изгибы рек с огромной высоты.
Ускорения почти не ощущалось — система антигравитации гасила перегрузки с аристократическим безразличием. Золотистые светофильтры на стенах мягко спасали зрение от жёсткого ультрафиолета, который за бортом выжег бы всё живое. Всё было штатно, бесшумно, инопланетно совершенно.
Переход на орбиту прошёл без происшествий. Нас, погрузили в челнок, который и доставил на борт космического корабля наёмников — громадную, унылую конструкцию, больше похожую на плавучий док, чем на звездолёт из фильмов «Звездные войны». Сопровождающий сержант, молча передал пачку наших цифровых досье офицеру в таком же непривычном мундире и удалился, будто сбросил балласт.
После переклички офицер, не утруждая себя речью, повёл нас вглубь корабля только ему ведомым путем. Лабиринт коридоров, идентичных как близнецы, навевал тоску.
— Только бы фамилия у него не Сусанин, — пробурчал отец себе под нос, но так, что слышали все вокруг. — Заведёт в какие-нибудь реакторные отсеки и бросит. А мы тут, как те котята, «на ихнем ни бельмеса, ни гу-гу», — он процитировал Высоцкого с той особой интонацией, что превращала тревогу в шутку.
Через десять минут мы вошли в просторный, похожий на лекционный, зал. Всю нашу тысячу голов (примерно столько набралось новобранцев со всей Земли) усадили перед огромным экраном. На нём весело крутился рекламный ролик. Яркая, сочная анимация объясняла, как просто и приятно изучать «Общий Язык Содружества»!
Субтитры на русском, английском, китайском и ещё десятке наречий любезно разъясняли: обучение будет проводиться с помощью гипнопрограммы во время перелёта. И подлежат ему все выходцы (дикие) с планет, не входящих в Содружество. Слово «дикие» светилось нейтральным шрифтом, не оставляя сомнений в нашем месте в галактической иерархии.
Нас разбили на взводы, назначили новых сержантов — уже не землян, а здоровенных ребят с нечитаемыми лицами — и разместили в кубриках с удобными, креслами для периода разгона.
Корабль, набирая ход, почти незаметно пересек границу Гелиосферы. Лишь лёгкая, едва уловимая вибрация в корпусе, похожая на отдалённый гул гитарного усилителя, выдала этот момент. Через три часа разгона последовал гиперпрыжок. Первый в жизни. Ожидал чего-то вроде вспышки, провала, головокружения. Но было лишь чувство лёгкой, секундной неправильности, как будто мир на миг моргнул.
После прыжка нас, повзводно, отвели в специальное помещение, похожее на парикмахерскую прошлого. Там каждому выдали шлем. Не стильный нейроинтерфейс, а именно шлем — тяжёлый, нелепый, похожий на аппарат для сушки волос - сушуар, увешанную пучками проводов.
Нас усадили в кресла, приладили эту конструкцию на голову. Шлем пискнул, загудел где-то в самой кости. Потом мир провалился в тёмную, беззвёздную муть.
А через два часа мы очнулись. Голова раскалывалась, будто по ней кто-то методично прошёлся кувалдой. Но в этом хаосе боли проступило чудо. Мы понимали. Слова сержанта, его команды — они обрели смысл. Мы могли не только понять, но и ответить. Практические занятия, больше похожие на дрессировку, помогли сгладить и акцент. Цена за билет в цивилизованное общество оказалась простой: несколько часов отключки и адская головная боль. Как говорил отец, «за всё надо платить».
После сдачи зачёта по «общему языку» (тест назывался «Базовое понимание команд») нас ознакомили с Кодексом Наёмника Содружества. Оказалось, по тамошним законам, каждый «дикий» обязан лично прочитать свод правил на общем языке и поставить личную биометрическую подпись. Только после этого мы из «живого груза» превращались официально наемниками со всеми правами и обязанностями.
Обязанности наемника были просты: беспрекословное подчинение и исполнение приказов в рамках Кодекса. «В рамках» – словечко достаточно растяжимое с точки зрения закона. Взамен полагалось «полное довольствие» (состав не уточнялся), денежные выплаты по тарифной сетке (сетка прилагалась, но в кредитах, курс которых нам был неизвестен), боевые надбавки и двадцати пяти процентов от стоимости трофеев.
