- Что слышно в городе? - осведомился я.
Пётр Семёныч горестно вздохнул, оживился ещё больше и поделился новостями:
- Этой ночью троих человек убили. Зверски... Горло распороли... Какому-то молодому парню грабительской внешности, семидесятилетней старухе-нищенке и... - он смущённо покосился на мою жену, - И девице сомнительного поведения. И сбросили убитых в реку.
Раненные вампиры не церемонились и так спешили восстановить силы, чтобы вернуться в бой, что схватили первых попавшихся бедолаг, вышедших на улицу. Следующей ночью они, того и гляди, заранее кого-нибудь поймают, свяжут и оставят в каком-то закоулке, чтоб вернуться и выпить их кровь до дна. Дети ли это будут или старики – им будет всё равно. Впрочем, нет, им захочется поймать молодых...
По моей спине скатилась капля пота. Вампиры так просто меня в покое не оставят. Но их мало. Если я смогу расправится с ними со всеми... Но вампиры наверняка понимают, что я и сам от них не отстану. Я не только стал сильнее, пережив зарю, но ещё защищаю то, что мне дорого. Может быть, они захотят увеличить число бойцов. И в ближайшие ночи появится много новоявленных вампиров. Впрочем, тех ещё убедить надо, чтоб согласились уйти в объятия ночи, а это иногда требует много времени. Ещё и драться надо их научить, если при жизни в объятьях солнца они зарабатывали мирным трудом. Если, разумеется, вампиры не нахватают головорезов... Правда, новым кровопийцам всё равно надо будет потренироваться – в воздухе, крылатым, с непривычки драться очень трудно. То есть, у меня ещё есть время. Но я очень опасен... Скорее всего, они не только займутся увеличением клана, но ещё и позовут другие...
Хозяин с наслаждением отодрал жаренное куриное мясо от кости, затем сунул в рот большой зубчик чеснока. Ох, чеснок! И как же я эту дрянь не заметил, когда вошёл в столовую?! А, точно, он уже не так на меня действует...
Робко протянул руку к проклятому растению.
- Кушайте, кушайте, Кирилл Николаевич, - любезно заворковал редактор, мрачно сверкнув глазами на Софью, которая уже съела две тарелки первого и ела третью второго, - Запах ядрёный, а вкус очень даже ничего...
Глубоко вздохнув, осторожно коснулся кончиками пальцев мерзкого растения. И ничего со мной не случилось. А если?..
Сжал маленький зубчик в руке. Тот не обжёг мою кожу. Притянул к себе, осторожно вдохнул запах. Ничего со мной не случилось. Робко откусил чуть-чуть. Жжётся, пакость! Торопливо набрал в рот воды. Стало легче. Надо же, мне от него не дурнеет... О, я нашёл ещё одно оружие! Кстати, надо бы ещё разыскать молодую осинку...
Написал ещё с десяток рассказов, получил от просиявшего редактора плату и отправился на рынок. Там купил большую корзину, потом чеснока, чтоб с горкой. Затем заглянул в питейную, выпил стакан вина, для достоверности. После купил пару круглых хлебов и нанял двух оборванцев. Первых, которые мне подвернулись.
Дотемна я и босоногие мальчишки шатались по городу, лущили чеснок, тщательно разжёвывали зубчики и выплёвывали получившуюся кашицу по всем тёмным углам. Когда становилось совсем невмоготу, мы отщипывали по куску хлеба и торопливо его ели. Как-то раз наткнулись на городового. Тот вначале ошалел, увидев такого великовозрастного хулигана, как я, да ещё и не смущавшегося света дня, но, получив несколько монет, тихо удалился в ближайшую питейную.
Примерно за час до заката за сим непотребством нас застукал Анастасий, злой, не выспавшийся, разъедаемый болью от многочисленных ушибов – хорошо я на него ночью приземлился – и страстно желавший наставить хотя бы одного грешника на путь истинный. Люди, завидев его в таком дурном настроении, забывали о вежливости и сбегали, даже не выслушав. Мальчишки не хотели упускать возможность подзаработать за ерунду, потому доблестно терпели все его разговоры об Аде. А рассказывал он умело, ярко. Пару раз даже я поёжился, такие пытки он нам описал.
