Отец подошёл ко мне через неделю после введения инъекций. В его глазах не было и тени того тупого восторга, что заполонил всех.
— Ты справился с психокоррекцией? — спросил он тихо, но чётко. — Кого больше любишь: сержанта или маму?
Вопрос будто ударил током. «Сержант – лидер! Кто мы без него? Я жизнь за него отдам!» – пронеслось в голове готовой, накачанной фразой. Гнев, внезапный и белый, ударил в виски. Я беззвучно зарычал и нанёс удар в голову отца.
Он был готов. Сделал плавный уклон, перехватил мою руку, провернул захват и прижал к холодному полу, заорал в ухо так, что барабанные перепонки грозили лопнуть:
— Рядовой! Семьсот семьдесят два умножить на триста двенадцать! Отвечать! Я не понял, почему молчим? Упал-отжался! Быстро!
И он заставил меня отжиматься, вколачивая в мозг арифметические задачи. А я, как послушный зайчонок, не мог отказаться от приказа – структура подчинения сработала безотказно.
— Дважды два?
— Чы… четыре, — выдавил я, сознание плавая в вязкой жиже.
Почувствовав чудовищный диссонанс, я остановился. Отец присел рядом, и в его взгляде была не злоба, а та самая, земная, усталая жалость.
— Сын, я как старший приказываю: вспоминай о доме. Это гипноз. На Земле так сектанты вербуют. Им нужно, чтобы мы стали пушечным мясом, которое радо умирать. Делаем вид, что всё в порядке. Они должны быть в нас уверены. Только тогда есть шанс вернуться.
Он приложил палец к губам и прошептал ещё тише:
— Мои… знакомые в медцентре советуют. Коктейль спортивного питания №5 – не пить. Туда психотропные лекарственные средства подмешивают, для закрепления эффекта.
Отец вздохнул, ободряюще похлопал меня по плечу, и его голос снова стал громким, обыденным:
— Напиши матери. Беспокоится очень.
Он резко развернулся и ушёл. А я простоял ещё несколько минут, пытаясь собрать расползшиеся осколки себя.
После отказа от коктейля и той психологической встряски, что устроил отец, мой разум стал потихоньку сопротивляться. Я ещё не мог мыслить ясно, но уже начал видеть абсурдность происходящего. Рассудок протестовал против этой тщательно организованной несправедливости. Самым тяжким трудом стало изображать щенячью преданность. И выполнять идиотские приказы.
Однажды сержант, развлекаясь, приказал курсанту взлететь и достать до потолка. Тот, широко растопырив руки, стал подпрыгивать, старательно махая «крыльями». На его лице застыла глупая, блаженная улыбка, не сходившая даже, когда он шлёпался на пол. Он прыгал, пока сержанту и его хохочущим приятелям не надоело наблюдать этот цирк. Наказав «неудачника» за невыполнение приказа, они пошли искать новые развлечения.
Во мне всё сжалось от бешенства и жалости. Я сделал шаг вперёд, но отец, находившийся рядом, будто предвидев, железной хваткой впился мне в плечо. Его шёпот прозвучал прямо в ухо, холодный и неумолимый, как приговор:
— Ему не поможешь. А нам – навредишь. Играй свою роль. Выжить – вот наш приказ.
Я стиснул зубы и отвёл взгляд. Впервые за много дней я чётко осознал: мы находимся не просто на учебной базе. Мы находились в самом сердце циничной, отлаженной машины по производству пушечного мяса. И наше единственное оружие было в том, чтобы притворяться уже перемолотыми.
Но с каждым днём тех, кто даже притворяться не мог – тех, чья воля была полностью подавлена химическим коктейлем, – становилось всё больше. Организм перемалывал психотропные вещества, и программа введенной инъекции вступала в свои права.