Любопытной была статья о расторжении контракта. Односторонний отказ – пожалуйста. Но лишь после выплаты штрафа, суммы астрономической, предназначенной не для расторжения, а для вечного устрашения. Кредиты за лечение родни списывались с зарплаты, но не более пятидесяти процентов. То есть, отдавая пять лет жизни, ты мог спасти чью-то жизнь на Земле. Справедливая арифметика.
В свободное от изучения своего нового рабства время нам крутили «фильм-сказку». Документальную фантастику о том, как невероятно повезло таким как мы – попасть в славные ряды ЧВКН «Потрошители». Частной Военной Компании Наёмников. Их девиз, скандируемый хором голосов, звучал как удар молота по наковальне: «МЫ СОБЛЮДАЕМ САМИ И ЗАСТАВИМ ДРУГИХ ЧТИТЬ ЗАКОНЫ СОДРУЖЕСТВА ДАЖЕ В ДИКИХ МИРАХ!»
Главным героем ролика был молодой, вылитый из пластика и мышц воин. Он эмоционально, с блеском в глазах, хвастался заработками (крупным планом показывались стопки кредитных чипов) и вниманием «элегантных подружек из высшего общества», мечтающих заполучить такого брутального героя в мужья. Из контекста следовало, что «Потрошители» – это благородные стражи, выполняющие заказы по наведению конституционного порядка в «диких мирах» (определение, охватывающее всё, что не успело пройти галактическую аттестацию).
Важный нюанс: солдатский и сержантский состав набирался исключительно из «диких». Офицерский корпус – другая история. Из летального вооружения разрешалось лишь «лёгкое стрелковое» и штурмовые дроны для обороны объектов. Позже, на демонстрации, этого «лёгкого» вооружения, я понял: наш земной танк не пережил бы и одного попадания из этой «рукопашки». Финал сказки был светел: после контракта – вид на жительство, гражданство, богатая жизнь и радостная встреча с семьёй под искусственным солнцем одной из планет Содружества. Картинка была настолько гладкой, что по ней можно было кататься, как по паркету.
В свободное время от обучения нам показывали «фильм-сказку». Документальный фильм о том, как невероятно повезло таким как мы – попасть в славные ряды Частной Военной Компании Наемников (ЧВКН) «Потрошители». Их девиз, скандируемый нами хором голосов, звучал, как удар молота по наковальне: «МЫ СОБЛЮДАЕМ САМИ И ЗАСТАВИМ ДРУГИХ ЧТИТЬ ЗАКОНЫ СОДРУЖЕСТВА ДАЖЕ В ДИКИХ МИРАХ!»
Главный герой видеоролика походил на молодого античного героя, подобного Гераклу: огромного роста, крепкого телосложения, с мощными мускулами, переплетёнными словно толстые канаты. Он эмоционально, с блеском в глазах, хвастался заработками (крупным планом показывались стопки кредитных чипов) и вниманием «элегантных подружек из высшего общества», мечтающих заполучить такого брутального героя в мужья. Из контекста следовало, что «Потрошители» – это благородные стражи, выполняющие заказы по наведению конституционного порядка в «диких мирах» (определение, охватывающее всё, что не успело пройти аттестацию независимых государств Содружества).
Важный нюанс: солдатский и сержантский состав набирался исключительно из «диких». Офицерский корпус – другая история. Из летального вооружения разрешалось лишь «лёгкое стрелковое» оружие, и штурмовые дроны, для обороны наземных объектов. Позже, на демонстрации, этого «лёгкого» вооружения, я понял: наш земной танк не пережил бы и одного попадания. Финал ожидающей нас сказки был светел: после контракта – вид на жительство, гражданство, богатая жизнь и радостная встреча с семьёй под искусственным солнцем одной из планет за внутренней областью Содружества. Картинка была настолько идеально вылизана, что казалось стерильной и нереалистичной.
