Тав улыбнулась такой неожиданной, но очень тёплой картине, мысленно отмечая особенности спутницы с мрачным взглядом: «Надо же, волков боится, а к псу привязалась». Серебряные глаза вернулись к поиску, и она остановилась у глухой стены, там, откуда был виден не только выход, но и несколько миконидов, что покачивались в медленном ритме недалеко от их закутка. Рядом сидя дремала Карлах, оперившись на невысокий каменный выступ спиной, оставив большой топор поблизости. А с другой стороны, с прежним скучающим лицом, читал белокурый эльф.
Выдохнув, Тав молча расправила спальник и, скинув ботинки, почти упала на него. Как только её голова коснулась небольшого уплотнения меха в изголовье, она ощутила сильную усталость. Мышцы ныли, стопы пульсировали в такт вискам, и казалось, что сил подняться снова, даже в случае опасности, у неё уже не осталось. Дроу зажмурилась и натянула спальник, полностью закрывая себя от мира в мягкой перине за грубой тканью. С трудом отгоняя мысли о завтрашнем дне, о дроу в глубине храма, о дуэргарах на берегу, о темноте, поглотившей Эбенозеро, она погружалась в поверхностный транс.
Отдалённый храп волшебника, чьё-то сопение и сонное поскуливание пса, помогали успокаивать тревожный разум, напоминая, что вокруг спокойно и безопасно. Сознание дроу плыло по воспоминаниям городских улиц, мимо узких переулков между домами, вдоль линии высоких фонарей, по вымощенной дороге, прямо к таверне «Золотое Яблоко», на маленьком чердаке которой, Тав прожила не меньше десятка лет.
Рука дроу привычно толкнула деревянную дверь, проскользнула мимо размытых силуэтов поваров, выше по лестнице, подальше от просторной кухни, где всегда пахло рыбными потрохами. И вот она снова на чердаке в окружении немногочисленных личных вещей и пыли. Тав, как и когда-то давно, устало сбросила сумку и присела рядом с кроватью, распутывая косу и разминая кожу головы. Воспоминания изменились. Холодный свет фонарей из окна чердака сменился танцующими свечами. Ощущения тоже изменились. Тело будто стало меньше и более бодрым, а руки обнимали маленькие коленки в потёртых штанах. Тав чувствовала нежные прикосновения матери, которая аккуратно заплетала серебряные локоны маленькой дроу и с притворной строгостью ругала любопытную дочь.
— Если бы Сильвариан увидел это, ты бы не отделалась только моими нравоучениями.
Хотя голос казался строгим, но она с ранних лет научилась улавливать оттенки, которых никто не замечал. И сейчас мать была скорее напугана, чем сердита.
— Прости, мам, — тихо отозвалась маленькая дроу, отлично зная, что ей нельзя показываться на глаза гостям.
— Мало того, что тебя могли заметить и устроить скандал, нас бы Талисэ выгнала, — продолжала дроу, переходя закреплению кос на маленькой макушке. — Так и ещё и для чего? Стыдно должно быть, Луа. Нельзя подглядывать, тем более в этом проклятом месте.
— Я больше не буду…
Покраснев, маленькая дроу прижала коленки сильнее, понимая, что ей повезло в этот раз. Она успела лишь увидеть, как парочка дроу явно чем-то одурманенные, валялись на полу, громко смеясь. Но если бы мать заметила её в другой раз, она бы не отделалась тихим выговором.
— Мам, расскажи ещё раз про ту птицу. Я хочу послушать сказку, — маленькая дроу попыталась сменить тему разговору, стараясь отвлечь историей, которая всегда вызывала улыбку матери.
Это сработало и, закончив с причёской дочери, дроу погладила огрубевшими пальцами маленький лоб, а её голос заметно потеплел. Мать любила рассказывать про птицу Галу, склонившись и обнимая дочь, прислонившись щекой к её виску. Тав привычно закрыла глаза, представляя яркие образы птиц света, песню Галы, тьму в которой туманностями разлетались блестящие перья. Но ближе к концу истории, она почувствовала, как ласковые руки сжимают её всё крепче, превращаясь из заботливых объятий в стальную хватку. Распахнув глаза, она начала просить отпустить, но становилось только больнее от попыток вырваться.
— Последняя песнь. Последняя песнь. Последняя песнь, — ласковый голос матери словно зациклился и повторял одну и ту же строчку, постепенно переходя в шипение, а по старым половицам, как волна, ползли тысячи чёрных пауков. — Последняя песнь. Последняя песнь.
