Какие-то полуголые женщины, крикливые и хрупкие мужчины — инспектор невольно осознал, что единственным нормальным из всех персонажей был тот самый молодой длинноволосый рыцарь, которого авторы фильма представили в самом начале. Хотя, иногда действие переносилось в совершенно другое место — будто бы в салон некоего космического корабля. Там, рядом с огромным экраном, который, как понял Гэлбрайт, показывал вид из глаз главного героя, ходили люди с короткими волосами, одетые в длинные белые одежды. Актёры, игравшие их, вели себя несколько высокомерно — как будто режиссёр специально хотел создать у своих зрителей впечатление, что в космосе мол все такие совершенные, в то время как на Земле, наоборот, сплошные грязные уроды. Инспектор думал так, потому что считал, что основное действие фильма происходило в Средние века — это было бы, по крайней мере, логично.
Среди всех актеров, которые были задействованы в этом фильме, единственным человеком, которого Гэлбрайт более-менее знал, был один-единственный Вернер Херцог. Его персонажа, одетого в грязные лохмотья, тот длинноволосый рыцарь вывел из тюрьмы, но увы, экранное время звезды подошло к концу довольно быстро — когда Вернер Херцог начал что-то экспрессивно кричать прямо в камеру, к нему сзади подбежал какой-то охранник с копьем, и в итоге выдающийся актер упал на колени как подкошенный. Гэлбрайт даже почувствовал себя немного оскорбленным — в конце концов, единственный известный ему актер получил так мало экранного времени...
Затем режиссёр показал зрителям домашнюю жизнь главного героя — помимо того, что у него дома была странная комната с белыми стенами, которая, по всей видимости, была какой-то лабораторией, Гэлбрайт обратил внимание на то, что у длинноволосого рыцаря жили хамоватый мальчишка и некая рыжеволосая женщина с миловидным лицом, одетая в грязное платье. По какой-то причине Гэлбрайт сразу понял, что она была любовным интересом главного героя. Затем последовали ещё более странные кадры — длинноволосый рыцарь зашёл в какую-то пещеру, где, сняв парик — без которого, к слову, игравший его актер выглядел каким-то жалким — дождался, пока поблизости приземлится выкрашенный в странные цвета вертолет. Господи, подумал инспектор, что творилось в голове у режиссёра, когда он принимал решения о том, что вставить в свой фильм...
Затем эта масса безликих по своей сути персонажей было разбавлена усатым черноволосым мужчиной с грубым голосом и длинным мечом. Гэлбрайт невольно залюбовался тем, как этот воин затеял драку в какой-то таверне, а потом начал пить на пару с главным героем. Правда, затем последовала довольно вульгарная сцена, где ту самую даму с миловидным лицом грубо раздели прямо перед камерой — инспектор невольно отвел взгляд, когда оператор начал щедро демонстрировать зрителям красоты её обнаженного тела. Дело в том, что Гэлбрайт всегда считал, что кино — это искусство, являющееся пищей для ума, которое не должно потакать низменным инстинктам зрителей...
Затем на экране показали, как главный герой садится в вертолет и взмывает ввысь. Сцена его полета над красными песками запомнилась инспектору как воплощение жестокости абсурда. Ещё смешнее было, когда герою пришлось выпрыгивать из этого летащего колосса, который не преминул эффектно взорваться прямо в воздухе. Гэлбрайт подумал, что это, вероятно, был ответ Голливуду — мол, пока вы там в своих фильмах взрываете на камеру несчастные машины, то в нашей Германии мы взрываем целые вертолеты! Правда, если приглядеться, то было очевидно, что огонь был просто наложен поверх кадра с вертолётом, но это была проблема мастеров спецэффектов, а уж точно не режиссёра.
Затем последовала довольно скучная сцена, где длинноволосый мужчина и его девушка начали совокупляться. Слава Богу, что режиссёр придумал на редкость оригинальный ход — этот момент был продемонстрирован на экране того самого космического корабля, причём поверх кадра был наложен фильтр, чем-то похожий на видение главного злодея из самого популярного блокбастера 1987 года. Да, подумал Гэлбрайт, создатели этого фильма включили свое воображение, когда заимствовали приёмы из зарубежного кино... По какой-то причине инспектор даже обрадовался, когда возлюбленная главного героя была схвачена охранниками. Может быть, потому, что средневековые орудия пыток, показанные во время этой сцены, потрясли его воображение, или, может быть, оттого, что Гэлбрайту хотелось, чтобы в фильме больше не было эротических моментов с этой дамой...
