— Идёт. — Я протянула руку. Он её не видел, но — взял. Пальцы холодные, сухие, с мозолями от пера. — Договорились, Кассиан Вейн.
— Договорились, Мирабель Торн. — Он сжал мою руку. Не сильно. Уверенно. — Не вздумай сбежать.
— Не вздумай опоздать.
Он встал. Наши руки разжались. Я почувствовала, как холод его пальцев остался на моей коже — как след.
— До завтра, — сказал он.
— Стучать будешь?
— Постучусь. Обещаю.
— Слепой, а обещания даёт, — пробормотала я ему вслед.
Он услышал. Конечно, услышал.
— Наглый человек, — ответил он из коридора. — Это я про тебя.
Дверь закрылась. Шаги затихли.
Я осталась одна.
Сердце колотилось как бешеное. Не от страха. От того, что я впервые за три года чувствовала себя живой.
— Идиотка, — сказала я себе вслух. — Возьми себя в руки.
В папке с вишнёвым сургучом что-то щёлкнуло. Будто бумага смеялась.
Я задула чёрную лампу и отправилась домой, в свою съёмную квартирку — впервые за много лет с улыбкой на губах.
За окнами всё ещё шёл серебряный дождь.
Глава 2
Часть первая. В которой чай отвратителен, а компания — ещё хуже
Я не спала всю ночь.
Не потому что боялась — врагу, который хочет моей смерти, придётся отстоять очередь. И не потому что переваривала историю про Кобякова — хотя бумажный дух, жаждущий божественности, это вам не сплетни про любовницу начальника.
Я не спала, потому что стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором возникало его лицо.
Кассиан Вейн.
Ничего особенного. Просто слепой тип с наглой улыбкой и руками, пахнущими чернилами. Который ввалился в мою жизнь, как таран в ворота, и сказал: «Ты теперь работаешь на меня». Без «пожалуйста». Без «будьте так добры». Просто — факт.
И я согласилась.
— Гениально, Мирабель, — прошептала я в потолок своей маленькой квартирки на окраине. Две комнаты, кухня с вечно капающим краном и сосед сверху, который по ночам играл на губной гармошке. Роскошь по меркам беглянки. — Ты сбегала из приюта, чтобы стать свободной, а стала чьей-то наёмной читалкой бумаг.
Потолок не ответил. Потолки в съёмных квартирах вообще неразговорчивые.
Я села, умылась ледяной водой, натянула серое платье и рыжий парик. В зеркале — уставшая девушка с мешками под глазами.
— Сегодня ты пьёшь чай со шпионами, — сказала я ей.
Она вздохнула. Я её понимала.
...
Архив встречал меня запахом сургуча и тишиной. Восемь утра. Люди ещё не пришли, сторожа досыпали в караулках. Я выскользнула через чёрный ход, как воровка, которой я, в общем-то, и была.
Улицы после серебряного дождя пахли мокрым камнем и прелыми листьями. Октябрь — месяц, когда город надевает траур по лету и ходит в нём до самого ноября.
«Кривой котелок» я нашла без труда. Достаточно было свернуть на улицу, где фонари не горели даже днём, и прислушаться к запахам. Прокисшее пиво. Дешёвый табак. Чужая злость.
Вывеска — котёл с чьими-то ногами — была выполнена с таким энтузиазмом, что я невольно залюбовалась. Кто-то очень любил свою работу. Или очень ненавидел клиентов.
Дверь оказалась тяжёлой. Я толкнула её плечом и вошла.
Внутри было сумрачно. Глаза привыкли не сразу — и лучше бы не привыкали. Грязные стены, липкие столы, пара типов в углах, которые даже не подняли голов. Профессионалы. Знают: если не хочешь проблем, не пялься на чужих.
Кассиан сидел за дальним столом. Я узнала его по плащу — тёмному, накинутому на плечи так, чтобы можно было сорвать в любой момент. Сегодня он был без форменного мундира. Простая куртка, расстёгнутая на груди. И чёрная повязка на глазах — широкая, скрывающая ту самую серебристую пелену.
Я села напротив. Он даже не повернул головы.
— Долго топталась на пороге, — сказал он вместо приветствия. — Не решалась войти?
— Просто разглядывала вывеску. Очень жизнеутверждающая.
