Пряха кошмаров
Тишина в палате была самой громкой вещью, которую я слышал. Она висела плотным тяжелым пологом, давя на барабанные перепонки. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как по моей коже ползают мурашки — не от страха, а от чего-то иного. От ожидания. От того самого мальчишки, что теперь копошился в моих мыслях, чужими воспоминаниями отравляя мои. Он был тихим, но навязчивым, как зубная боль.
В углу, где сходились тени, что-то шевельнулось. Тень вытянулась, стала длиннее и тоньше. Я не видел лица, но знал: она смотрит на меня. А еще я слышал едва уловимый, на грани слуха, звук — ровное монотонное жужжание. Звук прялки.
Я резко сел на койке, сердце заколотилось в груди. «Галлюцинация. Просто галлюцинация», — пытался я убедить себя, впиваясь ногтями в ладони. Боль была реальной, острой и знакомой. Это помогало. Ненадолго.
Жужжание стихло. Тень в углу растворилась, став просто тенью. Но ощущение пристального взгляда не исчезло.
Дверь в палату скрипнула. На пороге стояла медсестра Татьяна, та самая, что с утра приносила таблетки. Но сейчас ее обычно добродушное лицо было безжизненной маской. Она не сказала ни слова, просто вошла и поставила на тумбочку стакан воды и маленький бумажный стаканчик с таблетками.
— Пора, Петя, — ее голос прозвучал плоско, без интонаций.
Я молча взял стаканчик. Две белые таблетки, одна сиреневая. Обычный набор.
— Доктор велел передать, что твое состояние стабилизируется, — продолжила она, глядя куда-то сквозь меня. — Скоро домой поедешь. Родители скучают.
Она повернулась и вышла, ее шаги отдавались в тишине коридора слишком громко. Я сжал стаканчик в руке. Что-то было не так. Ее глаза… они были пустыми, как у куклы.
Я сунул таблетки под язык, сделал глоток воды и, как только дверь закрылась, выплюнул их в ладонь. Белые я спустил в унитаз. Сиреневую, новую, которую начали давать на прошлой неделе, завернул в обрывок газеты и засунул под матрас. После этих таблеток жужжание в углу становилось громче, а тени — живее.
С того дня в лесу я не доверял никому. Особенно тем, кто пытался «помочь».
Утром за мной пришли на беседу. Кабинет доктора показался мне холоднее обычного. Сам он сидел за столом, улыбаясь своей профессиональной, подчеркнуто спокойной улыбкой. Но его пальцы нервно постукивали по папке с моим делом.
— Петр, я вижу положительную динамику, — начал он, избегая моего взгляда. — Приступов стало меньше. Ночью не кричишь. Это хорошо.
— Я не кричу, потому что не сплю, доктор, — хрипло ответил я. — Боюсь, что приснится.
Он поморщился, словно укусил лимон.
— Эти сны… Эти видения… Они лишь защитная реакция психики. Мозг пытается обработать травму. Новые таблетки должны сделать их менее яркими.
— Они становятся только четче, — прошептал я, глядя на него. — И не только во сне.
Доктор замер на секунду, его улыбка сползла с лица, как маска.
— Это временный эффект. Надо потерпеть.
Его взгляд скользнул по мне и уставился в угол кабинета — тот самый, где сходились тени. На его лбу выступили капельки пота.
— Вы что-то видите, доктор? — спросил я тихо.
Он вздрогнул и резко встал.
— Сеанс окончен. Продолжим завтра. И, Петр… — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Не выкидывай таблетки. Они… важны для твоего выздоровления.
Меня отвели в палату. Весь день я чувствовал себя лабораторной крысой. Каждый взгляд санитара, каждый шаг за дверью казались частью какого-то спектакля, разыгрываемого специально для меня. А ночью кошмар вернулся.
Я не спал, борясь с тяжелыми веками, когда жужжание снова поползло из угла. На этот раз громче. Тень зашевелилась, и из нее выплыла длинная, бледная, почти прозрачная рука с тонкими веретенообразными пальцами. Она провела по стене, и на штукатурке остался серебристый мерцающий след, похожий на нить.
Я вжался в подушку, сдерживая крик. Это не было галлюцинацией. Я это чувствовал кожей, каждым нервом. Это было реально.
Через несколько дней меня, к моему же ужасу, выписали. Доктор вручил мне пачку тех самых сиреневых таблеток на дорожку.
— Просто для стабилизации, — сказал он, слишком быстро отпуская мою руку. Его ладонь была ледяной и влажной. — Дом — лучший лекарь.