На закате с трудом сбежал от него. Расплатился с мальчишками – и ушёл, не дослушав.
- А-а, грешить побежал, никчёмный ты человек! - провопил он мне вслед.
И откуда только берутся такие зануды?!
Проворчал, быстро уходя:
- У меня, между прочим, законный брак!
Он завопил:
- Все люди грешники и обязаны покаяться!
А сам он, по-видимому, ни в чём не раскаивается. Наверное, считает себя святым...
Этой ночью вампиры не появились. Ждал их до рассвета, отчего измучился ещё больше, чем от сражения с ними. В город они не сунутся, пока не сгниёт или не высохнет чеснок, но у них ещё шесть деревень... К тому же, другие кланы могут встать на их сторону, чтобы уничтожить меня и Софью, из-за которой я изменился.
Утром меня потянуло на луг. Жена плела венок, а я валялся на траве и наслаждался от прикосновения тёплых солнечных лучей. Так провалялся до полудня, отоспался, набрал сил. Потом мы нашли осинку. Осторожно приблизился к опасному дереву. Ничего не произошло. Коснулся его кончиком указательного пальца. Дерево не стремилось ни обжигать меня, ни отталкивать. Тогда достал из свёртка кинжал, срезал одну ветку, обстругал, заострил с обоих концов.
Анастасий, блуждающий по роще в поисках ярых развратников, очень удивился, застав нас за такими скромными занятиями, как любование отражением в ручье и обстругивание палки. Был он ещё более бледный, чем обычно, волосы грязные, растрёпанные. Прежде он аккуратно причёсывался, собирал волосы ремешком. Однако же парень быстро оправился от потрясения, напомнил, что первые люди согрешили ещё задолго до нашего появления на свет, и ушёл.
За ужином Пётр Семёныч с воодушевлением рассказывал новый анекдот. Мол, некий проповедник зашёл в один небольшой город и читал проповедь так пылко, что половина горожан ушла в ближайший монастырь. А другие люди запирались в домах. Проповедник как-то зашёл в трактир, так все его работники и выпивохи с испугу притворились уснувшими. И ушёл проповедник грустно, а люди всё ещё лежали, боясь пошевелиться. А поскольку дверь была открыта, то в трактир вошёл вор и всех обобрал. Но люди не шевельнулись, молчали, так как боялись, что тот сердитый человек всё ещё где-то рядом. Конечно, всё это был бред, глупая байка. Почему-то люди любят высмеивать что-то святое, хотя сами они от этого лучше не становятся ни на каплю. Ну да Бог им судья... Я лично не возьмусь кого-либо в чём-либо обвинять, даже местного усердного проповедника.
Но что это за улыбка Мадонны, хотел бы я знать! И почему её увидел именно Анастасий? И где?!
Темнело... Я валялся на кровати, поверх одеяла, и крутил короткое осиновое копьё в руках. Софья крутилась перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон, пользуясь последними мгновениями дня.
Спросил с улыбкой:
- Тебе так нравится эта новая ночная рубашка?
- Нет, я смотрю на себя...
- А-а...
- Хватит ли?..
Недоумённо сел.
- Но я никак не могу понять, достаточно ли я округлилась во всех местах? - она печально развернулась ко мне, - Скажи, Кирилл, я очень потолстела?
- Ну, уже не бледная, а румяная, щёки теперь не впалые... А тебе зачем?
- Кирилл, ты же сказал, что я такая тощая, что тебе даже подержаться не за что, - сказала жена, смущённо глядя в пол.
- Так ты... что ж это... ты поэтому так объедаешься?
Сенька кивнула. Значит, ради меня так мучается... чтобы мне понравиться...
С хохотом опрокинулся на кровать. Смеялся до боли в животе, аж слёзы на глазах выступили. Когда успокоился, девчонка всё ещё стояла, пунцовая от смущения, и не решалась поднять на меня взгляд. А впрочем... не такая уж она и девчонка...
- Душа моя, сколько тебе лет?
