Тав улыбнулась такой неожиданной, но очень тёплой картине, мысленно отмечая особенности спутницы с мрачным взглядом: «Надо же, волков боится, а к псу привязалась». Серебряные глаза вернулись к поиску, и она остановилась у глухой стены, там, откуда был виден не только выход, но и несколько миконидов, что покачивались в медленном ритме недалеко от их закутка. Рядом сидя дремала Карлах, оперившись на невысокий каменный выступ спиной, оставив большой топор поблизости. А с другой стороны, с прежним скучающим лицом, читал белокурый эльф.
Выдохнув, Тав молча расправила спальник и, скинув ботинки, почти упала на него. Как только её голова коснулась небольшого уплотнения меха в изголовье, она ощутила сильную усталость. Мышцы ныли, стопы пульсировали в такт вискам, и казалось, что сил подняться снова, даже в случае опасности, у неё уже не осталось. Дроу зажмурилась и натянула спальник, полностью закрывая себя от мира в мягкой перине за грубой тканью. С трудом отгоняя мысли о завтрашнем дне, о дроу в глубине храма, о дуэргарах на берегу, о темноте, поглотившей Эбенозеро, она погружалась в поверхностный транс.
Отдалённый храп волшебника, чьё-то сопение и сонное поскуливание пса, помогали успокаивать тревожный разум, напоминая, что вокруг спокойно и безопасно. Сознание дроу плыло по воспоминаниям городских улиц, мимо узких переулков между домами, вдоль линии высоких фонарей, по вымощенной дороге, прямо к таверне «Золотое Яблоко», на маленьком чердаке которой, Тав прожила не меньше десятка лет.
Рука дроу привычно толкнула деревянную дверь, проскользнула мимо размытых силуэтов поваров, выше по лестнице, подальше от просторной кухни, где всегда пахло рыбными потрохами. И вот она снова на чердаке в окружении немногочисленных личных вещей и пыли. Тав, как и когда-то давно, устало сбросила сумку и присела рядом с кроватью, распутывая косу и разминая кожу головы. Воспоминания изменились. Холодный свет фонарей из окна чердака сменился танцующими свечами. Ощущения тоже изменились. Тело будто стало меньше и более бодрым, а руки обнимали маленькие коленки в потёртых штанах. Тав чувствовала нежные прикосновения матери, которая аккуратно заплетала серебряные локоны маленькой дроу и с притворной строгостью ругала любопытную дочь.
— Если бы Сильвариан увидел это, ты бы не отделалась только моими нравоучениями.
Хотя голос казался строгим, но она с ранних лет научилась улавливать оттенки, которых никто не замечал. И сейчас мать была скорее напугана, чем сердита.
— Прости, мам, — тихо отозвалась маленькая дроу, отлично зная, что ей нельзя показываться на глаза гостям.
— Мало того, что тебя могли заметить и устроить скандал, нас бы Талисэ выгнала, — продолжала дроу, переходя закреплению кос на маленькой макушке. — Так и ещё и для чего? Стыдно должно быть, Луа. Нельзя подглядывать, тем более в этом проклятом месте.
— Я больше не буду…
Покраснев, маленькая дроу прижала коленки сильнее, понимая, что ей повезло в этот раз. Она успела лишь увидеть, как парочка дроу явно чем-то одурманенные, валялись на полу, громко смеясь. Но если бы мать заметила её в другой раз, она бы не отделалась тихим выговором.
— Мам, расскажи ещё раз про ту птицу. Я хочу послушать сказку, — маленькая дроу попыталась сменить тему разговору, стараясь отвлечь историей, которая всегда вызывала улыбку матери.
Это сработало и, закончив с причёской дочери, дроу погладила огрубевшими пальцами маленький лоб, а её голос заметно потеплел. Мать любила рассказывать про птицу Галу, склонившись и обнимая дочь, прислонившись щекой к её виску. Тав привычно закрыла глаза, представляя яркие образы птиц света, песню Галы, тьму в которой туманностями разлетались блестящие перья. Но ближе к концу истории, она почувствовала, как ласковые руки сжимают её всё крепче, превращаясь из заботливых объятий в стальную хватку. Распахнув глаза, она начала просить отпустить, но становилось только больнее от попыток вырваться.