Менялся я. Менялись сослуживцы. Но больше всего поражала трансформация отца в его шестьдесят два года. Препарат уничтожил в нём всё возрастное, оставив голую, агрессивную энергию. Характер стал жёстче и резче. Он превратился в вечный двигатель: не мог стоять на месте, во время разговора мог внезапно подпрыгнуть, с лёгкостью доставая до трёхметрового потолка, или начать отжиматься, будто заведённый невидимой пружиной. Отец стал чрезмерно демонстративен и активен в общении, появилась излишняя самоуверенность и торопливость. Внешне он стал походить на античного героя, вышедшего из-под резца не слишком талантливого скульптора: мышечный каркас гипертрофировался, жировая прослойка исчезла, обнажив рельефы, которые в его годы должны были быть сглажены временем. Теперь было понятно, почему при наборе не смотрели на возраст. Здесь не нужны были люди – нужен был биоматериал с определёнными генами. Чтобы прояснить ситуацию, мы с отцом осторожно интересовались у персонала о возможностях инъекции. После особенно изматывающей тренировки мне удалось разговорить одного из инструкторов по рукопашному бою – невысокого, широкоплечего, с лицом, на котором читалось скучающее всезнайство. Меня глодало любопытство: чья это разработка?
Сержант, как, оказалось, был тем ещё болтуном – настоящая находка для любого, у кого есть уши и немного кредитов.
— Наши командиры, — с важностью вещал он, — с большим трудом договорились с компанией «Биоинжинеринг» об испытаниях именно в нашем отряде.
Как я предполагаю, компания ищет пути улучшения человеческого тела без имплантатов.
— Уверенно скажу: биоинженерия творит чудеса! — его голос звенел неподдельным восторгом. — Врать не буду, но через три месяца вы превзойдёте обычных людей по многим показателям. Ваша костная структура будет прочнее, мышцы объёмнее, связки эластичнее. Сила, выносливость, реакция… Даже ваши мозговые клетки изменятся в сторону увеличения скорости восприятия. Вы станете уникальным продуктом. В бою это даст преимущество.
Позже, оставшись с ним один на один, я спросил: — Знаешь, в жизни редко бывает всё идеально. Наверняка где-то в тайне добавили ложку дёгтя.
— Если честно, — он понизил голос, — думаю, наши командиры хорошо на вас заработали, согласившись на испытания. Побочные эффекты всплывают к третьему году службы. Всё зависит от организма и устойчивости ДНК. А у вас, землян, ДНК наиболее близка к генотипу «Джоре» во всём Содружестве. Поэтому такой большой набор. И национальности разные брали – генотип нужен разнообразный. Больше не знаю. Так что готовься к изнуряющим тренировкам лет пятнадцать, пока клетки не обновятся полностью. А то жиром заплывёшь. Если, конечно, выживешь, — он злорадно хмыкнул. — Это не я придумал, это по результатам их исследований. Кстати, с тебя выпивка. Бесплатно инфа не канает.
Пришлось раскошелиться на недорогое вино и закусь. Информация оказалась дорогой, но бесценной. Куратор будет доволен.
Командиры взводов быстро сообразили, как упростить себе жизнь. Они приблизили к себе самых сильных и агрессивных курсантов, делегируя им свои полномочия. Сержанты устранялись, освобождая время для развлечений (финансируемых, разумеется, взятками и поборами). И взводы погружались в хаос примитивной, жестокой самоорганизации. В СССР это называлось «дедовщина». Здесь это называлось «повышение эффективности».
Власть захватывали беспредельщики, считающие себя высшими людьми, «право имеющие». Они правили кулаками и унижением. Но самое циничное было в их «бизнес-модели». Отец разъяснил схему. Всё было гениально просто.
Зачёт по физподготовке принимался по последнему курсанту. Из-за аутсайдеров весь взвод бегал, лишние круги или делал дополнительные подходы. Поэтому «воспитание» отстающих воспринималось на ура.
- Так им и надо, сами виноваты.
«Право имеющие» подходили к инструктору с просьбой «потренировать» слабака. После избиения курсанта сдавали в медпункт. Медики брали за лечение двести кредитов наличными или триста в долг. И, как выяснилось, откатывали «воспитателям» по тридцать кредитов с каждой «головы». В нашем взводе висело трое с долгами за три тысячи каждый…
Отец, став правой рукой сержанта, эту вакханалию прекратил. Но заменил её каторжным трудом.