— Мама, пожалуйста! — Тав выдавила из себя крик, опустошая лёгкие, дёргая ногами и царапая кожу на руках, что теряли материнское тепло, становясь длиннее.
Паника разгоняла пульс, пока маленькая дроу тщетно пыталась высвободиться от чужих страшных рук, которые медленно обрастали острыми шипами, разрывая тёмную кожу. Шипение становилось громче, и одна из серебряных кос теперь душила тонкую детскую шею словно удавка, а зрение ловило тень совсем рядом. Тав дёрнула головой и зажмурилась, щипала собственные ноги, пытаясь проснуться от кошмара. Но кошмар не исчезал, грозил раздавить грудную клетку, впиваясь шипами в кожу и раздирая ноги маленькой дроу тысячами укусов. Она пыталась сделать хотя бы вздох, но сжатое горло не позволило выдавить даже стон. Голову Тав с силой оттянули назад, заставляя открыть глаза и снова увидеть её. Белое женское лицо, раскроенное жвалами, с которых стекал яд под чарующими красными глазами.
— Ты непослушное отравленное дитя, — шипящий насмешливый тон, принадлежавший Ллос из прошлого кошмара, заполнял всё вокруг, погружая маленькую комнату в темноту.
Тав не могла дышать и чувствовала, как лёгкие горят, а собственные хрипы едва слышны. «Нет, нет, нет…» — даже мысли, казалось, утопали в алом свечении глаз Паучьей Королевы. Но жар в лёгких становился сильнее, словно настоящий огонь сжигал изнутри, медленно пробираясь к горлу. Тав начала терять сознание, пока наравне с шипением нарастал крик, полный боли и гнева. Она никогда не слышала его, но была уверена, кому он принадлежал. А затем тихие проклятья для Ллос и всего Мензоберранзана. Крик матери разжигал огонь всё сильнее, сжигая органы и освещая уродливое лицо над ней ярким белым светом. Тав будто становилась пламенем, испепеляя себя вместе с Паучьей Королевой и её пауками. Кислый смрад яда смешивался с гарью кожи и волос, Ллос шипела яростнее, отпуская маленькую дроу. Но теперь не отпускала Тав. Она впивалась ногтями в паучьи лапы, отталкивалась ногами от пола, стараясь подняться выше, пока крик становился громче.
Мгновения растягивались, образ женского лица со жвалами пылал языками белого пламени, а кожу Тав словно медленно сдирали с мышц. И когда она почти дотянулась до лица Ллос, оно начало меняться. Вместо красивого белого лица появилось её собственное в отражении ручья. Отражение, что опасно улыбалось и затягивало дроу в свои ледяные воды.
Выдохнув, Тав молча расправила спальник и, скинув ботинки, почти упала на него. Как только её голова коснулась небольшого уплотнения меха в изголовье, она ощутила сильную усталость. Мышцы ныли, стопы пульсировали в такт вискам, и казалось, что сил подняться снова, даже в случае опасности, у неё уже не осталось. Дроу зажмурилась и натянула спальник, полностью закрывая себя от мира в мягкой перине за грубой тканью. С трудом отгоняя мысли о завтрашнем дне, о дроу в глубине храма, о дуэргарах на берегу, о темноте, поглотившей Эбенозеро, она погружалась в поверхностный транс.
Отдалённый храп волшебника, чьё-то сопение и сонное поскуливание пса, помогали успокаивать тревожный разум, напоминая, что вокруг спокойно и безопасно. Сознание дроу плыло по воспоминаниям городских улиц, мимо узких переулков между домами, вдоль линии высоких фонарей, по вымощенной дороге, прямо к таверне «Золотое Яблоко», на маленьком чердаке которой, Тав прожила не меньше десятка лет.
Рука дроу привычно толкнула деревянную дверь, проскользнула мимо размытых силуэтов поваров, выше по лестнице, подальше от просторной кухни, где всегда пахло рыбными потрохами. И вот она снова на чердаке в окружении немногочисленных личных вещей и пыли. Тав, как и когда-то давно, устало сбросила сумку и присела рядом с кроватью, распутывая косу и разминая кожу головы. Воспоминания изменились. Холодный свет фонарей из окна чердака сменился танцующими свечами. Ощущения тоже изменились. Тело будто стало меньше и более бодрым, а руки обнимали маленькие коленки в потёртых штанах. Тав чувствовала нежные прикосновения матери, которая аккуратно заплетала серебряные локоны маленькой дроу и с притворной строгостью ругала любопытную дочь.
— Если бы Сильвариан увидел это, ты бы не отделалась только моими нравоучениями.