- Два месяца назад исполнилось шестнадцать, - тихо призналась Софья.
Уже девица, но не высокая, худая. А когда мы познакомились, то она была такой тощей, что я её принял за мелкую девчонку.
Стемнело. Жена уже видела только мой силуэт, а я по-прежнему видел её чётко. Странно, до сих пор ощущаю наступление ночи, как мягкое прикосновение к чему-то внутри меня...
- Ну, мне пора.
Подошёл к ней, обнял её лицо ладонями, поцеловал в лоб. Она обняла меня, и грустно потребовала:
- Возвращайся!
Уходить не хотелось. Было очень приятно чувствовать её тепло и слушать, как бьётся её сердце. Но пошёл дождь, крупный, сердитый. Он смыл все чесночные заслоны. И когда вода в небе закончилась, на улице, вдалеке, кто-то отчаянно закричал...
Осторожно высвободился из объятий жены, вытащил из-под кровати угли, намазал лицо.
Когда прилетел на то место, там вовсю кипел бой: Анастасий, увешанный серебряными крестами – на спине один, на груди второй, к поясу привязан ещё один, четвёртый к голове прикреплён тонкой верёвкой – брызгал водой из большого ведра на вампиров, стремящихся к нему подобраться. Те уворачивались, пытались зайти с разных сторон... Храбрый парень плескал водой во все стороны. На мостовой около него прилип мокрый пепел: до кого-то святой водой дотянулся...
А вампиров над городом кружило много, около сотни. Позвали таки соседний клан...
Двадцать кровопийц рванулись ко мне... И стало ни до чего, только бы успеть уйти из-под многочисленных лезвий, ранить да поглубже... И лучше так, чтоб они больше не встали... Так, теперь ещё надо наловчиться и вытащить свободной рукой из-за пояса опасное для них дерево...
Кто-то осыпался пеплом, напоровшись на огненное дерево, кто-то замертво упал на мостовую... Успел заметить, что Анастасий уже истратил всю воду, надел кому-то на голову ведро – пепла вокруг него прибавилось – и теперь читает молитвы, орудуя серебряным кинжалом. Воин из него никудышный, но его слова вместе с металлом дня пока его защищают...
Неожиданно мои противники отпрянули, оставив меня одного с Василисом. Я замер, тяжело дыша. И получил в плечо чей-то брошенный кинжал... Раз дотянуться не смогли, то решили бить издалека...
Разумеется, Анастасию было не до одного из крылатых, упавшего шагах в двадцати от него. Он даже отодвинулся, дабы не мешать им на меня кинуться... Несколько лезвий въелись в моё тело и зашли бы глубоко, если бы их хозяева не замерли... А потом кровопийцы отпрянули от меня, проворно взлетели в небо, поднялись высоко.
С трудом сел. По улице к нам шёл отец Георгий. В одной руке он нёс факел, на запястье другой болтался на стальной цепочке простой железный крест. Вампир, который дерзнул наброситься на него, рухнул замертво от прикосновения обычной старческой руки. Что-то блеснуло в глазах священника. От первых слов его молитвы тело вампира, лежащего возле него, осыпалось пеплом. От других – истаяли трое, висевших слишком низко и близко от него. Ему не требовались ни освещённая вода, ни серебро: старик сам излучал Свет, почти такой же яркий, как и солнечный.
Тарас, осклабившись, замахнулся. В глазах у меня помутнело, кровь прилила к голове...
Очнулся от резкой боли в спине, уже рухнув на мостовую. Отец Георгий, которого я спас, заслонив собой, недоумённо посмотрел на меня сверху вниз...
- Учитель! - отчаянно закричал Анастасий.
Старик отмахнулся от рванувшихся к нему кровопийц, а те превратились в пепел. Священник начал читать молитву. И всё вокруг как-то замерло... Даже вампиры не могли пошевелить телами, отчаянно пытаясь удержаться в небе редкими натужными взмахами крыл…
Когда он произнёс последнее слово и перекрестился, я наконец-то смог подняться на ноги. На улице лежало много пепла. Девять тёмных пятен торопливо растворились в темноте за городом. Люди продолжали спокойно спать. Впрочем, может быть, вопль парня их разбудит, ведь до того битва шла беззвучно, под тихий шёпот священников...