— Чем меньше у курсанта свободного времени, тем меньше у меня головной боли, — парировал он все жалобы.
А всех желающих покомандовать он приглашал на спарринги «для повышения боевой подготовки». В СССР он заработал КМС по боксу, в лихие девяностые — коричневый пояс по карате. И дрался он с упоением, не только с курсантами, но и с зазнавшимися сержантами, сбивая с них спесь.
Со мной он проводил тренировочные бои особенно часто. Синяки и ссадины стали моими отличительными знаками. Несколько курсантов, решив, что я слабак, попытались поднять на мне свой авторитет. Не вышло. Никто не знал, что мы родственники, и все решили, что наши схватки — борьба за место в свите сержанта. Отстали после того, как двое самых ретивых отправились в медкапсулу чинить разбитые физиономии.
На вопросы о спортивном прошлом я отшучивался: «КМС по шахматам». Большинство воспринимало это как удачную шутку и заливисто хохотало.
Как же я мог рассказать им правду? Что я рос озорником, и отец вместо ремня предлагал выбор: тридцать минут в углу, сто отжиманий или двадцать подтягиваний. Как-то раз за неделю у меня набежало больше двухсот подтягиваний.
А ещё можно было обыграть его в шахматы – и все долги прощались. Но выиграть у него, обладателя первого разряда, было делом чести. В седьмом классе я выигрывал два раза из десяти. В девятом заработал свой КМС по шахматам. И отец, проигрывать не любивший, после этого со мной играть перестал.
Эти земные, пахнущие домом воспоминания были теперь нашим тайным оружием. Той нитью, что удерживала нас от полного превращения в продукт. В медведей – быстрых, сильных, себе на уме и не тупых.
Первые месяцы свободного времени у курсантов не существовало в принципе. Тренировки и физподготовка выжимали все соки, как промышленный пресс. Я едва волочил ноги до кубрика, где падал на постель, словно подкошенный. Мне казалось: только закрыл глаза — и уже побудка, а впереди новый день, начинённый до отказа утомительными занятиями. Так, в этом аду из пота, боли и автоматического подчинения, незаметно промелькнули тяжелых и изматывающих месяца.
Начался новый этап. В программу ввели новые предметы по тактике, стратегии и обращению с вооружением Содружества. Физическая составляющая отошла на второй план, появились просветы — островки свободного времени. Курсанты, изголодавшиеся по безделью, предавались неге и лени, как катаржане, получившие нежданную передышку.
Отец эту расслабленность не одобрил.
— На днях объявят соревнования за звание сильнейшего бойца станции, — сообщил он мне, застав за попыткой просто посидеть. — А мы с тобой не готовы. Нам нужны полноценные тренировки, а для этого необходимы абсолютно разные спарринг-партнёры. Иначе уровень не поднять. Предлагаю поучаствовать в подпольных боях. Если что — медики помогут. Я договорился. И деньги заработаем.
Он потер большой палец об указательный , что обозначало ожидание больших денег, жест универсальный для всех галактик.
Я взглянул на него вопросительно.
— На самих соревнованиях, — продолжил отец, понизив голос, — нам нужно войти в десятку. Не выше. В финале ожидаются крупные ставки, красивые и жесткие зрелищные бои. Кто заплатит нам больше всех, тот получит большую «сладкую конфету»: мы позволим ему победить. Ты слышал про нейрокоммуникаторы?
— Да, это урезанная нейросеть. Детская версия, кажется.
— Именно. С её помощью в мозг можно загрузить любые знания: от живописи до квантовой физики. Всё зависит от купленной информационной базы и уровня интеллекта. Хочешь быть профессором? Покупаешь базу седьмого уровня — и ты профессор. Главное — купить эти базы! На станции для курсантов — скидка пятьдесят процентов. А у местных прапоров — вообще за копейки начальные уровни достать можно.