— Последняя песнь. Последняя песнь. Последняя песнь, — ласковый голос матери словно зациклился и повторял одну и ту же строчку, постепенно переходя в шипение, а по старым половицам, как волна, ползли тысячи чёрных пауков. — Последняя песнь. Последняя песнь.
— Мама, пожалуйста! — Тав выдавила из себя крик, опустошая лёгкие, дёргая ногами и царапая кожу на руках, что теряли материнское тепло, становясь длиннее.
Паника разгоняла пульс, пока маленькая дроу тщетно пыталась высвободиться от чужих страшных рук, которые медленно обрастали острыми шипами, разрывая тёмную кожу. Шипение становилось громче, и одна из серебряных кос теперь душила тонкую детскую шею словно удавка, а зрение ловило тень совсем рядом. Тав дёрнула головой и зажмурилась, щипала собственные ноги, пытаясь проснуться от кошмара. Но кошмар не исчезал, грозил раздавить грудную клетку, впиваясь шипами в кожу и раздирая ноги маленькой дроу тысячами укусов. Она пыталась сделать хотя бы вздох, но сжатое горло не позволило выдавить даже стон. Голову Тав с силой оттянули назад, заставляя открыть глаза и снова увидеть её. Белое женское лицо, раскроенное жвалами, с которых стекал яд под чарующими красными глазами.
— Ты непослушное отравленное дитя, — шипящий насмешливый тон, принадлежавший Ллос из прошлого кошмара, заполнял всё вокруг, погружая маленькую комнату в темноту.
Тав не могла дышать и чувствовала, как лёгкие горят, а собственные хрипы едва слышны. «Нет, нет, нет…» — даже мысли, казалось, утопали в алом свечении глаз Паучьей Королевы. Но жар в лёгких становился сильнее, словно настоящий огонь сжигал изнутри, медленно пробираясь к горлу. Тав начала терять сознание, пока наравне с шипением нарастал крик, полный боли и гнева. Она никогда не слышала его, но была уверена, кому он принадлежал. А затем тихие проклятья для Ллос и всего Мензоберранзана. Крик матери разжигал огонь всё сильнее, сжигая органы и освещая уродливое лицо над ней ярким белым светом. Тав будто становилась пламенем, испепеляя себя вместе с Паучьей Королевой и её пауками. Кислый смрад яда смешивался с гарью кожи и волос, Ллос шипела яростнее, отпуская маленькую дроу. Но теперь не отпускала Тав. Она впивалась ногтями в паучьи лапы, отталкивалась ногами от пола, стараясь подняться выше, пока крик становился громче.
Мгновения растягивались, образ женского лица со жвалами пылал языками белого пламени, а кожу Тав словно медленно сдирали с мышц. И когда она почти дотянулась до лица Ллос, оно начало меняться. Вместо красивого белого лица появилось её собственное в отражении ручья. Отражение, что опасно улыбалось и затягивало дроу в свои ледяные воды.
Ледяная вода сменилась жаром, а запах гари — влажностью пещер с ароматом бергамота, розмарина и бренди. Веки поднялись с трудом, грозя утянуть обратно в кошмар, но перед собой Тав увидела не белое лицо со жвалами или искажённое жуткой улыбкой отражение. Лишь испуганного белокурого эльфа под ней и собственную руку, что прижала к бледной шее далхар.
— Если ты хотела забраться на меня, могла бы просто попросить… — голос Астариона сладко шептал, но широко раскрытые алые глаза метались, а под ней тело застыло.
— Прости, я… — едва слышно прохрипела Тав, осторожно отводя дрожащую руку, стараясь не задеть кожу остриём кинжала.
Грудь сводило жаром и болью в такт ускоряющемуся сердцебиению, когда она попыталась глубоко вдохнуть. Сильная тошнота и головокружение отдавалась дрожью, словно она дёргается при каждом ударе сердца.