Концовка фильма соответствовала тому, что происходило на экране перед ним. Сначала злодей — маленький, сухонький старичок — одним взмахом меча отсёк голову уже известному зрителям усатому воину. Затем, когда он поднялся на башню, тот самый бродяга из начала фильма начал стрелять в него из бластера. После того, как старик упал в облаке белого дыма, бродяга начал стрелять во всех, кто стоял в это время вокруг него. Актёру, по-видимому, перед съёмками этой сцены сказали почувствовать себя в амплуа обезумевшей обезьяны, которой дали в руки огнестрельное оружие. Затем внезапно с неба начал спускаться восьмиугольный космический корабль, и вся толпа начала театрально опускаться на землю — видимо, по сюжету это должно было означать, что их накачали усыпляющим газом. Люди в белых одеждах отвели длинноволосого рыцаря на корабль, и женщина, которая возглавляла их отряд, отдала свой браслет возлюбленной главного героя.
Гэлбрайту было странно смотреть на всю эту вакханалию, сидя на неудобном деревянном стуле в тёмной комнате, где кроме него находились еще девятнадцать пахнущих потом и сигаретами немцев. Но когда на экране начались финальные титры, он невольно остался сидеть на своём месте, в то время как все остальные, коротко обменявшись впечатлениями, стали покидать зал. Видимо, всё дело было в песне — очень красивый, слегка наивный молодой вокал звучал под убаюкивающие фортепианные аккорды. Инспектора немало удивил тот факт, что текст этой песни был не на немецком, но на английском языке.
В этой песне повествовалось о некоем человеке, которому пришлось жить в чужой империи и играть роль Господа Бога. Как пелось в припеве, последнее было делом не из легких, но раз уж огонь всё еще горит, то почему бы не дать себе шанс... Гэлбрайт понимал, что ему не следует слишком глубоко вникать в смысл песни, главной задачей которой было стать музыкальным фоном для финальных титров, но тот факт, что в ней содержались английские слова, не мог не тронуть его в этом месте, до отказа пропитанным немецким духом...
Когда титры фильма подошли к концу, Гэлбрайт только сейчас заметил, что он был единственным, кто ещё находится в помещении этого нелегального кинотеатра. Вытянувшись во весь свой рост, он встал со стула и, расправляя затёкшие мышцы, вышел из полутемной комнаты. Усатый немец-билетер всё ещё стоял у входа. Инспектор хотел перекинуться с ним несколькими словами относительно того, что он только что увидел.
— Вы сами смотрели этот фильм? — спросил он, протягивая немцу сигарету.
— Как я мог не посмотреть то, что собирался показать зрителям? — с некоторой обидой ответил билетер, принимая подарок.
— Ну, и что вы об этом думаете?
— Понятия не имею, в курсе ли вы, но этот режиссёр, мягко говоря, специализируется на фильмах для взрослых, так что само творение соответствующее, — ответил билетер, делая затяжку.
Гэлбрайт вспомнил кадры полуобнаженных женщин в трущобах и две сцены с обнажённой любовницей главного героя... Да, с этим определением трудно было не согласиться.
— А если копнуть чуть глубже? — не унимался инспектор.
— Хм... Это вообще-то по мотивам русской книги, — словно раскрывая какую-то постыдную тайну, смущенно ответил усатый билетер.
— Вы читали её?
— Не было возможности. Но литературные эксперты говорят, что режиссёр не понял её сути и в итоге снял редкостную ерунду.
«Ерунду... Что ж», — подумал инспектор, — «да, трудно не удержаться от употребления этого слова для описания дикой, абсурдной смеси средневековья, космоса и вертолетов, щедро сдобренной уродливым гримом актеров и дешевыми декорациями...»
— Если вы спрашиваете меня об этом фильме, то значит ли это, что он произвел на вас впечатление? — билетер сам решил задать вопрос.
— Мне понравилось, — коротко ответил Гэлбрайт.
Инспектор даже не мог предположить, что он получит в ответ на свою скромную фразу.
— Ха-ха! Если вам, американцу, понравилось бредовое творение не самого лучшего немецкого режиссера, то я даже боюсь представить, до каких глубин опустились ваши собственные кинематографисты!