— Варгас гордится ею. — Кассиан подал знак хозяину. — Чай. И без цикория сегодня.
Подошёл низенький лысый мужик с родимым пятном на всю щеку. Посмотрел на меня, потом на Кассиана. Ничему не удивился.
— Чай без цикория, — повторил он сипло. — Это как, с мятой?
— С чем хочешь. Только без сюрпризов.
— Сюрпризы кончились на прошлой неделе, — хозяин развернулся и ушёл.
Я дождалась, пока он скроется за стойкой, и тихо спросила:
— Что за сюрпризы?
— В прошлый раз он положил в чай любовное зелье. Клиентка оказалась слишком настойчивой.
— И что с ней стало?
— Она вышла замуж за Варгаса. Теперь они живут вместе и, кажется, счастливы. — Кассиан помолчал. — Так что зелье сработало, но не так, как она планировала.
— Ты издеваешься?
— Никогда. Варгас — мой свидетель.
Я не знала, верить или нет. С этим типом вообще было сложно понять, где заканчивается правда и начинается желание посмотреть на мою реакцию.
Варгас принёс чай. Две глиняные кружки, закопчённый чайник. Пахло дымом и мятой.
Я сделала глоток.
— Он всё ещё отвратителен.
— Я же говорил. — Кассиан отпил из своей кружки без всякого выражения. — Но ты пьёшь. Это хороший знак.
— Какой именно?
— Ты не боишься умереть от отравления в компании слепого. Это доверие. Или глупость. Я пока не решил.
— Я тоже, — сказала я и сделала ещё один глоток.
Кассиан усмехнулся.
— Ты мне нравишься, Торн.
— Не называй меня по фамилии. Звучит как в казарме.
— А как называть?
— Мирабель. Или «ваше либромантство». На выбор.
— Оставлю Мирабель. — Он отставил кружку. — Переходим к делу. Вчера ты читала дело Элинор Воглер. Что ещё можешь сказать?
Я поставила кружку, закрыла глаза, прислушалась к памяти бумаги. Та пришла сразу — как только я подумала о деле. Кончики пальцев заныли. Запах лаванды и крови.
— Она была беременна, — сказала я.
Тишина. Даже шпионы в углах, кажется, притихли.
— Четвёртый месяц, — продолжила я, не открывая глаз. — Когда пришёл тот человек, она боялась не за себя. Она за живот держалась. Он знал о ребёнке. Сказал: «Откроешь — я сохраню его. Не откроешь — вырежу прямо сейчас».
— Ты слышишь это?
— Я чувствую это. — Я открыла глаза. Кассиан застыл, и даже его пальцы на столе перестали двигаться. — Она открыла дверь добровольно, но не потому что хотела спасти себя. Она хотела спасти ребёнка.
— И что дальше?
— Дальше бумага молчит. Как только она шагнула через порог — запись обрывается. Словно кто-то вырвал страницу. Или… словно её больше не существовало.
— То есть Кобяков не просто убил её. Он стёр её из документов. Сделал так, что даже бумага не помнит.
— Ты уверен, что это Кобяков?
— А кто ещё? — Он подался вперёд. Голос стал тише, почти шёпотом. — Элинор Воглер была магистром искажений. Она могла видеть ложь в любых документах. Если бы её не убрали, она рано или поздно нашла бы его.
— И поэтому он убил её. И ребёнка.
— И ребёнка, — повторил Кассиан. — Потому что ребёнок мог унаследовать её дар. А Кобяков не оставляет наследников.
Я сглотнула. Рука потянулась к кружке — просто чтобы занять пальцы.
— И как мы его найдём?
— Мы найдём не его. Сначала мы найдём того, кто работал с ним и остался жив. — Кассиан вытащил из-за пазухи сложенный лист. Старый, пожелтевший, с неровными краями. — Список сотрудников Особой канцелярии. Тех, кто не был осуждён. Пять человек.
Я взяла лист. Провела пальцем по строчкам. Знакомые имена. Одно — слишком знакомое.
— Амалия Торн, — прочитала я вслух. — Моя мать.
— Она работала с Кобяковым. — Кассиан сказал это спокойно, без тени сочувствия. — Не по доброй воле. Ты это знаешь.
— Знаю. Но всё равно неприятно видеть её имя на одном листе с его.