— Надеюсь, твои сны всё же не включают в себя кровавую вуаль на моих кудрях, — бархатно продолжал бледный эльф, приподнимаясь на локтях. — Я даже рад, что храп волшебника сегодня такой громкий и не позволил мне глубокого транса.
Медленно сползая с вампира, Тав оглядывалась по сторонам с надеждой, что никто не увидел бредовую попытку убийства. Спальники едва заметно двигались в размеренном дыхании, грибная стража покачивалась где-то у прохода в убежище под корнями, пока спокойный сон удерживал спутников от неожиданного открытия в своём лидере. Присев на грубую ткань с влажными пятнами, она вернула глаза к неудачно близко оказавшемуся спутнику.
— Я не хотела… — голос не поддавался, застревая в горле и звуча сиплым полустоном.
— Пожалуй, теперь мы квиты, — сухо хмыкнул Астарион, внимательно разглядывая дроу и осторожно забирая далхар ловкими пальцами.
Тав зажмурилась, старалась успокоить бешеный ритм сердца и стереть образ Ллос, что так жестоко ворвался в тёплые воспоминания о матери, заменяя тоску на ядовитый страх. Руки привычно легли на дрожащие плечи, сжимая и удерживая, пока серебряные глаза уткнулись в коленки, что теперь не были маленькими, как в кошмаре. «Дыши… просто дыши… — повторяла Тав, убеждая себя вернуться к реальности с группой заражённых в глубине колонии миконидов, — дыши. Дыши». Сердце не слушалось и стучало в висках, но ощущение тела возвращалось, пока к подбородку не прикоснулась прохлада. Астарион поднял лицо дроу, приблизившись и продолжая бархатным тоном.
— И я бы предпочёл быть единственной тёмной силой внутри тебя, если тебе не всё равно.
Первые секунды, Тав могла лишь молча смотреть в алые глаза. Сейчас они виделись другими, стали ярче и холоднее. На бледном лице вампира показались тонкие трещины от уголков рта до острых ушей, словно ещё мгновение и кожа разорвётся, чтобы явить жвалы. Алый взгляд сиял всё ярче, содрогая встревоженный разум наихудшими предположениями и жгучим ужасом. Мгновение, и острые клыки разорвут перепуганную дроу с наслаждением и восторженным шипением. Ещё мгновение, и Паучья Королева заберёт неугодное отродье.
Испуганное сознание закричало, заставляя мышцы двигаться и прокусить губу до крови, отталкивая отголоски кошмара. Прохладные пальцы потянули лицо ближе, и Тав дёрнулась, уронив тяжёлый топор Карлах на камни со звоном. Громкий звук разбудил группу и вырвал дроу из оцепенения. Сонные взгляды следили за Тав, что спешно поднялась, и бессвязно прохрипев извинения, выбежала из тесного убежища.
Ноги унесли её к ручью, прямо к ненавистному отражению в мерцающей воде. Закрыв глаза и заставляя себя прислушиваться к шуму водопада, Тав грубо тёрла лицо, будто холодная вода поможет смыть тень Ллос. «Какого чёрта… почему образ… меч? Нет, этого мало… — мысли плыли в вязком хаосе, пока пальцы немели от холода, а колени утопали в мокром песке, — зачем богине… слишком много внимания к беглянке. Это глупо… перестань… остановись». Заставив непослушные руки остаться под водой, дроу замерла, прислушиваясь. Тело замерзало под мокрой тканью, казалось, что её окатили из ведра, хотя внутри, прямо у сердца, всё ещё жгло. Подобно кислоте, что-то разъедало глубоко в груди, сбивая дыхание и вызывая тошноту. Стараясь дышать ровнее, Тав прижала холодные ладони к горячей груди, насильно успокаивая тревожные мысли. «Ллос плевать на тебя. Богам плевать на тебя. Это просто кошмар. Просто усталость, — с каждым убеждением, она делала глубокий вдох и отпускала дрожь. — Теперь выдохни. Надо извиниться. Надо объяснить. Всё будет в порядке».