Отец, как всегда, был эмоционален и горел идеей. Я расспросил его подробнее и согласился. План звучал дерзко, но жизнеспособно.
Участие в подпольных боях далось мне нелегко. Выигрывал я редко, За неделю боев моё тело быстро украсила россыпь синяков и ссадин — натуральный камуфляж неудачника. Можно было подлечиться в медкапсуле, но отец был непреклонен:
— Твой «заморенный и избитый» вид — наш главный козырь. Обманет противника и поможет заработать нам кредиты. Ставки будем делать в финале. Мы-то знаем, что выигрывать не будем.
Отец берег все заработанные деньги, как ростовщик Гобсек золотые монеты. (повесть Оноре де Бальзака)
О начале официальных соревнований объявили на общем построении. Главным призом была нейросеть «Пехотинец 2М» и путёвка на корпоративные соревнования за звание лучшего бойца.
— Давай в начале прикинемся слабаками, — предложил я. — Будем побеждать случайным «чудом». А в последних двух боях перед финалом покажем быстрый и эффектный поединок. Кто будет побеждать, если судьба сведет нас?
— Победишь ты, — без колебаний ответил отец. — Люди уже привыкли, что выигрываю я, поэтому ставки на меня невысоки. На тебе — заработаем больше.
Эта призовая нейросеть нам не нужна. Она для сержантского состава, а мне хочется купить что-нибудь на вырост, как минимум, нейросеть для офицерского состава. Так что первое место — не наша цель.
Нам повезло. Все прошло как по маслу. Самое главное - нас не свели в одном поединке в плей-офф (англ. Playoff).
Как и предсказал отец, ставки на нашу победу перед первыми поединками были один к трем. Большинство болельщиков делающих ставки, увидев наш «потрёпанный» вид, поставили против нас. И это понятно: после подпольных боев даже отец был в синяках. На взгляд профанов, выигрывали мы с трудом, буквально на грани. Хотя мне было трудно тянуть время, имитируя тяжелую битву. Для многих болельщиков была шоком быстрота последних наших побед. Мы их выиграли впервые секунды боя. Отец довольно потирал руки. Наше благосостояние росло в арифметической прогрессии.
В первом бою финала мне по жребию выпал один из наиболее вероятных фаворитов — курсант Бонт. Он был просто непробиваемый, казалось, его голова отлита из титанового сплава и глупости с самомнением. Перед выходами, играя на публику, он с дурацкой торжественностью ломал о свой лоб керамические плитки непонятного происхождения. Многие пытались повторить — получались лишь сотрясения головы и насмешки. Для его противников это был убийственный психологический аргумент ещё до начала боя. Специальной техники у него не было — был дикий напор и та самая «железная» голова, которую он совал под любые удары. Побеждал всегда. Мы узнали уже на исходе учёбы, что секрет его «непробиваемости» — в боевом коктейле, который он тайно покупал у медиков. Но тогда об этом не догадывались не только курсанты, но и инструкторы, которые и судили бои.
На соревнования Бонт являлся, как настоящая звезда: в алых шёлковых трусах и чёрной футболке с объёмным 3D-узором и кричащей надписью «ЖЕЛЕЗНАЯ ГОЛОВА». Его появление вызывало рёв фанатов: «Б-о-о-о-нт! Оле, оле, Бонт, победи!» — и прочую несуразицу.
Я вышел на ринг в моей замызганной, в пятнах крови и пота футболке и выцветших трусах. Толпа, сравнив нас, взревела ещё громче, но уже с одной интонацией: «Б-о-о-о-нт! Порви его! Б-о-нт!». Надо отдать должное — на его фоне я и правда смотрелся бледно, как мальчик для битья, случайно затесавшийся в финал. Бонт даже не озадачился, как такое могло произойти.
— А-А-А! Я тебя порву как плюшевого зайку! — заорал он, брызжа слюной от усердия.
В этот момент ударил гонг.
Мы сошлись в центре бойцовского круга, на который были устремлены взгляды болельщиков.. Я не спешил. Бонт же всем видом — раздувающимися ноздрями, игрой мускулов под футболкой — показывал публике, что справится за пару секунд.