Отец Георгий недоумённо смотрел на меня, вытаскивающего кинжал из своей спины. Я ближе остальных находился к этому воину солнца, но выжил.
- Скажи, а ты слышал притчу о блудном сыне? - спросил старик внезапно.
Я задрожал. Неужели, узнал?!
А он как-то странно улыбнулся и ушёл, приказав Анастасию следовать за ним. Тот очень хотел меня добить, но перечить единственному человеку, которого уважал и любил, не осмелился.
Кто-то любопытный высунулся из окна. Я поспешил юркнуть в тень. Долго прятался в тёмном закоулке, потом вернулся домой. Дом – это там, где нас по-настоящему ждут...
Софья заботливо обработала мои раны, перевязала. Светлело, уже утренние лучи мягко касались чего-то внутри меня. Впрочем, девушка, печально смотревшая на меня, была прекраснее, чем рассвет. Потянулся к жене, желая поцеловать её в губы, но со стоном упал на постель. Вот мерзкие раны! Эх, как не вовремя я напоролся на лезвия!
День выдался серый и тусклый. Часто моросил дождь, словно небо торопилось поскорее вымыть из города останки детей ночи. Мне было дурно: раны болели, тело ослабело от потери крови. Я наконец-то понял, что заменило для меня кровь: с не меньшей жадностью я теперь втягивал в себя солнечные лучи. Но солнце не показывалось, так что я мучился, как самый обычный человек... Обычной человеческой пищи мне не хватало. Или же не хватало лишь для излечения тяжёлых ран?..
Уже за полдень жена ушла на рынок. Многозначительно пообещав принести кое-что вкусное. Лежал на кровати и страдал от боли. Из сладкого забытья милосердного сна меня вырвал громкий шум с улицы. Неужели, он меня узнал? Рассказал всё горожанам? Ох, а если они поймали мою Сеньку?!
Вскочил с постели. Тело пронзило от боли. С трудом дошёл до окна.
Со второго этажа, на котором находилась спальня, было хорошо видно творящееся на улице. Там возмущённая толпа напирала на бледного как снег Анастасия.
- Я этого не делал! Не делал! - отчаянно кричал парень.
Его прижали к стене. Люди шумели, шумели. Потом кто-то рискнул приблизиться к нему и сбил его, ошарашенного такой наглостью, с ног. И тогда самые злые и оскорблённые им радостно навалились на него. Наверное, он ничего не делал. Он только неустанно кричал им про их мерзкие дела, а люди это ненавидят...
Какое-то время отсутствующе слушал крики избиваемого, напавших и наблюдавших за этой гнусной сценой. Опомнился, когда Анастасий замолк. Так ведь до смерти забьют из-за какой-то нелепицы или навета!
Ругаясь, спустился вниз. Приметил Петра Семёныча, с живейшим интересом выглядывавшего из окна на втором этаже, затем любопытные физиономии в окнах соседних домов. Никто не горел желанием спасать рьяного проповедника. Видно, у всех, кого он встречал, совесть была не чиста...
Моя рубашка в пятнах крови, проступивших из-под повязок на теле, обнажённый кинжал в моей дрожащей правой руке, моё бледное и мрачное лицо, мои сверкающие яростные глаза отрезвили стоящих поблизости. Те зашуршали, зашипели, привлекая внимание остальных. Толпа бросила свою игрушку и недоумённо развернулась ко мне. Они безоружные, но их много. У меня есть острое лезвие, но я один и сильно ранен...
Долго равнодушно смотрел на них, а они – испуганно на меня. Поединок взглядов выиграл я. Люди заворчали, быстро расползлись кто куда. Невольно развернулся к комнатам дома редактора. Лицо Петра Семёныча сияло от счастья. «Уж я им всем такого о тебе расскажу!» - читалось в его радостных глазах.
С досадой сплюнул, поморщился от боли и подошёл к неподвижному телу в чёрной одежде. Крест его серебряный кто-то снял и унёс. Может, только из-за нищеты.