Прошло не меньше десятка минут, пока сердцебиение успокоилось, и остался только холод и шум воды. Медленно открыв глаза и поднявшись с мокрого песка, Тав вернулась по тропе к подножью гигантского гриба. Микониды всё так же слонялись из одного края в другой, покачиваясь и распуская фиолетовые споры, а по краям, заражённые дуэргары стояли безразличными марионетками, неся свою бесконечную службу. Обняв плечи, дроу шатко поплелась к выходу из колонии, надеясь скрыться от пристального взгляда со всех сторон.
Стража расступилась, пропуская Тав к возрождающейся поляне тиммасков и пламя-грибов. Маленькие оранжевые шапки усеяли обожжённую землю, как причудливый слизкий ковёр, местами разбавляясь голубоватыми шишками молодого тиммаска. Осторожно пройдя по дорожке голой земли, она повернула в левую сторону, подальше от миконидов, что неторопливо уносили сгоревшие тела дуэргаров и своих сородичей. Тав остановилась, лишь когда скрылась за каменным утёсом в стороне забытого склада Зентарим. Монотонный гул пещер и недалёкий шорох грибной стражи помогали разуму затихнуть и подкрепляя обнадёживающие мысли. Мысли о разрубленной булетте и безопасной земле под ногами, мысли об охладевших телах минотавров, мысли о покрытых жёлтой плесенью дуэргаров. «Если уж микониды вышли из своего грота, значит, мы взаправду далеко… — цепляясь за тишину и тусклое мерцание кристаллов, Тав облокотилась к холодному камню, сбегая от размышлений о кошмаре, — лишь бы это могло продлиться чуть дольше».
Десяток минут в одинокой тишине замедляли дыхание, флюоресцентное свечение помогало серебряным глазам унять раздражение, сердцебиение почти сровнялось с монотонным звуком разбивающихся о камни капель. Выдохнув, Тав повернулась к пути обратно, мысленно перебирая объяснения для группы и извинения перед белокурым эльфом.
Сквозь капель и гул послышался близкий, совсем не подходящий тёмным глубинам, звук. Едва заметный шелест, как от птиц на кронах, и тихий скрежет, как от острых когтей по камню. Бесшумно ступая, прижавшись к мокрой скале, Тав нервно сдавливала пальцами пустые ножны у правого бедра. Верный клинок, что совсем недавно угрожал раскроить бледную шею, остался в глубине колонии. Беззвучно выругавшись, дроу обнажила левый кинжал, добела сжав рукоять. Звук становился всё ближе, а в тёмном уголке меж высоких скал, показалось движение.
Но за камнями скрывался не разведчик, и даже не очередное подземное чудовище. А большое пернатое создание с огромными испуганными глазами. Детёныш медведосыча, которого жестокими играми замучили гоблины, а после перепугали взрывы и резня, прижался к мокрой земле словно щенок. Тав медленно присела, пряча кинжал за спиной, не отрывая взгляда от неожиданного гостя в глубоких пещерах. Грозный зверь, способный разорвать немалую группу отлично подготовленных воинов, пока был слишком молод и дрожал, опасливо наблюдая за дроу.
— Эй, малыш, — хрипло прошептала Тав, присев перед ним в паре метров и осторожно протянув руку, — ты как здесь оказался?
Зверёныш тихо заурчал, одновременно напоминая большого кота и ночную сову с медвежьими лапами. Огромные медовые глаза не отрывались от дроу, даже не моргали, ловя каждое движение, пока он неуверенно подползал ближе.
— Я тебя не обижу, — продолжала шептать Тав, замерев с вытянутой рукой.
Ещё один маленький шаг из тёмной расщелины и такое же тихое урчание, прервались резким движением. Огромные глаза метнулись в сторону, и в следующее мгновение, зверёныш дёрнулся со звонким клёкотом. Неловким бегом, поскальзываясь и задевая камни пуховыми боками, маленький медведосыч скрылся в скалах, усеянных грибами. А за спиной дроу прозвучал разочарованный голос.
— Ну что же ты… спугнула такую прелестную закуску.