Гэлбрайт невольно прислонился к стене. А билетер, вытянув вперед руку, в которой он держал дымящуюся сигарету, продолжил свою речь подобно профессиональному критику.
— Оборудование вашего киноконвейера более чем полностью состоит из деталей, украденных в Европе! Вы воруете худшие идеи наших режиссёров и превращаете их в этот, как вы называете, бизнес! Ваше кино не умерло, оно родилось мёртвым! — обвиняющим тоном произнес немец.
«Может быть», — подумал Гэлбрайт, — «я мог бы, наконец, сказать этому гордому немцу, что мне, англичанину, забавно выслушивать оскорбления в адрес чуждой мне культуры?». Хотя в глубине души инспектор понимал, что билетеру было всё равно, какой национальности его слушатель — ему просто хотелось выразить свое разочарование по поводу того факта, что из-за отсутствия работы у себя на родине ему приходилось провозить контрабанду в страну, ненависть к которой он впитал чуть ли не с молоком матери.
— Ладно, ладно, я понимаю, — сказал Гэлбрайт примирительным тоном. — Кстати, вы случайно не сам Корбл?
Билетер прекратил свои антиамериканские разглагольствования и удивленно посмотрел на своего собеседника.
— Вы, наверное, первый, кто спутал меня с дядюшкой Корблом! Его здесь знает каждый немец!
— Ну я-то не немец, — Гэлбрайт лукаво подмигнул ему.
— Я его правая рука, если до вас ещё не дошло, — билетер ударил себя в грудь.
— Тогда удачи вам тут! — махнул рукой инспектор.
С этими словами Гэлбрайт отвернулся от немца и пошёл вверх по улице в хорошем настроении. Прохожие сновали вокруг него взад-вперед по тротуару, взволнованные своими делами. В тот момент мир ему казался удивительно красивым и притягательным. Над городом уже висела ощутимая жара, воздух дрожал, и казалось, что от городских зданий исходило едва заметное свечение. «Просто оптическая иллюзия», — подумал Гэлбрайт. На радостях он зашёл в один из магазинов, разбросанных по всему городу, где он приобрёл для самого себя кусок копчёного мяса и бутылку белого вина — не то чтобы в его холодильнике совсем не оставалось еды, инспектор просто хотел, прежде чем завалиться спать, немного посидеть у окна и, запивая мелко нарезанную буженину алкоголем, поглазеть из окна на улицу, на опавшие листья, лежавшие на мокром асфальте, и вместе с этим вспомнить всех, с кем у него были хоть какие-то приятные моменты в жизни.
Однако как только Гэлбрайт переступил порог своей квартиры, он вдруг почувствовал, что веселье, казалось, выветрилось у него из головы. Вместо того чтобы накрыть маленький столик у окна и сесть в кресло, инспектор снял лоферы, повесил куртку на всегда открытую кухонную дверь и, убрав копчёную свинину с бутылкой в холодильник, поставил на плиту сковородку. Открыв окно на кухне, он шумно втянул в лёгкие холодный воздух. Гэлбрайту стало немного лучше, и через несколько минут он, собираясь завтра снова идти на работу, начал готовить ужин.
В последнее время Гэлбрайт ленился готовить что-либо сложнее макарон, но в этот вечер он решил сделать небольшое исключение — сегодня он побалует себя омлетом с помидорами. С этой целью он достал из холодильника две штуки вышеупомянутого овоща, раскрошил их и бросил на горячую сковороду. Затем инспектор достал глубокую пластиковую тарелку и разбил в неё три яйца, после чего добавил туда немного молока, щепотку соли и тщательно взбил всё это вилкой — увы, дома у него не было ни миксера, ни венчика. Вылив молочно-яичную смесь на сковороду, Гэлбрайт накрыл её крышкой и, отрегулировав пламя конфорки, отправился к себе в спальню, где он сел на кровать и уставился в окно, за которым уже сгущались сумерки.
Прошло десять минут. Потягиваясь, он встал с кровати и пошёл на кухню, где его уже ждал ужин. Выложив омлет на тарелку, он придвинул стул поближе к столу и принялся за еду. Фрагменты из фильма, который он смотрел в нелегальном кинотеатре для немецких иммигрантов, всё еще всплывали в его памяти. Инспектор попытался вспомнить, в чем всё-таки заключалась суть этого произведения, но на ум ему лезли только кадры с обнаженной девушкой главного героя. Поняв, что ни к чему хорошему это не приведет, Гэлбрайт решил прокрутить в уме все те фразы, которые произносили другие зрители во время сеанса, но поскольку его знание немецкого языка не позволяло ему понимать подобные фразы на слух, то он быстро прекратил это бессмысленное занятие.