Пётр Семёныч горестно вздохнул, оживился ещё больше и поделился новостями:
- Этой ночью троих человек убили. Зверски... Горло распороли... Какому-то молодому парню грабительской внешности, семидесятилетней старухе-нищенке и... - он смущённо покосился на мою жену, - И девице сомнительного поведения. И сбросили убитых в реку.
Раненные вампиры не церемонились и так спешили восстановить силы, чтобы вернуться в бой, что схватили первых попавшихся бедолаг, вышедших на улицу. Следующей ночью они, того и гляди, заранее кого-нибудь поймают, свяжут и оставят в каком-то закоулке, чтоб вернуться и выпить их кровь до дна. Дети ли это будут или старики – им будет всё равно. Впрочем, нет, им захочется поймать молодых...
По моей спине скатилась капля пота. Вампиры так просто меня в покое не оставят. Но их мало. Если я смогу расправится с ними со всеми... Но вампиры наверняка понимают, что я и сам от них не отстану. Я не только стал сильнее, пережив зарю, но ещё защищаю то, что мне дорого. Может быть, они захотят увеличить число бойцов. И в ближайшие ночи появится много новоявленных вампиров. Впрочем, тех ещё убедить надо, чтоб согласились уйти в объятия ночи, а это иногда требует много времени. Ещё и драться надо их научить, если при жизни в объятьях солнца они зарабатывали мирным трудом. Если, разумеется, вампиры не нахватают головорезов... Правда, новым кровопийцам всё равно надо будет потренироваться – в воздухе, крылатым, с непривычки драться очень трудно. То есть, у меня ещё есть время. Но я очень опасен... Скорее всего, они не только займутся увеличением клана, но ещё и позовут другие...
Хозяин с наслаждением отодрал жаренное куриное мясо от кости, затем сунул в рот большой зубчик чеснока. Ох, чеснок! И как же я эту дрянь не заметил, когда вошёл в столовую?! А, точно, он уже не так на меня действует...
Робко протянул руку к проклятому растению.
- Кушайте, кушайте, Кирилл Николаевич, - любезно заворковал редактор, мрачно сверкнув глазами на Софью, которая уже съела две тарелки первого и ела третью второго, - Запах ядрёный, а вкус очень даже ничего...
Глубоко вздохнув, осторожно коснулся кончиками пальцев мерзкого растения. И ничего со мной не случилось. А если?..
Сжал маленький зубчик в руке. Тот не обжёг мою кожу. Притянул к себе, осторожно вдохнул запах. Ничего со мной не случилось. Робко откусил чуть-чуть. Жжётся, пакость! Торопливо набрал в рот воды. Стало легче. Надо же, мне от него не дурнеет... О, я нашёл ещё одно оружие! Кстати, надо бы ещё разыскать молодую осинку...
Написал ещё с десяток рассказов, получил от просиявшего редактора плату и отправился на рынок. Там купил большую корзину, потом чеснока, чтоб с горкой. Затем заглянул в питейную, выпил стакан вина, для достоверности. После купил пару круглых хлебов и нанял двух оборванцев. Первых, которые мне подвернулись.
Дотемна я и босоногие мальчишки шатались по городу, лущили чеснок, тщательно разжёвывали зубчики и выплёвывали получившуюся кашицу по всем тёмным углам. Когда становилось совсем невмоготу, мы отщипывали по куску хлеба и торопливо его ели. Как-то раз наткнулись на городового. Тот вначале ошалел, увидев такого великовозрастного хулигана, как я, да ещё и не смущавшегося света дня, но, получив несколько монет, тихо удалился в ближайшую питейную.
Примерно за час до заката за сим непотребством нас застукал Анастасий, злой, не выспавшийся, разъедаемый болью от многочисленных ушибов – хорошо я на него ночью приземлился – и страстно желавший наставить хотя бы одного грешника на путь истинный. Люди, завидев его в таком дурном настроении, забывали о вежливости и сбегали, даже не выслушав. Мальчишки не хотели упускать возможность подзаработать за ерунду, потому доблестно терпели все его разговоры об Аде. А рассказывал он умело, ярко. Пару раз даже я поёжился, такие пытки он нам описал.