Тяжело выдохнув, Тав поднялась с колен и сразу ударила прохладную грудь ладонью, оттолкнув. Небольшая передышка и холодная вода уняли панику, но не стёрли образ сияющих красных глаз. Разум упрямо рисовал тень с раскроенным лицом со жвалами, вместо привычной ухмылки.
Выдохнув, Тав молча расправила спальник и, скинув ботинки, почти упала на него. Как только её голова коснулась небольшого уплотнения меха в изголовье, она ощутила сильную усталость. Мышцы ныли, стопы пульсировали в такт вискам, и казалось, что сил подняться снова, даже в случае опасности, у неё уже не осталось. Дроу зажмурилась и натянула спальник, полностью закрывая себя от мира в мягкой перине за грубой тканью. С трудом отгоняя мысли о завтрашнем дне, о дроу в глубине храма, о дуэргарах на берегу, о темноте, поглотившей Эбенозеро, она погружалась в поверхностный транс.
Отдалённый храп волшебника, чьё-то сопение и сонное поскуливание пса, помогали успокаивать тревожный разум, напоминая, что вокруг спокойно и безопасно. Сознание дроу плыло по воспоминаниям городских улиц, мимо узких переулков между домами, вдоль линии высоких фонарей, по вымощенной дороге, прямо к таверне «Золотое Яблоко», на маленьком чердаке которой, Тав прожила не меньше десятка лет.
Рука дроу привычно толкнула деревянную дверь, проскользнула мимо размытых силуэтов поваров, выше по лестнице, подальше от просторной кухни, где всегда пахло рыбными потрохами. И вот она снова на чердаке в окружении немногочисленных личных вещей и пыли. Тав, как и когда-то давно, устало сбросила сумку и присела рядом с кроватью, распутывая косу и разминая кожу головы. Воспоминания изменились. Холодный свет фонарей из окна чердака сменился танцующими свечами. Ощущения тоже изменились. Тело будто стало меньше и более бодрым, а руки обнимали маленькие коленки в потёртых штанах. Тав чувствовала нежные прикосновения матери, которая аккуратно заплетала серебряные локоны маленькой дроу и с притворной строгостью ругала любопытную дочь.
— Если бы Сильвариан увидел это, ты бы не отделалась только моими нравоучениями.
Хотя голос казался строгим, но она с ранних лет научилась улавливать оттенки, которых никто не замечал. И сейчас мать была скорее напугана, чем сердита.
— Прости, мам, — тихо отозвалась маленькая дроу, отлично зная, что ей нельзя показываться на глаза гостям.
— Мало того, что тебя могли заметить и устроить скандал, нас бы Талисэ выгнала, — продолжала дроу, переходя закреплению кос на маленькой макушке. — Так и ещё и для чего? Стыдно должно быть, Луа. Нельзя подглядывать, тем более в этом проклятом месте.
— Я больше не буду…
Покраснев, маленькая дроу прижала коленки сильнее, понимая, что ей повезло в этот раз. Она успела лишь увидеть, как парочка дроу явно чем-то одурманенные, валялись на полу, громко смеясь. Но если бы мать заметила её в другой раз, она бы не отделалась тихим выговором.
— Мам, расскажи ещё раз про ту птицу. Я хочу послушать сказку, — маленькая дроу попыталась сменить тему разговору, стараясь отвлечь историей, которая всегда вызывала улыбку матери.
Это сработало и, закончив с причёской дочери, дроу погладила огрубевшими пальцами маленький лоб, а её голос заметно потеплел. Мать любила рассказывать про птицу Галу, склонившись и обнимая дочь, прислонившись щекой к её виску. Тав привычно закрыла глаза, представляя яркие образы птиц света, песню Галы, тьму в которой туманностями разлетались блестящие перья. Но ближе к концу истории, она почувствовала, как ласковые руки сжимают её всё крепче, превращаясь из заботливых объятий в стальную хватку. Распахнув глаза, она начала просить отпустить, но становилось только больнее от попыток вырваться.