— Ты справился с психокоррекцией? — спросил он тихо, но чётко. — Кого больше любишь: сержанта или маму?
Вопрос будто ударил током. «Сержант – лидер! Кто мы без него? Я жизнь за него отдам!» – пронеслось в голове готовой, накачанной фразой. Гнев, внезапный и белый, ударил в виски. Я беззвучно зарычал и нанёс удар в голову отца.
Он был готов. Сделал плавный уклон, перехватил мою руку, провернул захват и прижал к холодному полу, заорал в ухо так, что барабанные перепонки грозили лопнуть:
— Рядовой! Семьсот семьдесят два умножить на триста двенадцать! Отвечать! Я не понял, почему молчим? Упал-отжался! Быстро!
И он заставил меня отжиматься, вколачивая в мозг арифметические задачи. А я, как послушный зайчонок, не мог отказаться от приказа – структура подчинения сработала безотказно.
— Дважды два?
— Чы… четыре, — выдавил я, сознание плавая в вязкой жиже.
Почувствовав чудовищный диссонанс, я остановился. Отец присел рядом, и в его взгляде была не злоба, а та самая, земная, усталая жалость.
— Сын, я как старший приказываю: вспоминай о доме. Это гипноз. На Земле так сектанты вербуют. Им нужно, чтобы мы стали пушечным мясом, которое радо умирать. Делаем вид, что всё в порядке. Они должны быть в нас уверены. Только тогда есть шанс вернуться.
Он приложил палец к губам и прошептал ещё тише:
— Мои… знакомые в медцентре советуют. Коктейль спортивного питания №5 – не пить. Туда психотропные лекарственные средства подмешивают, для закрепления эффекта.
Отец вздохнул, ободряюще похлопал меня по плечу, и его голос снова стал громким, обыденным:
— Напиши матери. Беспокоится очень.
Он резко развернулся и ушёл. А я простоял ещё несколько минут, пытаясь собрать расползшиеся осколки себя.
После отказа от коктейля и той психологической встряски, что устроил отец, мой разум стал потихоньку сопротивляться. Я ещё не мог мыслить ясно, но уже начал видеть абсурдность происходящего. Рассудок протестовал против этой тщательно организованной несправедливости. Самым тяжким трудом стало изображать щенячью преданность. И выполнять идиотские приказы.
Однажды сержант, развлекаясь, приказал курсанту взлететь и достать до потолка. Тот, широко растопырив руки, стал подпрыгивать, старательно махая «крыльями». На его лице застыла глупая, блаженная улыбка, не сходившая даже, когда он шлёпался на пол. Он прыгал, пока сержанту и его хохочущим приятелям не надоело наблюдать этот цирк. Наказав «неудачника» за невыполнение приказа, они пошли искать новые развлечения.
Во мне всё сжалось от бешенства и жалости. Я сделал шаг вперёд, но отец, находившийся рядом, будто предвидев, железной хваткой впился мне в плечо. Его шёпот прозвучал прямо в ухо, холодный и неумолимый, как приговор:
— Ему не поможешь. А нам – навредишь. Играй свою роль. Выжить – вот наш приказ.
Я стиснул зубы и отвёл взгляд. Впервые за много дней я чётко осознал: мы находимся не просто на учебной базе. Мы находились в самом сердце циничной, отлаженной машины по производству пушечного мяса. И наше единственное оружие было в том, чтобы притворяться уже перемолотыми.
Но с каждым днём тех, кто даже притворяться не мог – тех, чья воля была полностью подавлена химическим коктейлем, – становилось всё больше. Организм перемалывал психотропные вещества, и программа введенной инъекции вступала в свои права.