После просмотра дежурный офицер сухо объявил, что дальнейшее обучение пройдёт на космической учебной станции «Волки Войны». Полёт занял трое земных суток по земному времени, которые целиком ушли на гипноуроки, обязательный отдых и интенсивное питание.
Перед выходом с корабля нам выдали форму – неброский комбинезон с нашивкой «Курсант» и небольшой аванс в кредитах. Перемещение будущих курсантов, с корабля на учебную станцию провели через транспортный шлюз, так как корабль, несмотря на его громадные размеры, был заведен внутрь станции.
Нашему взводу определили сектор 4 «В». Кубрики. Разместили по восемь человек. Помещение три на четыре метра – практически камера, но обставленная с претензией на заботу: складной стол, шкаф, такие же складные спальные места, убирающиеся в стену по команде с планшета. Санузел: душ и туалет, мало чем отличающийся от земных по виду, что наводило на мысли о вселенской унификации сантехники.
Возникла курьёзная ситуация. Мой отец, Василий, по алфавитному списку попал в кубрик, где оказались семеро девушек из разных уголков Земли. Он, сокрушаясь, попытался перевестись ко мне, мотивируя это тем, что «в бабском коллективе мне некомфортно». Ему вежливо, но твёрдо отказали: «У нас нет женщин. Здесь одни курсанты». Желающих поменяться с ним местами, впрочем, было хоть отбавляй.
— Все люди как люди, а я — в бабский коллектив, — возмущался он, но в его глазах уже читалась привычная ирония над абсурдом.
Всё встало на свои места после медицинских процедур. Вернее, после прогона через медицинские капсулы, где нам, под предлогом «усиления физиологических кондиций», вкатили коктейль от компании «Биоинжинеринг» состоящий из стимуляторов, анаболиков и блокаторов.
Инъекция выжгла из сознания всё лишнее. Все страхи, сомнения и – что самое главное – сексуальные желания были химически отключены, как ненужные функции в дешёвом гаджете. Тело стало послушным, сильным и абсолютно нейтральным. Девушкам, как заметил кто-то из остряков, «повезло меньше»: мужчин вокруг – море, а «толку» – как от стакана пресной воды в солёном океане. Теперь мы все были просто курсантами. Идеальным, лишённым «слабостей» биоматериалом. Готовым к тому, чтобы нас вылепили, обожгли и бросили в самое пекло.
Сержант, крепыш с квадратной мордой и кожей темно-серого оттенка, успокоил: «К концу учебки либидо вернётся. Сначала из вас выжмут все соки изнуряющими тренировками, доведя выносливость до максимума. Потом нарастят массу. И станете как медведи: быстрые, сильные, но тупые. Идеальный солдат – тупой солдат».
Я мысленно хмыкнул, и где-то в затуманенных глубинах мозгов всплыл образ: Сам ты тупой. Наши медведи – не тупые. Они умные, ловкие, себе на уме. Не зря же он символ России. Там, где этот «идеальный солдат» сломает башку о стену, наш русский медведь найдет дверь или сделает подкоп.
С первых дней требовали полного, беспрекословного подчинения. После инъекции это стало для нас не требованием, а законом природы. Препарат действовал на психику, разрушительно, словно кислота разъедает металл, выжигая всё личные индивидуальные качества, оставляя блестящую, готовую к штамповке поверхность. Мы превращались в покорных кукол, не знающих сомнений. Даже то, что контрактный год у «Потрошителей» в полтора раза длиннее земного, никого не возмутило. «Ещё два с половиной года в отряде – легко! Зато какую пользу принесём братству!» – эта мысль витала в воздухе, липкая и чужая, как паутина.
Мы горели желанием сделать жизнь начальства лучше. Старались понравиться сержантам со щенячьим восторгом. Кажется, если б приказали прыгнуть в реакторную шахту, мы бы ещё и подрались за право сделать это первым. Эти попытки выслужиться рождали дикие, истеричные конфликты внутри взвода. Ссоры, драки. Я и сам несколько раз ловил волну спонтанной ярости к соседям по кубрику. Здравомыслие медленно утопало в химическом болоте. Я чувствовал себя Гераклом, готовым на подвиги ради славы ЧВКН. Беспокоило лишь одно: мысли не слушались, разбегались в голове, как тараканы от большого тапка.