— Последняя песнь. Последняя песнь. Последняя песнь, — ласковый голос матери словно зациклился и повторял одну и ту же строчку, постепенно переходя в шипение, а по старым половицам, как волна, ползли тысячи чёрных пауков. — Последняя песнь. Последняя песнь.
— Мама, пожалуйста! — Тав выдавила из себя крик, опустошая лёгкие, дёргая ногами и царапая кожу на руках, что теряли материнское тепло, становясь длиннее.
Паника разгоняла пульс, пока маленькая дроу тщетно пыталась высвободиться от чужих страшных рук, которые медленно обрастали острыми шипами, разрывая тёмную кожу. Шипение становилось громче, и одна из серебряных кос теперь душила тонкую детскую шею словно удавка, а зрение ловило тень совсем рядом. Тав дёрнула головой и зажмурилась, щипала собственные ноги, пытаясь проснуться от кошмара. Но кошмар не исчезал, грозил раздавить грудную клетку, впиваясь шипами в кожу и раздирая ноги маленькой дроу тысячами укусов. Она пыталась сделать хотя бы вздох, но сжатое горло не позволило выдавить даже стон. Голову Тав с силой оттянули назад, заставляя открыть глаза и снова увидеть её. Белое женское лицо, раскроенное жвалами, с которых стекал яд под чарующими красными глазами.
— Ты непослушное отравленное дитя, — шипящий насмешливый тон, принадлежавший Ллос из прошлого кошмара, заполнял всё вокруг, погружая маленькую комнату в темноту.
Тав не могла дышать и чувствовала, как лёгкие горят, а собственные хрипы едва слышны. «Нет, нет, нет…» — даже мысли, казалось, утопали в алом свечении глаз Паучьей Королевы. Но жар в лёгких становился сильнее, словно настоящий огонь сжигал изнутри, медленно пробираясь к горлу. Тав начала терять сознание, пока наравне с шипением нарастал крик, полный боли и гнева. Она никогда не слышала его, но была уверена, кому он принадлежал. А затем тихие проклятья для Ллос и всего Мензоберранзана. Крик матери разжигал огонь всё сильнее, сжигая органы и освещая уродливое лицо над ней ярким белым светом. Тав будто становилась пламенем, испепеляя себя вместе с Паучьей Королевой и её пауками. Кислый смрад яда смешивался с гарью кожи и волос, Ллос шипела яростнее, отпуская маленькую дроу. Но теперь не отпускала Тав. Она впивалась ногтями в паучьи лапы, отталкивалась ногами от пола, стараясь подняться выше, пока крик становился громче.
Мгновения растягивались, образ женского лица со жвалами пылал языками белого пламени, а кожу Тав словно медленно сдирали с мышц. И когда она почти дотянулась до лица Ллос, оно начало меняться. Вместо красивого белого лица появилось её собственное в отражении ручья. Отражение, что опасно улыбалось и затягивало дроу в свои ледяные воды.
Глава 12 | Сети
Ледяная вода сменилась жаром, а запах гари — влажностью пещер с ароматом бергамота, розмарина и бренди. Веки поднялись с трудом, грозя утянуть обратно в кошмар, но перед собой Тав увидела не белое лицо со жвалами или искажённое жуткой улыбкой отражение. Лишь испуганного белокурого эльфа под ней и собственную руку, что прижала к бледной шее далхар.
— Если ты хотела забраться на меня, могла бы просто попросить… — голос Астариона сладко шептал, но широко раскрытые алые глаза метались, а под ней тело застыло.
— Прости, я… — едва слышно прохрипела Тав, осторожно отводя дрожащую руку, стараясь не задеть кожу остриём кинжала.
Грудь сводило жаром и болью в такт ускоряющемуся сердцебиению, когда она попыталась глубоко вдохнуть. Сильная тошнота и головокружение отдавалась дрожью, словно она дёргается при каждом ударе сердца.
— Надеюсь, твои сны всё же не включают в себя кровавую вуаль на моих кудрях, — бархатно продолжал бледный эльф, приподнимаясь на локтях. — Я даже рад, что храп волшебника сегодня такой громкий и не позволил мне глубокого транса.