Менялся я. Менялись сослуживцы. Но больше всего поражала трансформация отца в его шестьдесят два года. Препарат уничтожил в нём всё возрастное, оставив голую, агрессивную энергию. Характер стал жёстче и резче. Он превратился в вечный двигатель: не мог стоять на месте, во время разговора мог внезапно подпрыгнуть, с лёгкостью доставая до трёхметрового потолка, или начать отжиматься, будто заведённый невидимой пружиной. Отец стал чрезмерно демонстративен и активен в общении, появилась излишняя самоуверенность и торопливость. Внешне он стал походить на античного героя, вышедшего из-под резца не слишком талантливого скульптора: мышечный каркас гипертрофировался, жировая прослойка исчезла, обнажив рельефы, которые в его годы должны были быть сглажены временем. Теперь было понятно, почему при наборе не смотрели на возраст. Здесь не нужны были люди – нужен был биоматериал с определёнными генами. Чтобы прояснить ситуацию, мы с отцом осторожно интересовались у персонала о возможностях инъекции. После особенно изматывающей тренировки мне удалось разговорить одного из инструкторов по рукопашному бою – невысокого, широкоплечего, с лицом, на котором читалось скучающее всезнайство. Меня глодало любопытство: чья это разработка?
Сержант, как, оказалось, был тем ещё болтуном – настоящая находка для любого, у кого есть уши и немного кредитов.
— Наши командиры, — с важностью вещал он, — с большим трудом договорились с компанией «Биоинжинеринг» об испытаниях именно в нашем отряде.
Как я предполагаю, компания ищет пути улучшения человеческого тела без имплантатов.
— Уверенно скажу: биоинженерия творит чудеса! — его голос звенел неподдельным восторгом. — Врать не буду, но через три месяца вы превзойдёте обычных людей по многим показателям. Ваша костная структура будет прочнее, мышцы объёмнее, связки эластичнее. Сила, выносливость, реакция… Даже ваши мозговые клетки изменятся в сторону увеличения скорости восприятия. Вы станете уникальным продуктом. В бою это даст преимущество.
Позже, оставшись с ним один на один, я спросил: — Знаешь, в жизни редко бывает всё идеально. Наверняка где-то в тайне добавили ложку дёгтя.
— Если честно, — он понизил голос, — думаю, наши командиры хорошо на вас заработали, согласившись на испытания. Побочные эффекты всплывают к третьему году службы. Всё зависит от организма и устойчивости ДНК. А у вас, землян, ДНК наиболее близка к генотипу «Джоре» во всём Содружестве. Поэтому такой большой набор. И национальности разные брали – генотип нужен разнообразный. Больше не знаю. Так что готовься к изнуряющим тренировкам лет пятнадцать, пока клетки не обновятся полностью. А то жиром заплывёшь. Если, конечно, выживешь, — он злорадно хмыкнул. — Это не я придумал, это по результатам их исследований. Кстати, с тебя выпивка. Бесплатно инфа не канает.
Пришлось раскошелиться на недорогое вино и закусь. Информация оказалась дорогой, но бесценной. Куратор будет доволен.
Командиры взводов быстро сообразили, как упростить себе жизнь. Они приблизили к себе самых сильных и агрессивных курсантов, делегируя им свои полномочия. Сержанты устранялись, освобождая время для развлечений (финансируемых, разумеется, взятками и поборами). И взводы погружались в хаос примитивной, жестокой самоорганизации. В СССР это называлось «дедовщина». Здесь это называлось «повышение эффективности».
Власть захватывали беспредельщики, считающие себя высшими людьми, «право имеющие». Они правили кулаками и унижением. Но самое циничное было в их «бизнес-модели». Отец разъяснил схему. Всё было гениально просто.
Зачёт по физподготовке принимался по последнему курсанту. Из-за аутсайдеров весь взвод бегал, лишние круги или делал дополнительные подходы. Поэтому «воспитание» отстающих воспринималось на ура.
- Так им и надо, сами виноваты.
«Право имеющие» подходили к инструктору с просьбой «потренировать» слабака. После избиения курсанта сдавали в медпункт. Медики брали за лечение двести кредитов наличными или триста в долг. И, как выяснилось, откатывали «воспитателям» по тридцать кредитов с каждой «головы». В нашем взводе висело трое с долгами за три тысячи каждый…
Отец, став правой рукой сержанта, эту вакханалию прекратил. Но заменил её каторжным трудом.