На закате с трудом сбежал от него. Расплатился с мальчишками – и ушёл, не дослушав.
- А-а, грешить побежал, никчёмный ты человек! - провопил он мне вслед.
И откуда только берутся такие зануды?!
Проворчал, быстро уходя:
- У меня, между прочим, законный брак!
Он завопил:
- Все люди грешники и обязаны покаяться!
А сам он, по-видимому, ни в чём не раскаивается. Наверное, считает себя святым...
Этой ночью вампиры не появились. Ждал их до рассвета, отчего измучился ещё больше, чем от сражения с ними. В город они не сунутся, пока не сгниёт или не высохнет чеснок, но у них ещё шесть деревень... К тому же, другие кланы могут встать на их сторону, чтобы уничтожить меня и Софью, из-за которой я изменился.
Утром меня потянуло на луг. Жена плела венок, а я валялся на траве и наслаждался от прикосновения тёплых солнечных лучей. Так провалялся до полудня, отоспался, набрал сил. Потом мы нашли осинку. Осторожно приблизился к опасному дереву. Ничего не произошло. Коснулся его кончиком указательного пальца. Дерево не стремилось ни обжигать меня, ни отталкивать. Тогда достал из свёртка кинжал, срезал одну ветку, обстругал, заострил с обоих концов.
Анастасий, блуждающий по роще в поисках ярых развратников, очень удивился, застав нас за такими скромными занятиями, как любование отражением в ручье и обстругивание палки. Был он ещё более бледный, чем обычно, волосы грязные, растрёпанные. Прежде он аккуратно причёсывался, собирал волосы ремешком. Однако же парень быстро оправился от потрясения, напомнил, что первые люди согрешили ещё задолго до нашего появления на свет, и ушёл.
За ужином Пётр Семёныч с воодушевлением рассказывал новый анекдот. Мол, некий проповедник зашёл в один небольшой город и читал проповедь так пылко, что половина горожан ушла в ближайший монастырь. А другие люди запирались в домах. Проповедник как-то зашёл в трактир, так все его работники и выпивохи с испугу притворились уснувшими. И ушёл проповедник грустно, а люди всё ещё лежали, боясь пошевелиться. А поскольку дверь была открыта, то в трактир вошёл вор и всех обобрал. Но люди не шевельнулись, молчали, так как боялись, что тот сердитый человек всё ещё где-то рядом. Конечно, всё это был бред, глупая байка. Почему-то люди любят высмеивать что-то святое, хотя сами они от этого лучше не становятся ни на каплю. Ну да Бог им судья... Я лично не возьмусь кого-либо в чём-либо обвинять, даже местного усердного проповедника.
Но что это за улыбка Мадонны, хотел бы я знать! И почему её увидел именно Анастасий? И где?!
Темнело... Я валялся на кровати, поверх одеяла, и крутил короткое осиновое копьё в руках. Софья крутилась перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон, пользуясь последними мгновениями дня.
Спросил с улыбкой:
- Тебе так нравится эта новая ночная рубашка?
- Нет, я смотрю на себя...
- А-а...
- Хватит ли?..
Недоумённо сел.
- Но я никак не могу понять, достаточно ли я округлилась во всех местах? - она печально развернулась ко мне, - Скажи, Кирилл, я очень потолстела?
- Ну, уже не бледная, а румяная, щёки теперь не впалые... А тебе зачем?
- Кирилл, ты же сказал, что я такая тощая, что тебе даже подержаться не за что, - сказала жена, смущённо глядя в пол.
- Так ты... что ж это... ты поэтому так объедаешься?
Сенька кивнула. Значит, ради меня так мучается... чтобы мне понравиться...
С хохотом опрокинулся на кровать. Смеялся до боли в животе, аж слёзы на глазах выступили. Когда успокоился, девчонка всё ещё стояла, пунцовая от смущения, и не решалась поднять на меня взгляд. А впрочем... не такая уж она и девчонка...
- Душа моя, сколько тебе лет?