Медленно сползая с вампира, Тав оглядывалась по сторонам с надеждой, что никто не увидел бредовую попытку убийства. Спальники едва заметно двигались в размеренном дыхании, грибная стража покачивалась где-то у прохода в убежище под корнями, пока спокойный сон удерживал спутников от неожиданного открытия в своём лидере. Присев на грубую ткань с влажными пятнами, она вернула глаза к неудачно близко оказавшемуся спутнику.
— Я не хотела… — голос не поддавался, застревая в горле и звуча сиплым полустоном.
— Пожалуй, теперь мы квиты, — сухо хмыкнул Астарион, внимательно разглядывая дроу и осторожно забирая далхар ловкими пальцами.
Тав зажмурилась, старалась успокоить бешеный ритм сердца и стереть образ Ллос, что так жестоко ворвался в тёплые воспоминания о матери, заменяя тоску на ядовитый страх. Руки привычно легли на дрожащие плечи, сжимая и удерживая, пока серебряные глаза уткнулись в коленки, что теперь не были маленькими, как в кошмаре. «Дыши… просто дыши… — повторяла Тав, убеждая себя вернуться к реальности с группой заражённых в глубине колонии миконидов, — дыши. Дыши». Сердце не слушалось и стучало в висках, но ощущение тела возвращалось, пока к подбородку не прикоснулась прохлада. Астарион поднял лицо дроу, приблизившись и продолжая бархатным тоном.
— И я бы предпочёл быть единственной тёмной силой внутри тебя, если тебе не всё равно.
Первые секунды, Тав могла лишь молча смотреть в алые глаза. Сейчас они виделись другими, стали ярче и холоднее. На бледном лице вампира показались тонкие трещины от уголков рта до острых ушей, словно ещё мгновение и кожа разорвётся, чтобы явить жвалы. Алый взгляд сиял всё ярче, содрогая встревоженный разум наихудшими предположениями и жгучим ужасом. Мгновение, и острые клыки разорвут перепуганную дроу с наслаждением и восторженным шипением. Ещё мгновение, и Паучья Королева заберёт неугодное отродье.
Испуганное сознание закричало, заставляя мышцы двигаться и прокусить губу до крови, отталкивая отголоски кошмара. Прохладные пальцы потянули лицо ближе, и Тав дёрнулась, уронив тяжёлый топор Карлах на камни со звоном. Громкий звук разбудил группу и вырвал дроу из оцепенения. Сонные взгляды следили за Тав, что спешно поднялась, и бессвязно прохрипев извинения, выбежала из тесного убежища.
Ноги унесли её к ручью, прямо к ненавистному отражению в мерцающей воде. Закрыв глаза и заставляя себя прислушиваться к шуму водопада, Тав грубо тёрла лицо, будто холодная вода поможет смыть тень Ллос. «Какого чёрта… почему образ… меч? Нет, этого мало… — мысли плыли в вязком хаосе, пока пальцы немели от холода, а колени утопали в мокром песке, — зачем богине… слишком много внимания к беглянке. Это глупо… перестань… остановись». Заставив непослушные руки остаться под водой, дроу замерла, прислушиваясь. Тело замерзало под мокрой тканью, казалось, что её окатили из ведра, хотя внутри, прямо у сердца, всё ещё жгло. Подобно кислоте, что-то разъедало глубоко в груди, сбивая дыхание и вызывая тошноту. Стараясь дышать ровнее, Тав прижала холодные ладони к горячей груди, насильно успокаивая тревожные мысли. «Ллос плевать на тебя. Богам плевать на тебя. Это просто кошмар. Просто усталость, — с каждым убеждением, она делала глубокий вдох и отпускала дрожь. — Теперь выдохни. Надо извиниться. Надо объяснить. Всё будет в порядке».
Прошло не меньше десятка минут, пока сердцебиение успокоилось, и остался только холод и шум воды. Медленно открыв глаза и поднявшись с мокрого песка, Тав вернулась по тропе к подножью гигантского гриба. Микониды всё так же слонялись из одного края в другой, покачиваясь и распуская фиолетовые споры, а по краям, заражённые дуэргары стояли безразличными марионетками, неся свою бесконечную службу. Обняв плечи, дроу шатко поплелась к выходу из колонии, надеясь скрыться от пристального взгляда со всех сторон.