— Чем меньше у курсанта свободного времени, тем меньше у меня головной боли, — парировал он все жалобы.
А всех желающих покомандовать он приглашал на спарринги «для повышения боевой подготовки». В СССР он заработал КМС по боксу, в лихие девяностые — коричневый пояс по карате. И дрался он с упоением, не только с курсантами, но и с зазнавшимися сержантами, сбивая с них спесь.
Со мной он проводил тренировочные бои особенно часто. Синяки и ссадины стали моими отличительными знаками. Несколько курсантов, решив, что я слабак, попытались поднять на мне свой авторитет. Не вышло. Никто не знал, что мы родственники, и все решили, что наши схватки — борьба за место в свите сержанта. Отстали после того, как двое самых ретивых отправились в медкапсулу чинить разбитые физиономии.
На вопросы о спортивном прошлом я отшучивался: «КМС по шахматам». Большинство воспринимало это как удачную шутку и заливисто хохотало.
Как же я мог рассказать им правду? Что я рос озорником, и отец вместо ремня предлагал выбор: тридцать минут в углу, сто отжиманий или двадцать подтягиваний. Как-то раз за неделю у меня набежало больше двухсот подтягиваний.
А ещё можно было обыграть его в шахматы – и все долги прощались. Но выиграть у него, обладателя первого разряда, было делом чести. В седьмом классе я выигрывал два раза из десяти. В девятом заработал свой КМС по шахматам. И отец, проигрывать не любивший, после этого со мной играть перестал.
Эти земные, пахнущие домом воспоминания были теперь нашим тайным оружием. Той нитью, что удерживала нас от полного превращения в продукт. В медведей – быстрых, сильных, себе на уме и не тупых.
Первые месяцы свободного времени у курсантов не существовало в принципе. Тренировки и физподготовка выжимали все соки, как промышленный пресс. Я едва волочил ноги до кубрика, где падал на постель, словно подкошенный. Мне казалось: только закрыл глаза — и уже побудка, а впереди новый день, начинённый до отказа утомительными занятиями. Так, в этом аду из пота, боли и автоматического подчинения, незаметно промелькнули тяжелых и изматывающих месяца.
Начался новый этап. В программу ввели новые предметы по тактике, стратегии и обращению с вооружением Содружества. Физическая составляющая отошла на второй план, появились просветы — островки свободного времени. Курсанты, изголодавшиеся по безделью, предавались неге и лени, как катаржане, получившие нежданную передышку.
Отец эту расслабленность не одобрил.
— На днях объявят соревнования за звание сильнейшего бойца станции, — сообщил он мне, застав за попыткой просто посидеть. — А мы с тобой не готовы. Нам нужны полноценные тренировки, а для этого необходимы абсолютно разные спарринг-партнёры. Иначе уровень не поднять. Предлагаю поучаствовать в подпольных боях. Если что — медики помогут. Я договорился. И деньги заработаем.
Он потер большой палец об указательный , что обозначало ожидание больших денег, жест универсальный для всех галактик.
Я взглянул на него вопросительно.
— На самих соревнованиях, — продолжил отец, понизив голос, — нам нужно войти в десятку. Не выше. В финале ожидаются крупные ставки, красивые и жесткие зрелищные бои. Кто заплатит нам больше всех, тот получит большую «сладкую конфету»: мы позволим ему победить. Ты слышал про нейрокоммуникаторы?
— Да, это урезанная нейросеть. Детская версия, кажется.
— Именно. С её помощью в мозг можно загрузить любые знания: от живописи до квантовой физики. Всё зависит от купленной информационной базы и уровня интеллекта. Хочешь быть профессором? Покупаешь базу седьмого уровня — и ты профессор. Главное — купить эти базы! На станции для курсантов — скидка пятьдесят процентов. А у местных прапоров — вообще за копейки начальные уровни достать можно.
Отец, как всегда, был эмоционален и горел идеей. Я расспросил его подробнее и согласился. План звучал дерзко, но жизнеспособно.