Покончив с ужином, он вымыл тарелку и вернулся в свою спальню. За окном уже опустилась ночь. Он лег на кровать и заснул. После пережитого сон инспектора был на удивление спокойным и ровным.
На следующее утро Гэлбрайта разбудил телефонный звонок. С некоторой неохотой он босиком направился прямо к телефону и снял трубку.
— Маэстро, скажите «voce»! «Voce» означает «вы»! — неизвестного абонента, казалось, распирало от веселья.
Гэлбрайту было трудно понять, какого пола был звонивший, настолько тот повысил свой голос. Инспектор слегка растерялся — видимо, абонент рассчитывал на то, что ему скажут в ответ «Алло»? или что-нибудь в этом роде. Однако Гэлбрайт только нахмурился и повесил трубку. Несмотря на шутливый — можно даже сказать, «истеричный» — тон незнакомца, Гэлбрайту пришла в голову мысль, что это на первый взгляд абсурдное послание несло в себе какой-то угрожающий смысл.
Инспектор сел на кровать и начал натягивать брюки. Пытаясь понять смысл только что услышанного урока португальскому языку, он почувствовал смутное беспокойство, связанное с этим звонком. Если этот человек действительно был ему совершенно незнаком — в чем Гэлбрайт действительно сомневался, поскольку маловероятно, что кто-то мог случайно набрать его домашний номер — то с какой целью он звонил ему? Может быть, его целью было проверить, дома ли хозяин?
Гэлбрайт уже начал жалеть о том, что поднял трубку. Он был уверен, что, кто бы там ему ни звонил, его самого ждут серьезные неприятности. Кое-как натянув брюки и застегнув рубашку, он поплёлся в ванную, где долго умывался и чистил зубы, чтобы окончательно стряхнуть с себя остатки сна. Умывшись и окончательно проснувшись, инспектор вышел из ванной и взглянул на часы, висевшие в коридоре — было уже без двадцати одиннадцать. «Я снова проспал», — подумал Гэлбрайт, «надо было завести будильник прошлой ночью... Впрочем, хуже не будет», — успокоил он себя, «тоже мне беда — проспать два часа!»
Он вдруг вспомнил о том, что не стирал свой промокший под дождём костюм аж с позавчерашнего дня. Бросившись обратно в ванную, Гэлбрайт начал перебирать уже слегка отсыревшую кучу мокрых тряпок, которую он бросил за ванну.
Среди всех актеров, которые были задействованы в этом фильме, единственным человеком, которого Гэлбрайт более-менее знал, был один-единственный Вернер Херцог. Его персонажа, одетого в грязные лохмотья, тот длинноволосый рыцарь вывел из тюрьмы, но увы, экранное время звезды подошло к концу довольно быстро — когда Вернер Херцог начал что-то экспрессивно кричать прямо в камеру, к нему сзади подбежал какой-то охранник с копьем, и в итоге выдающийся актер упал на колени как подкошенный. Гэлбрайт даже почувствовал себя немного оскорбленным — в конце концов, единственный известный ему актер получил так мало экранного времени...
Затем режиссёр показал зрителям домашнюю жизнь главного героя — помимо того, что у него дома была странная комната с белыми стенами, которая, по всей видимости, была какой-то лабораторией, Гэлбрайт обратил внимание на то, что у длинноволосого рыцаря жили хамоватый мальчишка и некая рыжеволосая женщина с миловидным лицом, одетая в грязное платье. По какой-то причине Гэлбрайт сразу понял, что она была любовным интересом главного героя. Затем последовали ещё более странные кадры — длинноволосый рыцарь зашёл в какую-то пещеру, где, сняв парик — без которого, к слову, игравший его актер выглядел каким-то жалким — дождался, пока поблизости приземлится выкрашенный в странные цвета вертолет. Господи, подумал инспектор, что творилось в голове у режиссёра, когда он принимал решения о том, что вставить в свой фильм...