Хотя голос казался строгим, но она с ранних лет научилась улавливать оттенки, которых никто не замечал. И сейчас мать была скорее напугана, чем сердита.
— Прости, мам, — тихо отозвалась маленькая дроу, отлично зная, что ей нельзя показываться на глаза гостям.
— Мало того, что тебя могли заметить и устроить скандал, нас бы Талисэ выгнала, — продолжала дроу, переходя закреплению кос на маленькой макушке. — Так и ещё и для чего? Стыдно должно быть, Луа. Нельзя подглядывать, тем более в этом проклятом месте.
— Я больше не буду…
Покраснев, маленькая дроу прижала коленки сильнее, понимая, что ей повезло в этот раз. Она успела лишь увидеть, как парочка дроу явно чем-то одурманенные, валялись на полу, громко смеясь. Но если бы мать заметила её в другой раз, она бы не отделалась тихим выговором.
— Мам, расскажи ещё раз про ту птицу. Я хочу послушать сказку, — маленькая дроу попыталась сменить тему разговору, стараясь отвлечь историей, которая всегда вызывала улыбку матери.
Это сработало и, закончив с причёской дочери, дроу погладила огрубевшими пальцами маленький лоб, а её голос заметно потеплел. Мать любила рассказывать про птицу Галу, склонившись и обнимая дочь, прислонившись щекой к её виску. Тав привычно закрыла глаза, представляя яркие образы птиц света, песню Галы, тьму в которой туманностями разлетались блестящие перья. Но ближе к концу истории, она почувствовала, как ласковые руки сжимают её всё крепче, превращаясь из заботливых объятий в стальную хватку. Распахнув глаза, она начала просить отпустить, но становилось только больнее от попыток вырваться.
— Последняя песнь. Последняя песнь. Последняя песнь, — ласковый голос матери словно зациклился и повторял одну и ту же строчку, постепенно переходя в шипение, а по старым половицам, как волна, ползли тысячи чёрных пауков. — Последняя песнь. Последняя песнь.
— Мама, пожалуйста! — Тав выдавила из себя крик, опустошая лёгкие, дёргая ногами и царапая кожу на руках, что теряли материнское тепло, становясь длиннее.
Паника разгоняла пульс, пока маленькая дроу тщетно пыталась высвободиться от чужих страшных рук, которые медленно обрастали острыми шипами, разрывая тёмную кожу. Шипение становилось громче, и одна из серебряных кос теперь душила тонкую детскую шею словно удавка, а зрение ловило тень совсем рядом. Тав дёрнула головой и зажмурилась, щипала собственные ноги, пытаясь проснуться от кошмара. Но кошмар не исчезал, грозил раздавить грудную клетку, впиваясь шипами в кожу и раздирая ноги маленькой дроу тысячами укусов. Она пыталась сделать хотя бы вздох, но сжатое горло не позволило выдавить даже стон. Голову Тав с силой оттянули назад, заставляя открыть глаза и снова увидеть её. Белое женское лицо, раскроенное жвалами, с которых стекал яд под чарующими красными глазами.
— Ты непослушное отравленное дитя, — шипящий насмешливый тон, принадлежавший Ллос из прошлого кошмара, заполнял всё вокруг, погружая маленькую комнату в темноту.
Тав не могла дышать и чувствовала, как лёгкие горят, а собственные хрипы едва слышны. «Нет, нет, нет…» — даже мысли, казалось, утопали в алом свечении глаз Паучьей Королевы. Но жар в лёгких становился сильнее, словно настоящий огонь сжигал изнутри, медленно пробираясь к горлу. Тав начала терять сознание, пока наравне с шипением нарастал крик, полный боли и гнева. Она никогда не слышала его, но была уверена, кому он принадлежал. А затем тихие проклятья для Ллос и всего Мензоберранзана. Крик матери разжигал огонь всё сильнее, сжигая органы и освещая уродливое лицо над ней ярким белым светом. Тав будто становилась пламенем, испепеляя себя вместе с Паучьей Королевой и её пауками. Кислый смрад яда смешивался с гарью кожи и волос, Ллос шипела яростнее, отпуская маленькую дроу. Но теперь не отпускала Тав. Она впивалась ногтями в паучьи лапы, отталкивалась ногами от пола, стараясь подняться выше, пока крик становился громче.
Мгновения растягивались, образ женского лица со жвалами пылал языками белого пламени, а кожу Тав словно медленно сдирали с мышц. И когда она почти дотянулась до лица Ллос, оно начало меняться. Вместо красивого белого лица появилось её собственное в отражении ручья. Отражение, что опасно улыбалось и затягивало дроу в свои ледяные воды.