Он засмеялся своему собственному юмору, густым, бархатным смехом. Он всегда так — разжёвывает шутки, смеётся за себя и за того парня. Сначала это бесило, а теперь воспринимается как неотъемлемая часть повседневности.
— Молчун ты у меня, — констатировал отец, хлопая его по плечу.
Действительно. Зачем говорить, когда всё и так ясно.
Отец выпрямился, откашлялся и чётким шагом, в котором угадывалась армейская выучка, подошёл к сержанту. Взглянул на сопроводительный лист на планшете, сверил с непонятными шевронами на рукаве и отчеканил, как российский военнослужащий:
— Господин сержант! Команда А-7442 прибыла для прохождения контрактной службы. Старший команды — Василий Обоскалов.
Сержант, не сказав ни слова, лишь кивнул и молча направился в зал орбитального лифта. Броуновское движение толпы вдруг обрело вектор и потекло за ним единым потоком. Отец, сделав шаг, на мгновение обернулся. Через толпу, через стекло, через пропасть, уже лёгшую между мирами, он увидел её — маленькую фигурку в платье цвета «кофе с молоком». Она стояла, прижав платок к лицу, и слабо, как в замедленной съёмке, махала рукой. Он послал ей воздушный поцелуй, быстрый и неуловимый, и шагнул в сторону орбитального лифта, уводящей вверх, к звёздам, пахнущим вакуумом и плазмой.
Мы быстрым шагом влились в хвост нашей разношёрстной команды, двигавшейся к терминалу OL (Orbital Lift). Рутинная проверка документов дроном-сканером прошла формально и без особых затруднений. Погрузились в обычный, до унылости земной автобус, который и повёз нас к подножию того самого сияющего колосса.
Я уставился в боковое стекло. По нему били мелкие дождевые капли, , превращаясь в прозрачные змейки,, которые и стекали наискось вниз. Мне казалось, что Земля грустит. Что она плачет этим мелким, противным дождём, прощаясь с нами. Моё настроение полностью соответствовало хмурой погоде за окном. Тяжёлые, грозовые тучи заволокли всё небо. Подгоняемые сердитым ветром, и они, как стадо испуганных косматых зверей, надвигались на силовое поле лифта, сталкивались с невидимой стеной, затем суетливо толкались, огибали его и, сверкая молниями неслись прочь, в безымянную даль.
Отец легонько ткнул меня локтем в бок.
— Я в детстве мечтал в космос попасть. Настоящий, понимаешь? — сказал он, не отрывая взгляда от несущихся туч. — Что ж, мечта идиота сбылась. В полном объёме.
Он, даже в свои зрелые годы, оставался тем самым мальчишкой-романтиком, пытавшимся привить вкус к приключениям своим детям.
— О, смотри! Хороший знак! — вдруг вскрикнул он, оживляясь.
Яркий-яркий солнечный луч, словно золотой клинок, рассек серую хмарь. Он ударил в зеркальные стены космопорта, отразился ослепительной вспышкой, и на секунду всё вокруг заиграло причудливой россыпью радужных зайчиков. Хмурый день ожил. Я невольно улыбнулся. Где-то глубоко в груди, шевельнулась маленькая, тёплая точка — надежды.
Я вернусь. Мы ненадолго, — мысленно, пообещал я себе и кому-то невидимому.
Моя рука в кармане судорожно сжала тёплую нательную икону. Душа, странным образом, успокоилась. А та чёрная тоска, что сидела на плече, взмахнула крыльями, как непрошеный ворон, и умчалась в дождевую мглу.
Подъём на орбитальном лифте произвел впечатление даже на самых равнодушных пассажиров. Кабина на тридцать человек, с панорамным, абсолютно прозрачным обзором. Позволяла, как в лучшем трехмерном документальном фильме, оценить всю ускользающую красоту голубой планеты под ногами. Зелень лесов, синеву озёр, изгибы рек с огромной высоты.