Затем эта масса безликих по своей сути персонажей было разбавлена усатым черноволосым мужчиной с грубым голосом и длинным мечом. Гэлбрайт невольно залюбовался тем, как этот воин затеял драку в какой-то таверне, а потом начал пить на пару с главным героем. Правда, затем последовала довольно вульгарная сцена, где ту самую даму с миловидным лицом грубо раздели прямо перед камерой — инспектор невольно отвел взгляд, когда оператор начал щедро демонстрировать зрителям красоты её обнаженного тела. Дело в том, что Гэлбрайт всегда считал, что кино — это искусство, являющееся пищей для ума, которое не должно потакать низменным инстинктам зрителей...
Затем на экране показали, как главный герой садится в вертолет и взмывает ввысь. Сцена его полета над красными песками запомнилась инспектору как воплощение жестокости абсурда. Ещё смешнее было, когда герою пришлось выпрыгивать из этого летащего колосса, который не преминул эффектно взорваться прямо в воздухе. Гэлбрайт подумал, что это, вероятно, был ответ Голливуду — мол, пока вы там в своих фильмах взрываете на камеру несчастные машины, то в нашей Германии мы взрываем целые вертолеты! Правда, если приглядеться, то было очевидно, что огонь был просто наложен поверх кадра с вертолётом, но это была проблема мастеров спецэффектов, а уж точно не режиссёра.
Затем последовала довольно скучная сцена, где длинноволосый мужчина и его девушка начали совокупляться. Слава Богу, что режиссёр придумал на редкость оригинальный ход — этот момент был продемонстрирован на экране того самого космического корабля, причём поверх кадра был наложен фильтр, чем-то похожий на видение главного злодея из самого популярного блокбастера 1987 года. Да, подумал Гэлбрайт, создатели этого фильма включили свое воображение, когда заимствовали приёмы из зарубежного кино... По какой-то причине инспектор даже обрадовался, когда возлюбленная главного героя была схвачена охранниками. Может быть, потому, что средневековые орудия пыток, показанные во время этой сцены, потрясли его воображение, или, может быть, оттого, что Гэлбрайту хотелось, чтобы в фильме больше не было эротических моментов с этой дамой...
Концовка фильма соответствовала тому, что происходило на экране перед ним. Сначала злодей — маленький, сухонький старичок — одним взмахом меча отсёк голову уже известному зрителям усатому воину. Затем, когда он поднялся на башню, тот самый бродяга из начала фильма начал стрелять в него из бластера. После того, как старик упал в облаке белого дыма, бродяга начал стрелять во всех, кто стоял в это время вокруг него. Актёру, по-видимому, перед съёмками этой сцены сказали почувствовать себя в амплуа обезумевшей обезьяны, которой дали в руки огнестрельное оружие. Затем внезапно с неба начал спускаться восьмиугольный космический корабль, и вся толпа начала театрально опускаться на землю — видимо, по сюжету это должно было означать, что их накачали усыпляющим газом. Люди в белых одеждах отвели длинноволосого рыцаря на корабль, и женщина, которая возглавляла их отряд, отдала свой браслет возлюбленной главного героя.
Гэлбрайту было странно смотреть на всю эту вакханалию, сидя на неудобном деревянном стуле в тёмной комнате, где кроме него находились еще девятнадцать пахнущих потом и сигаретами немцев. Но когда на экране начались финальные титры, он невольно остался сидеть на своём месте, в то время как все остальные, коротко обменявшись впечатлениями, стали покидать зал. Видимо, всё дело было в песне — очень красивый, слегка наивный молодой вокал звучал под убаюкивающие фортепианные аккорды. Инспектора немало удивил тот факт, что текст этой песни был не на немецком, но на английском языке.
В этой песне повествовалось о некоем человеке, которому пришлось жить в чужой империи и играть роль Господа Бога. Как пелось в припеве, последнее было делом не из легких, но раз уж огонь всё еще горит, то почему бы не дать себе шанс... Гэлбрайт понимал, что ему не следует слишком глубоко вникать в смысл песни, главной задачей которой было стать музыкальным фоном для финальных титров, но тот факт, что в ней содержались английские слова, не мог не тронуть его в этом месте, до отказа пропитанным немецким духом...
Когда титры фильма подошли к концу, Гэлбрайт только сейчас заметил, что он был единственным, кто ещё находится в помещении этого нелегального кинотеатра. Вытянувшись во весь свой рост, он встал со стула и, расправляя затёкшие мышцы, вышел из полутемной комнаты. Усатый немец-билетер всё ещё стоял у входа. Инспектор хотел перекинуться с ним несколькими словами относительно того, что он только что увидел.