Участие в подпольных боях далось мне нелегко. Выигрывал я редко, За неделю боев моё тело быстро украсила россыпь синяков и ссадин — натуральный камуфляж неудачника. Можно было подлечиться в медкапсуле, но отец был непреклонен:
— Твой «заморенный и избитый» вид — наш главный козырь. Обманет противника и поможет заработать нам кредиты. Ставки будем делать в финале. Мы-то знаем, что выигрывать не будем.
Отец берег все заработанные деньги, как ростовщик Гобсек золотые монеты. (повесть Оноре де Бальзака)
О начале официальных соревнований объявили на общем построении. Главным призом была нейросеть «Пехотинец 2М» и путёвка на корпоративные соревнования за звание лучшего бойца.
— Давай в начале прикинемся слабаками, — предложил я. — Будем побеждать случайным «чудом». А в последних двух боях перед финалом покажем быстрый и эффектный поединок. Кто будет побеждать, если судьба сведет нас?
— Победишь ты, — без колебаний ответил отец. — Люди уже привыкли, что выигрываю я, поэтому ставки на меня невысоки. На тебе — заработаем больше.
Эта призовая нейросеть нам не нужна. Она для сержантского состава, а мне хочется купить что-нибудь на вырост, как минимум, нейросеть для офицерского состава. Так что первое место — не наша цель.
Нам повезло. Все прошло как по маслу. Самое главное - нас не свели в одном поединке в плей-офф (англ. Playoff).
Как и предсказал отец, ставки на нашу победу перед первыми поединками были один к трем. Большинство болельщиков делающих ставки, увидев наш «потрёпанный» вид, поставили против нас. И это понятно: после подпольных боев даже отец был в синяках. На взгляд профанов, выигрывали мы с трудом, буквально на грани. Хотя мне было трудно тянуть время, имитируя тяжелую битву. Для многих болельщиков была шоком быстрота последних наших побед. Мы их выиграли впервые секунды боя. Отец довольно потирал руки. Наше благосостояние росло в арифметической прогрессии.
В первом бою финала мне по жребию выпал один из наиболее вероятных фаворитов — курсант Бонт. Он был просто непробиваемый, казалось, его голова отлита из титанового сплава и глупости с самомнением. Перед выходами, играя на публику, он с дурацкой торжественностью ломал о свой лоб керамические плитки непонятного происхождения. Многие пытались повторить — получались лишь сотрясения головы и насмешки. Для его противников это был убийственный психологический аргумент ещё до начала боя. Специальной техники у него не было — был дикий напор и та самая «железная» голова, которую он совал под любые удары. Побеждал всегда. Мы узнали уже на исходе учёбы, что секрет его «непробиваемости» — в боевом коктейле, который он тайно покупал у медиков. Но тогда об этом не догадывались не только курсанты, но и инструкторы, которые и судили бои.
На соревнования Бонт являлся, как настоящая звезда: в алых шёлковых трусах и чёрной футболке с объёмным 3D-узором и кричащей надписью «ЖЕЛЕЗНАЯ ГОЛОВА». Его появление вызывало рёв фанатов: «Б-о-о-о-нт! Оле, оле, Бонт, победи!» — и прочую несуразицу.
Я вышел на ринг в моей замызганной, в пятнах крови и пота футболке и выцветших трусах. Толпа, сравнив нас, взревела ещё громче, но уже с одной интонацией: «Б-о-о-о-нт! Порви его! Б-о-нт!». Надо отдать должное — на его фоне я и правда смотрелся бледно, как мальчик для битья, случайно затесавшийся в финал. Бонт даже не озадачился, как такое могло произойти.
— А-А-А! Я тебя порву как плюшевого зайку! — заорал он, брызжа слюной от усердия.
В этот момент ударил гонг.
Мы сошлись в центре бойцовского круга, на который были устремлены взгляды болельщиков.. Я не спешил. Бонт же всем видом — раздувающимися ноздрями, игрой мускулов под футболкой — показывал публике, что справится за пару секунд.