— Неприятностей впереди будет больше. — Он забрал лист. — Я не обещаю тебе лёгкой жизни. Я обещаю правду. О твоей матери, о Кобякове, о том, почему у тебя синие волосы и почему ты до сих пор жива.
— А себе ты что обещаешь?
Он не ответил сразу. Взял кружку, сделал глоток, поморщился — то ли от чая, то ли от вопроса.
— Себе я обещаю, что он ответит за то, что сделал.
— За ослепление?
— За ослепление — это мелочи. — Он поставил кружку. — За человека, которого я не смог защитить.
— Расскажешь?
— Не сегодня. — Он поднялся. Плащ соскользнул с плеч, он поймал его на лету. — Сегодня мы идём в архив. Я покажу тебе кое-что.
— Что именно?
— Дело, которое я не дал тебе в первый вечер. Потому что боялся, что ты откажешься.
— С чего такая перемена?
— С того, что ты пришла. — Он протянул руку. Ладонь раскрыта, пальцы длинные, с чернильными пятнами. — Ты пришла, Мирабель. Хотя могла сбежать и забыть, как меня зовут. Ты не сбежала. Это кое-что значит.
Я посмотрела на его ладонь.
— Ты будешь подавать мне руку каждый раз, когда мы куда-то идём?
— Только если ты не против.
— Не против, — сказала я и взяла его за руку.
Она была холодной. Но я начинала привыкать.
Часть вторая. Зелёное дело
В архиве было тихо. День, но в моём подвале — комнате номер семнадцать, «Канцелярской петле» — всегда казалось, что наступила полночь. Без окон, с одной дверью, обитой войлоком. Идеальное место для хранения чужих тайн.
Я зажгла чёрную лампу. Синий свет разлился по комнате, делая тени длинными и чёткими.
— Садись где хочешь, — сказала я Кассиану. — Табурет, стул, пол — выбирай.
Он выбрал табурет у стены. Сел, выпрямив спину. Слепой, а сидит как офицер на смотре.
— Дело на третьей полке, снизу, — сказал он. — Зелёный корешок. Ты его не трогала.
— Я трогаю всё, что лежит в этой комнате.
— Тогда поверь мне — ты его пропустила. Потому что он защищён.
— Защищён?
— Магически. Старая магия, не наша. Ты её не почувствуешь, пока не возьмёшь папку в руки.
Я подошла к стеллажу. Третья полка, снизу. Зелёный корешок. Папка выглядела старой — кожа потрескалась, уголки облупились. Пыли — не больше, чем на соседних.
Я протянула руку.
И внутри меня будто что-то щёлкнуло.
Не больно. Сильно. Как будто замок, который долго был закрыт, вдруг открылся. Запах лаванды ударил в нос — густой, почти осязаемый.
— Ты чувствуешь? — спросил Кассиан.
— Лаванда, — выдохнула я. — Откуда здесь лаванда?
— Твоя мать любила этот запах. Она обработала папку составом, чтобы никто, кроме тебя, не мог её открыть.
— Кроме меня?
— Ты — её дочь. Твой дар — её дар. Такая магия не подделывается. — Он помолчал. — Открой.
Я вытащила папку. Лёгкая, почти пустая. Села на пол, положила на колени. Кассиан опустился рядом — я слышала шорох его плаща и скрип половиц.
— Читай вслух, — сказал он.
Я сломала сургуч. Открыла.
Внутри — один лист. Тонкий, почти прозрачный пергамент. И на нём — почерк, который я узнала бы из тысячи. Он снился мне каждую ночь в приюте.
«Мирабель, доченька.
Если ты это читаешь — значит, меня нет. Или я не я. Неважно.
Важно другое. Кобяков не человек. Он — бумажный дух. Он вселился в тело статского советника много лет назад. Он не умирал. Он не может умереть. Но его можно уничтожить.
Для этого нужно его настоящее имя.
То, которое было у него до того, как он стал Кобяковым.
Оно записано в книге рождений Старого города. Страница 313, строка 17.
Найди его. Произнеси вслух. И он рассыплется в прах.
Я люблю тебя. Я всегда была с тобой. Даже когда ты меня ненавидела.
P.S. Слепому не верь до конца. У него тоже есть тайна. И она страшнее, чем ты думаешь.»
Голос дрогнул на последней фразе. Я дочитала, положила лист на колени и подняла глаза на Кассиана.