— Вы сами смотрели этот фильм? — спросил он, протягивая немцу сигарету.
— Как я мог не посмотреть то, что собирался показать зрителям? — с некоторой обидой ответил билетер, принимая подарок.
— Ну, и что вы об этом думаете?
— Понятия не имею, в курсе ли вы, но этот режиссёр, мягко говоря, специализируется на фильмах для взрослых, так что само творение соответствующее, — ответил билетер, делая затяжку.
Гэлбрайт вспомнил кадры полуобнаженных женщин в трущобах и две сцены с обнажённой любовницей главного героя... Да, с этим определением трудно было не согласиться.
— А если копнуть чуть глубже? — не унимался инспектор.
— Хм... Это вообще-то по мотивам русской книги, — словно раскрывая какую-то постыдную тайну, смущенно ответил усатый билетер.
— Вы читали её?
— Не было возможности. Но литературные эксперты говорят, что режиссёр не понял её сути и в итоге снял редкостную ерунду.
«Ерунду... Что ж», — подумал инспектор, — «да, трудно не удержаться от употребления этого слова для описания дикой, абсурдной смеси средневековья, космоса и вертолетов, щедро сдобренной уродливым гримом актеров и дешевыми декорациями...»
— Если вы спрашиваете меня об этом фильме, то значит ли это, что он произвел на вас впечатление? — билетер сам решил задать вопрос.
— Мне понравилось, — коротко ответил Гэлбрайт.
Инспектор даже не мог предположить, что он получит в ответ на свою скромную фразу.
— Ха-ха! Если вам, американцу, понравилось бредовое творение не самого лучшего немецкого режиссера, то я даже боюсь представить, до каких глубин опустились ваши собственные кинематографисты!
Гэлбрайт невольно прислонился к стене. А билетер, вытянув вперед руку, в которой он держал дымящуюся сигарету, продолжил свою речь подобно профессиональному критику.
— Оборудование вашего киноконвейера более чем полностью состоит из деталей, украденных в Европе! Вы воруете худшие идеи наших режиссёров и превращаете их в этот, как вы называете, бизнес! Ваше кино не умерло, оно родилось мёртвым! — обвиняющим тоном произнес немец.
«Может быть», — подумал Гэлбрайт, — «я мог бы, наконец, сказать этому гордому немцу, что мне, англичанину, забавно выслушивать оскорбления в адрес чуждой мне культуры?». Хотя в глубине души инспектор понимал, что билетеру было всё равно, какой национальности его слушатель — ему просто хотелось выразить свое разочарование по поводу того факта, что из-за отсутствия работы у себя на родине ему приходилось провозить контрабанду в страну, ненависть к которой он впитал чуть ли не с молоком матери.
— Ладно, ладно, я понимаю, — сказал Гэлбрайт примирительным тоном. — Кстати, вы случайно не сам Корбл?
Билетер прекратил свои антиамериканские разглагольствования и удивленно посмотрел на своего собеседника.
— Вы, наверное, первый, кто спутал меня с дядюшкой Корблом! Его здесь знает каждый немец!
— Ну я-то не немец, — Гэлбрайт лукаво подмигнул ему.
— Я его правая рука, если до вас ещё не дошло, — билетер ударил себя в грудь.
— Тогда удачи вам тут! — махнул рукой инспектор.
С этими словами Гэлбрайт отвернулся от немца и пошёл вверх по улице в хорошем настроении. Прохожие сновали вокруг него взад-вперед по тротуару, взволнованные своими делами. В тот момент мир ему казался удивительно красивым и притягательным. Над городом уже висела ощутимая жара, воздух дрожал, и казалось, что от городских зданий исходило едва заметное свечение. «Просто оптическая иллюзия», — подумал Гэлбрайт. На радостях он зашёл в один из магазинов, разбросанных по всему городу, где он приобрёл для самого себя кусок копчёного мяса и бутылку белого вина — не то чтобы в его холодильнике совсем не оставалось еды, инспектор просто хотел, прежде чем завалиться спать, немного посидеть у окна и, запивая мелко нарезанную буженину алкоголем, поглазеть из окна на улицу, на опавшие листья, лежавшие на мокром асфальте, и вместе с этим вспомнить всех, с кем у него были хоть какие-то приятные моменты в жизни.