Ускорения почти не ощущалось — система антигравитации гасила перегрузки с аристократическим безразличием. Золотистые светофильтры на стенах мягко спасали зрение от жёсткого ультрафиолета, который за бортом выжег бы всё живое. Всё было штатно, бесшумно, инопланетно совершенно.
Переход на орбиту прошёл без происшествий. Нас, погрузили в челнок, который и доставил на борт космического корабля наёмников — громадную, унылую конструкцию, больше похожую на плавучий док, чем на звездолёт из фильмов «Звездные войны». Сопровождающий сержант, молча передал пачку наших цифровых досье офицеру в таком же непривычном мундире и удалился, будто сбросил балласт.
После переклички офицер, не утруждая себя речью, повёл нас вглубь корабля только ему ведомым путем. Лабиринт коридоров, идентичных как близнецы, навевал тоску.
— Только бы фамилия у него не Сусанин, — пробурчал отец себе под нос, но так, что слышали все вокруг. — Заведёт в какие-нибудь реакторные отсеки и бросит. А мы тут, как те котята, «на ихнем ни бельмеса, ни гу-гу», — он процитировал Высоцкого с той особой интонацией, что превращала тревогу в шутку.
Через десять минут мы вошли в просторный, похожий на лекционный, зал. Всю нашу тысячу голов (примерно столько набралось новобранцев со всей Земли) усадили перед огромным экраном. На нём весело крутился рекламный ролик. Яркая, сочная анимация объясняла, как просто и приятно изучать «Общий Язык Содружества»!
Субтитры на русском, английском, китайском и ещё десятке наречий любезно разъясняли: обучение будет проводиться с помощью гипнопрограммы во время перелёта. И подлежат ему все выходцы (дикие) с планет, не входящих в Содружество. Слово «дикие» светилось нейтральным шрифтом, не оставляя сомнений в нашем месте в галактической иерархии.
Нас разбили на взводы, назначили новых сержантов — уже не землян, а здоровенных ребят с нечитаемыми лицами — и разместили в кубриках с удобными, креслами для периода разгона.
Корабль, набирая ход, почти незаметно пересек границу Гелиосферы. Лишь лёгкая, едва уловимая вибрация в корпусе, похожая на отдалённый гул гитарного усилителя, выдала этот момент. Через три часа разгона последовал гиперпрыжок. Первый в жизни. Ожидал чего-то вроде вспышки, провала, головокружения. Но было лишь чувство лёгкой, секундной неправильности, как будто мир на миг моргнул.
После прыжка нас, повзводно, отвели в специальное помещение, похожее на парикмахерскую прошлого. Там каждому выдали шлем. Не стильный нейроинтерфейс, а именно шлем — тяжёлый, нелепый, похожий на аппарат для сушки волос - сушуар, увешанную пучками проводов.
Нас усадили в кресла, приладили эту конструкцию на голову. Шлем пискнул, загудел где-то в самой кости. Потом мир провалился в тёмную, беззвёздную муть.
А через два часа мы очнулись. Голова раскалывалась, будто по ней кто-то методично прошёлся кувалдой. Но в этом хаосе боли проступило чудо. Мы понимали. Слова сержанта, его команды — они обрели смысл. Мы могли не только понять, но и ответить. Практические занятия, больше похожие на дрессировку, помогли сгладить и акцент. Цена за билет в цивилизованное общество оказалась простой: несколько часов отключки и адская головная боль. Как говорил отец, «за всё надо платить».
После сдачи зачёта по «общему языку» (тест назывался «Базовое понимание команд») нас ознакомили с Кодексом Наёмника Содружества. Оказалось, по тамошним законам, каждый «дикий» обязан лично прочитать свод правил на общем языке и поставить личную биометрическую подпись. Только после этого мы из «живого груза» превращались официально наемниками со всеми правами и обязанностями.
Обязанности наемника были просты: беспрекословное подчинение и исполнение приказов в рамках Кодекса. «В рамках» – словечко достаточно растяжимое с точки зрения закона. Взамен полагалось «полное довольствие» (состав не уточнялся), денежные выплаты по тарифной сетке (сетка прилагалась, но в кредитах, курс которых нам был неизвестен), боевые надбавки и двадцати пяти процентов от стоимости трофеев.