Он сидел неподвижно. Даже не дышал, кажется.
— Ты знал, что здесь это написано?
— Знал, — ответил он. — Я не могу читать, но я могу слушать. Твой предшественник, старый архивариус, зачитал мне это письмо перед смертью.
— И ты не сказал мне сразу?
— Я не знал, смогу ли тебе доверять. — Он склонил голову к плечу. — А теперь знаю.
— С чего такая перемена?
— С того, что ты не сбежала, пока я рассказывал тебе про Кобякова. С того, что ты пришла на встречу. С того, что ты сидишь на полу в подвале и читаешь мне письмо от своей мёртвой матери. — Он чуть улыбнулся. — Это кое-что значит, Мирабель.
— И что теперь?
— Теперь мы идём в Старый город. В книгу рождений. На страницу 313, строку 17.
— А если там ничего нет?
— Тогда придумаем что-нибудь другое.
— А если есть?
— Тогда произнесём имя. И посмотрим, что случится. — Он встал, отряхнул плащ и протянул мне руку. Снова. — Идём?
Я посмотрела на его ладонь. Холодную. С мозолями от пера. С чернильными пятнами.
— Ты всегда такой уверенный?
— Нет. — Он усмехнулся. — Но если я покажу неуверенность, ты испугаешься. А я хочу, чтобы сегодня ты не боялась.
— Почему именно сегодня?
— Потому что завтра мы можем не успеть.
Я взяла его за руку и поднялась. Папку с зелёным корешком я спрятала в ящик стола — туда же, где лежало вишнёвое дело. Ключ от ящика положила в карман.
— Идём, — сказала я. — Но если в Старом городе нас убьют, я буду жаловаться твоему начальству.
— Моё начальство — король. Он не принимает жалобы от ведьм.
— Тогда я пожалуюсь твоей совести.
— У меня её нет. Побочный эффект слепоты.
Я фыркнула. Мы вышли из комнаты номер семнадцать, и я в который раз поймала себя на мысли, что его рука в моей — холодная, цепкая — не вызывает у меня желания отдёрнуть.
Это было опасно. Это было глупо. И мне это, кажется, нравилось.
Глава 3
Часть первая. Старый город
Старый город встретил нас запахом смерти.
Я не преувеличиваю. Я — либромант, я чувствую такие вещи. Сырая штукатурка, гнилые доски, мостовые, которые не видели ремонта со времён прошлого короля. И под всем этим — давняя, въевшаяся в камни тоска. Бумаги здешних домов помнили каждую смерть, каждое предательство, каждую слезу.
— Мерзкие запахи, не так ли? — спросил Кассиан, когда мы свернули на улицу Мёртвых Торговцев.
— Ты чувствуешь их?
— Слепота не забивает ноздри. А смерть идет в комплекте к таким местам.
— Тогда всё сходится. Для меня они всегда пахли именно так. — Я покосилась на него. Чёрная повязка на глазах, плащ накинут на плечи. Выглядит как местный — если не присматриваться. — Ты уверен, что нас не убьют прямо на входе?
— Абсолютно не уверен. — Он шёл рядом, чуть позади, и я слышала, как он считает шаги. Сто два, сто три... — Но это единственное место, где хранится книга рождений. Королевский архив сжёг свои копии три года назад.
— Удобно.
— Для Кобякова — да.
Мы остановились перед высоким зданием из тёмного кирпича. Когда-то здесь была приходская школа. Теперь — муниципальная контора по учёту рождений и смертей. День наполняет это место случайными прохожими. Ночь оставляет его тем, чьи лица не должны быть узнаны.
— Вежливость прежде всего? Мне постучать? — спросил Кассиан.
— Не заставляй меня напоминать о твоих обещаниях.
Он постучал. Три раза. Коротко, уверенно.
Дверь открыл старик. Низенький, лысый, в очках с треснувшей линзой. Посмотрел на Кассиана, потом на меня. Ничему не удивился.
— Вейн, — сказал старик. — Опять?
— Опять, Маркус. — Кассиан достал из кармана серебряную монету и положил на ладонь старика. — И свидетеля не видели.
— Какого свидетеля? — Маркус спрятал монету и отошёл от двери. — Заходите. Только быстро. У меня сегодня ревизия.