Однако как только Гэлбрайт переступил порог своей квартиры, он вдруг почувствовал, что веселье, казалось, выветрилось у него из головы. Вместо того чтобы накрыть маленький столик у окна и сесть в кресло, инспектор снял лоферы, повесил куртку на всегда открытую кухонную дверь и, убрав копчёную свинину с бутылкой в холодильник, поставил на плиту сковородку. Открыв окно на кухне, он шумно втянул в лёгкие холодный воздух. Гэлбрайту стало немного лучше, и через несколько минут он, собираясь завтра снова идти на работу, начал готовить ужин.
В последнее время Гэлбрайт ленился готовить что-либо сложнее макарон, но в этот вечер он решил сделать небольшое исключение — сегодня он побалует себя омлетом с помидорами. С этой целью он достал из холодильника две штуки вышеупомянутого овоща, раскрошил их и бросил на горячую сковороду. Затем инспектор достал глубокую пластиковую тарелку и разбил в неё три яйца, после чего добавил туда немного молока, щепотку соли и тщательно взбил всё это вилкой — увы, дома у него не было ни миксера, ни венчика. Вылив молочно-яичную смесь на сковороду, Гэлбрайт накрыл её крышкой и, отрегулировав пламя конфорки, отправился к себе в спальню, где он сел на кровать и уставился в окно, за которым уже сгущались сумерки.
Прошло десять минут. Потягиваясь, он встал с кровати и пошёл на кухню, где его уже ждал ужин. Выложив омлет на тарелку, он придвинул стул поближе к столу и принялся за еду. Фрагменты из фильма, который он смотрел в нелегальном кинотеатре для немецких иммигрантов, всё еще всплывали в его памяти. Инспектор попытался вспомнить, в чем всё-таки заключалась суть этого произведения, но на ум ему лезли только кадры с обнаженной девушкой главного героя. Поняв, что ни к чему хорошему это не приведет, Гэлбрайт решил прокрутить в уме все те фразы, которые произносили другие зрители во время сеанса, но поскольку его знание немецкого языка не позволяло ему понимать подобные фразы на слух, то он быстро прекратил это бессмысленное занятие.
Покончив с ужином, он вымыл тарелку и вернулся в свою спальню. За окном уже опустилась ночь. Он лег на кровать и заснул. После пережитого сон инспектора был на удивление спокойным и ровным.
На следующее утро Гэлбрайта разбудил телефонный звонок. С некоторой неохотой он босиком направился прямо к телефону и снял трубку.
— Маэстро, скажите «voce»! «Voce» означает «вы»! — неизвестного абонента, казалось, распирало от веселья.
Гэлбрайту было трудно понять, какого пола был звонивший, настолько тот повысил свой голос. Инспектор слегка растерялся — видимо, абонент рассчитывал на то, что ему скажут в ответ «Алло»? или что-нибудь в этом роде. Однако Гэлбрайт только нахмурился и повесил трубку. Несмотря на шутливый — можно даже сказать, «истеричный» — тон незнакомца, Гэлбрайту пришла в голову мысль, что это на первый взгляд абсурдное послание несло в себе какой-то угрожающий смысл.
Инспектор сел на кровать и начал натягивать брюки. Пытаясь понять смысл только что услышанного урока португальскому языку, он почувствовал смутное беспокойство, связанное с этим звонком. Если этот человек действительно был ему совершенно незнаком — в чем Гэлбрайт действительно сомневался, поскольку маловероятно, что кто-то мог случайно набрать его домашний номер — то с какой целью он звонил ему? Может быть, его целью было проверить, дома ли хозяин?
Гэлбрайт уже начал жалеть о том, что поднял трубку. Он был уверен, что, кто бы там ему ни звонил, его самого ждут серьезные неприятности. Кое-как натянув брюки и застегнув рубашку, он поплёлся в ванную, где долго умывался и чистил зубы, чтобы окончательно стряхнуть с себя остатки сна. Умывшись и окончательно проснувшись, инспектор вышел из ванной и взглянул на часы, висевшие в коридоре — было уже без двадцати одиннадцать. «Я снова проспал», — подумал Гэлбрайт, «надо было завести будильник прошлой ночью... Впрочем, хуже не будет», — успокоил он себя, «тоже мне беда — проспать два часа!»
Он вдруг вспомнил о том, что не стирал свой промокший под дождём костюм аж с позавчерашнего дня. Бросившись обратно в ванную, Гэлбрайт начал перебирать уже слегка отсыревшую кучу мокрых тряпок, которую он бросил за ванну.