Любопытной была статья о расторжении контракта. Односторонний отказ – пожалуйста. Но лишь после выплаты штрафа, суммы астрономической, предназначенной не для расторжения, а для вечного устрашения. Кредиты за лечение родни списывались с зарплаты, но не более пятидесяти процентов. То есть, отдавая пять лет жизни, ты мог спасти чью-то жизнь на Земле. Справедливая арифметика.
В свободное от изучения своего нового рабства время нам крутили «фильм-сказку». Документальную фантастику о том, как невероятно повезло таким как мы – попасть в славные ряды ЧВКН «Потрошители». Частной Военной Компании Наёмников. Их девиз, скандируемый хором голосов, звучал как удар молота по наковальне: «МЫ СОБЛЮДАЕМ САМИ И ЗАСТАВИМ ДРУГИХ ЧТИТЬ ЗАКОНЫ СОДРУЖЕСТВА ДАЖЕ В ДИКИХ МИРАХ!»
Главным героем ролика был молодой, вылитый из пластика и мышц воин. Он эмоционально, с блеском в глазах, хвастался заработками (крупным планом показывались стопки кредитных чипов) и вниманием «элегантных подружек из высшего общества», мечтающих заполучить такого брутального героя в мужья. Из контекста следовало, что «Потрошители» – это благородные стражи, выполняющие заказы по наведению конституционного порядка в «диких мирах» (определение, охватывающее всё, что не успело пройти галактическую аттестацию).
Важный нюанс: солдатский и сержантский состав набирался исключительно из «диких». Офицерский корпус – другая история. Из летального вооружения разрешалось лишь «лёгкое стрелковое» и штурмовые дроны для обороны объектов. Позже, на демонстрации, этого «лёгкого» вооружения, я понял: наш земной танк не пережил бы и одного попадания из этой «рукопашки». Финал сказки был светел: после контракта – вид на жительство, гражданство, богатая жизнь и радостная встреча с семьёй под искусственным солнцем одной из планет Содружества. Картинка была настолько гладкой, что по ней можно было кататься, как по паркету.
В свободное время от обучения нам показывали «фильм-сказку». Документальный фильм о том, как невероятно повезло таким как мы – попасть в славные ряды Частной Военной Компании Наемников (ЧВКН) «Потрошители». Их девиз, скандируемый нами хором голосов, звучал, как удар молота по наковальне: «МЫ СОБЛЮДАЕМ САМИ И ЗАСТАВИМ ДРУГИХ ЧТИТЬ ЗАКОНЫ СОДРУЖЕСТВА ДАЖЕ В ДИКИХ МИРАХ!»
Главный герой видеоролика походил на молодого античного героя, подобного Гераклу: огромного роста, крепкого телосложения, с мощными мускулами, переплетёнными словно толстые канаты. Он эмоционально, с блеском в глазах, хвастался заработками (крупным планом показывались стопки кредитных чипов) и вниманием «элегантных подружек из высшего общества», мечтающих заполучить такого брутального героя в мужья. Из контекста следовало, что «Потрошители» – это благородные стражи, выполняющие заказы по наведению конституционного порядка в «диких мирах» (определение, охватывающее всё, что не успело пройти аттестацию независимых государств Содружества).
Важный нюанс: солдатский и сержантский состав набирался исключительно из «диких». Офицерский корпус – другая история. Из летального вооружения разрешалось лишь «лёгкое стрелковое» оружие, и штурмовые дроны, для обороны наземных объектов. Позже, на демонстрации, этого «лёгкого» вооружения, я понял: наш земной танк не пережил бы и одного попадания. Финал ожидающей нас сказки был светел: после контракта – вид на жительство, гражданство, богатая жизнь и радостная встреча с семьёй под искусственным солнцем одной из планет за внутренней областью Содружества. Картинка была настолько идеально вылизана, что казалось стерильной и нереалистичной.
После просмотра дежурный офицер сухо объявил, что дальнейшее обучение пройдёт на космической учебной станции «Волки Войны». Полёт занял трое земных суток по земному времени, которые целиком ушли на гипноуроки, обязательный отдых и интенсивное питание.