- Два месяца назад исполнилось шестнадцать, - тихо призналась Софья.
Уже девица, но не высокая, худая. А когда мы познакомились, то она была такой тощей, что я её принял за мелкую девчонку.
Стемнело. Жена уже видела только мой силуэт, а я по-прежнему видел её чётко. Странно, до сих пор ощущаю наступление ночи, как мягкое прикосновение к чему-то внутри меня...
- Ну, мне пора.
Подошёл к ней, обнял её лицо ладонями, поцеловал в лоб. Она обняла меня, и грустно потребовала:
- Возвращайся!
Уходить не хотелось. Было очень приятно чувствовать её тепло и слушать, как бьётся её сердце. Но пошёл дождь, крупный, сердитый. Он смыл все чесночные заслоны. И когда вода в небе закончилась, на улице, вдалеке, кто-то отчаянно закричал...
Осторожно высвободился из объятий жены, вытащил из-под кровати угли, намазал лицо.
Когда прилетел на то место, там вовсю кипел бой: Анастасий, увешанный серебряными крестами – на спине один, на груди второй, к поясу привязан ещё один, четвёртый к голове прикреплён тонкой верёвкой – брызгал водой из большого ведра на вампиров, стремящихся к нему подобраться. Те уворачивались, пытались зайти с разных сторон... Храбрый парень плескал водой во все стороны. На мостовой около него прилип мокрый пепел: до кого-то святой водой дотянулся...
А вампиров над городом кружило много, около сотни. Позвали таки соседний клан...
Двадцать кровопийц рванулись ко мне... И стало ни до чего, только бы успеть уйти из-под многочисленных лезвий, ранить да поглубже... И лучше так, чтоб они больше не встали... Так, теперь ещё надо наловчиться и вытащить свободной рукой из-за пояса опасное для них дерево...
Кто-то осыпался пеплом, напоровшись на огненное дерево, кто-то замертво упал на мостовую... Успел заметить, что Анастасий уже истратил всю воду, надел кому-то на голову ведро – пепла вокруг него прибавилось – и теперь читает молитвы, орудуя серебряным кинжалом. Воин из него никудышный, но его слова вместе с металлом дня пока его защищают...
Неожиданно мои противники отпрянули, оставив меня одного с Василисом. Я замер, тяжело дыша. И получил в плечо чей-то брошенный кинжал... Раз дотянуться не смогли, то решили бить издалека...
Разумеется, Анастасию было не до одного из крылатых, упавшего шагах в двадцати от него. Он даже отодвинулся, дабы не мешать им на меня кинуться... Несколько лезвий въелись в моё тело и зашли бы глубоко, если бы их хозяева не замерли... А потом кровопийцы отпрянули от меня, проворно взлетели в небо, поднялись высоко.
С трудом сел. По улице к нам шёл отец Георгий. В одной руке он нёс факел, на запястье другой болтался на стальной цепочке простой железный крест. Вампир, который дерзнул наброситься на него, рухнул замертво от прикосновения обычной старческой руки. Что-то блеснуло в глазах священника. От первых слов его молитвы тело вампира, лежащего возле него, осыпалось пеплом. От других – истаяли трое, висевших слишком низко и близко от него. Ему не требовались ни освещённая вода, ни серебро: старик сам излучал Свет, почти такой же яркий, как и солнечный.
Тарас, осклабившись, замахнулся. В глазах у меня помутнело, кровь прилила к голове...
Очнулся от резкой боли в спине, уже рухнув на мостовую. Отец Георгий, которого я спас, заслонив собой, недоумённо посмотрел на меня сверху вниз...
- Учитель! - отчаянно закричал Анастасий.
Старик отмахнулся от рванувшихся к нему кровопийц, а те превратились в пепел. Священник начал читать молитву. И всё вокруг как-то замерло... Даже вампиры не могли пошевелить телами, отчаянно пытаясь удержаться в небе редкими натужными взмахами крыл…
Когда он произнёс последнее слово и перекрестился, я наконец-то смог подняться на ноги. На улице лежало много пепла. Девять тёмных пятен торопливо растворились в темноте за городом. Люди продолжали спокойно спать. Впрочем, может быть, вопль парня их разбудит, ведь до того битва шла беззвучно, под тихий шёпот священников...