Стража расступилась, пропуская Тав к возрождающейся поляне тиммасков и пламя-грибов. Маленькие оранжевые шапки усеяли обожжённую землю, как причудливый слизкий ковёр, местами разбавляясь голубоватыми шишками молодого тиммаска. Осторожно пройдя по дорожке голой земли, она повернула в левую сторону, подальше от миконидов, что неторопливо уносили сгоревшие тела дуэргаров и своих сородичей. Тав остановилась, лишь когда скрылась за каменным утёсом в стороне забытого склада Зентарим. Монотонный гул пещер и недалёкий шорох грибной стражи помогали разуму затихнуть и подкрепляя обнадёживающие мысли. Мысли о разрубленной булетте и безопасной земле под ногами, мысли об охладевших телах минотавров, мысли о покрытых жёлтой плесенью дуэргаров. «Если уж микониды вышли из своего грота, значит, мы взаправду далеко… — цепляясь за тишину и тусклое мерцание кристаллов, Тав облокотилась к холодному камню, сбегая от размышлений о кошмаре, — лишь бы это могло продлиться чуть дольше».
***
Десяток минут в одинокой тишине замедляли дыхание, флюоресцентное свечение помогало серебряным глазам унять раздражение, сердцебиение почти сровнялось с монотонным звуком разбивающихся о камни капель. Выдохнув, Тав повернулась к пути обратно, мысленно перебирая объяснения для группы и извинения перед белокурым эльфом.
Сквозь капель и гул послышался близкий, совсем не подходящий тёмным глубинам, звук. Едва заметный шелест, как от птиц на кронах, и тихий скрежет, как от острых когтей по камню. Бесшумно ступая, прижавшись к мокрой скале, Тав нервно сдавливала пальцами пустые ножны у правого бедра. Верный клинок, что совсем недавно угрожал раскроить бледную шею, остался в глубине колонии. Беззвучно выругавшись, дроу обнажила левый кинжал, добела сжав рукоять. Звук становился всё ближе, а в тёмном уголке меж высоких скал, показалось движение.
Но за камнями скрывался не разведчик, и даже не очередное подземное чудовище. А большое пернатое создание с огромными испуганными глазами. Детёныш медведосыча, которого жестокими играми замучили гоблины, а после перепугали взрывы и резня, прижался к мокрой земле словно щенок. Тав медленно присела, пряча кинжал за спиной, не отрывая взгляда от неожиданного гостя в глубоких пещерах. Грозный зверь, способный разорвать немалую группу отлично подготовленных воинов, пока был слишком молод и дрожал, опасливо наблюдая за дроу.
— Эй, малыш, — хрипло прошептала Тав, присев перед ним в паре метров и осторожно протянув руку, — ты как здесь оказался?
Зверёныш тихо заурчал, одновременно напоминая большого кота и ночную сову с медвежьими лапами. Огромные медовые глаза не отрывались от дроу, даже не моргали, ловя каждое движение, пока он неуверенно подползал ближе.
— Я тебя не обижу, — продолжала шептать Тав, замерев с вытянутой рукой.
Ещё один маленький шаг из тёмной расщелины и такое же тихое урчание, прервались резким движением. Огромные глаза метнулись в сторону, и в следующее мгновение, зверёныш дёрнулся со звонким клёкотом. Неловким бегом, поскальзываясь и задевая камни пуховыми боками, маленький медведосыч скрылся в скалах, усеянных грибами. А за спиной дроу прозвучал разочарованный голос.
— Ну что же ты… спугнула такую прелестную закуску.
Тяжело выдохнув, Тав поднялась с колен и сразу ударила прохладную грудь ладонью, оттолкнув. Небольшая передышка и холодная вода уняли панику, но не стёрли образ сияющих красных глаз. Разум упрямо рисовал тень с раскроенным лицом со жвалами, вместо привычной ухмылки.