Перед выходом с корабля нам выдали форму – неброский комбинезон с нашивкой «Курсант» и небольшой аванс в кредитах. Перемещение будущих курсантов, с корабля на учебную станцию провели через транспортный шлюз, так как корабль, несмотря на его громадные размеры, был заведен внутрь станции.
Нашему взводу определили сектор 4 «В». Кубрики. Разместили по восемь человек. Помещение три на четыре метра – практически камера, но обставленная с претензией на заботу: складной стол, шкаф, такие же складные спальные места, убирающиеся в стену по команде с планшета. Санузел: душ и туалет, мало чем отличающийся от земных по виду, что наводило на мысли о вселенской унификации сантехники.
Возникла курьёзная ситуация. Мой отец, Василий, по алфавитному списку попал в кубрик, где оказались семеро девушек из разных уголков Земли. Он, сокрушаясь, попытался перевестись ко мне, мотивируя это тем, что «в бабском коллективе мне некомфортно». Ему вежливо, но твёрдо отказали: «У нас нет женщин. Здесь одни курсанты». Желающих поменяться с ним местами, впрочем, было хоть отбавляй.
— Все люди как люди, а я — в бабский коллектив, — возмущался он, но в его глазах уже читалась привычная ирония над абсурдом.
Всё встало на свои места после медицинских процедур. Вернее, после прогона через медицинские капсулы, где нам, под предлогом «усиления физиологических кондиций», вкатили коктейль от компании «Биоинжинеринг» состоящий из стимуляторов, анаболиков и блокаторов.
Инъекция выжгла из сознания всё лишнее. Все страхи, сомнения и – что самое главное – сексуальные желания были химически отключены, как ненужные функции в дешёвом гаджете. Тело стало послушным, сильным и абсолютно нейтральным. Девушкам, как заметил кто-то из остряков, «повезло меньше»: мужчин вокруг – море, а «толку» – как от стакана пресной воды в солёном океане. Теперь мы все были просто курсантами. Идеальным, лишённым «слабостей» биоматериалом. Готовым к тому, чтобы нас вылепили, обожгли и бросили в самое пекло.
Сержант, крепыш с квадратной мордой и кожей темно-серого оттенка, успокоил: «К концу учебки либидо вернётся. Сначала из вас выжмут все соки изнуряющими тренировками, доведя выносливость до максимума. Потом нарастят массу. И станете как медведи: быстрые, сильные, но тупые. Идеальный солдат – тупой солдат».
Я мысленно хмыкнул, и где-то в затуманенных глубинах мозгов всплыл образ: Сам ты тупой. Наши медведи – не тупые. Они умные, ловкие, себе на уме. Не зря же он символ России. Там, где этот «идеальный солдат» сломает башку о стену, наш русский медведь найдет дверь или сделает подкоп.
С первых дней требовали полного, беспрекословного подчинения. После инъекции это стало для нас не требованием, а законом природы. Препарат действовал на психику, разрушительно, словно кислота разъедает металл, выжигая всё личные индивидуальные качества, оставляя блестящую, готовую к штамповке поверхность. Мы превращались в покорных кукол, не знающих сомнений. Даже то, что контрактный год у «Потрошителей» в полтора раза длиннее земного, никого не возмутило. «Ещё два с половиной года в отряде – легко! Зато какую пользу принесём братству!» – эта мысль витала в воздухе, липкая и чужая, как паутина.
Мы горели желанием сделать жизнь начальства лучше. Старались понравиться сержантам со щенячьим восторгом. Кажется, если б приказали прыгнуть в реакторную шахту, мы бы ещё и подрались за право сделать это первым. Эти попытки выслужиться рождали дикие, истеричные конфликты внутри взвода. Ссоры, драки. Я и сам несколько раз ловил волну спонтанной ярости к соседям по кубрику. Здравомыслие медленно утопало в химическом болоте. Я чувствовал себя Гераклом, готовым на подвиги ради славы ЧВКН. Беспокоило лишь одно: мысли не слушались, разбегались в голове, как тараканы от большого тапка.