Отец Георгий недоумённо смотрел на меня, вытаскивающего кинжал из своей спины. Я ближе остальных находился к этому воину солнца, но выжил.
- Скажи, а ты слышал притчу о блудном сыне? - спросил старик внезапно.
Я задрожал. Неужели, узнал?!
А он как-то странно улыбнулся и ушёл, приказав Анастасию следовать за ним. Тот очень хотел меня добить, но перечить единственному человеку, которого уважал и любил, не осмелился.
Кто-то любопытный высунулся из окна. Я поспешил юркнуть в тень. Долго прятался в тёмном закоулке, потом вернулся домой. Дом – это там, где нас по-настоящему ждут...
Софья заботливо обработала мои раны, перевязала. Светлело, уже утренние лучи мягко касались чего-то внутри меня. Впрочем, девушка, печально смотревшая на меня, была прекраснее, чем рассвет. Потянулся к жене, желая поцеловать её в губы, но со стоном упал на постель. Вот мерзкие раны! Эх, как не вовремя я напоролся на лезвия!
День выдался серый и тусклый. Часто моросил дождь, словно небо торопилось поскорее вымыть из города останки детей ночи. Мне было дурно: раны болели, тело ослабело от потери крови. Я наконец-то понял, что заменило для меня кровь: с не меньшей жадностью я теперь втягивал в себя солнечные лучи. Но солнце не показывалось, так что я мучился, как самый обычный человек... Обычной человеческой пищи мне не хватало. Или же не хватало лишь для излечения тяжёлых ран?..
Уже за полдень жена ушла на рынок. Многозначительно пообещав принести кое-что вкусное. Лежал на кровати и страдал от боли. Из сладкого забытья милосердного сна меня вырвал громкий шум с улицы. Неужели, он меня узнал? Рассказал всё горожанам? Ох, а если они поймали мою Сеньку?!
Вскочил с постели. Тело пронзило от боли. С трудом дошёл до окна.
Со второго этажа, на котором находилась спальня, было хорошо видно творящееся на улице. Там возмущённая толпа напирала на бледного как снег Анастасия.
- Я этого не делал! Не делал! - отчаянно кричал парень.
Его прижали к стене. Люди шумели, шумели. Потом кто-то рискнул приблизиться к нему и сбил его, ошарашенного такой наглостью, с ног. И тогда самые злые и оскорблённые им радостно навалились на него. Наверное, он ничего не делал. Он только неустанно кричал им про их мерзкие дела, а люди это ненавидят...
Какое-то время отсутствующе слушал крики избиваемого, напавших и наблюдавших за этой гнусной сценой. Опомнился, когда Анастасий замолк. Так ведь до смерти забьют из-за какой-то нелепицы или навета!
Ругаясь, спустился вниз. Приметил Петра Семёныча, с живейшим интересом выглядывавшего из окна на втором этаже, затем любопытные физиономии в окнах соседних домов. Никто не горел желанием спасать рьяного проповедника. Видно, у всех, кого он встречал, совесть была не чиста...
Моя рубашка в пятнах крови, проступивших из-под повязок на теле, обнажённый кинжал в моей дрожащей правой руке, моё бледное и мрачное лицо, мои сверкающие яростные глаза отрезвили стоящих поблизости. Те зашуршали, зашипели, привлекая внимание остальных. Толпа бросила свою игрушку и недоумённо развернулась ко мне. Они безоружные, но их много. У меня есть острое лезвие, но я один и сильно ранен...
Долго равнодушно смотрел на них, а они – испуганно на меня. Поединок взглядов выиграл я. Люди заворчали, быстро расползлись кто куда. Невольно развернулся к комнатам дома редактора. Лицо Петра Семёныча сияло от счастья. «Уж я им всем такого о тебе расскажу!» - читалось в его радостных глазах.
С досадой сплюнул, поморщился от боли и подошёл к неподвижному телу в чёрной одежде. Крест его серебряный кто-то снял и унёс. Может, только из-за нищеты.