Мама встретила меня у ворот больницы. Она улыбалась, обняла так крепко, что кости затрещали. Слишком крепко. Слишком широко улыбалась.
— Сынок, как я по тебе скучала! — ее голос звучал как треснутый колокольчик.
По дороге домой она без умолку болтала о соседях, о работе, о том, как все рады моему возвращению. Но ее глаза, как и у медсестры, были пусты. В них не было того затаенного страха, той усталой грусти, что должны были быть у матери, чей сын пережил кошмар.
Дом встретил меня стерильной чистотой и гробовой тишиной. Все было на своих местах, слишком идеально, как на картинке из журнала.
— Папа на вахте, — щебетала мама, расставляя мои вещи в комнате. — Скоро вернется. Очень хотел тебя увидеть.
Я кивнул, глотая ком в горле. Отец уезжал в командировки, но никогда не пропустил бы такое. Никогда.
Первый вечер дома стал новым витком ада. Я сидел за ужином, пытаясь есть безвкусную, словно вату, еду, которую приготовила мама. Она все улыбалась, спрашивала о больнице, о лечении. Ее вопросы были правильными, заученными.
А потом я увидел это. За ее спиной, в дверном проеме в гостиную, на мгновение возникла высокая тонкая тень. И снова послышалось то самое жужжание. Мама ничего не заметила. Она просто продолжала улыбаться.
Я извинился и побежал в свою комнату, запер дверь на ключ. Сердце бешено колотилось. Я стоял прислонившись к двери и слушал. Сначала тишину. Потом — тихие, мерные шаги матери по коридору. Они остановились у моей двери. Постояли с минуту. И медленно отошли.
Но жужжание не прекратилось. Оно доносилось теперь из-за окна. Я подошел и отдернул занавеску.
Во дворе, под старым дубом, стояла Она. Безликая вытянутая фигура Ткачихи. Ее невидимая прялка жужжала, вплетая кошмар в саму ткань моего мира. Она была здесь. Она пришла за мной.
И я понял, что больница была не тюрьмой. Она была убежищем. А этот дом, эта улыбающаяся мать, эти стерильные стены — настоящая ловушка. И я только что добровольно в нее вошел.
Кошмар не закончился. Он только начинался. И на этот раз бежать было некуда.
Жужжание за окном не стихало всю ночь. Оно впивалось в сознание, как сверло, не давая сомкнуть глаз. Я сидел, зарывшись в подушку, и пытался заглушить его музыкой в наушниках, но низкое вибрирующее гудение просачивалось сквозь любые преграды, будто источник его был не снаружи, а внутри моей черепной коробки. Под утро оно наконец отступило, оставив после себя звенящую пустоту и щемящее чувство, будто за мной всю ночь пристально наблюдали.
Следующие дни слились в одно сплошное тревожное полотно. Мама продолжала играть роль идеальной заботливой матери. Слишком идеальной. Ее улыбка никогда не достигала глаз, движения были плавными, отрепетированными, будто она боялась сделать лишний жест, сорваться с роли. Однажды я проснулся от звука на кухне и застал ее стоящей у раковины. Она не мыла посуду, не готовила. Она просто стояла, уставившись в стену, а ее пальцы медленно, с нечеловеческой точностью перебирали воображаемые нити в воздухе. Увидев меня, она мгновенно «включилась», снова заулыбалась и засуетилась. Я не подал вида, но леденящий холодок пробежал по спине. Это была не моя мама. Это была ее оболочка, кукла на невидимых нитях.
Я должен был понять, что происходит. Больница, доктор, мама, эта… Ткачиха. Все было связано. И единственным местом, где я мог искать ответы, была городская библиотека — старинное мрачное здание из темного кирпича, пахнущее пылью и временем.
Старый библиограф, мистер Леонид, проводил меня в читальный зал, посвященный краеведению. Его взгляд, умный и пронзительный, задержался на мне чуть дольше необходимого.
— Ищешь что-то конкретное, сынок? Или просто историей нашего города интересуешься? — спросил он, поправляя очки.
— Легенды, — выпалил я. — Старые поверья. Про наш лес, например.
Он медленно кивнул, ничего не спрашивая, и принес несколько потрепанных папок и книг с пожелтевшими страницами. «Здесь кое-что может быть. Но будь осторожен… Старые истории иногда бывают заразными».
Я погрузился в чтение. Большинство записей были бесполезным набором слов: отчеты о заготовке древесины, описание флоры и фауны. Ничего о пропавших детях, ни слова о странных сущностях. Отчаяние начало подступать комом к горлу. Я был уверен, что докопался бы до чего-то в больничных архивах, но здесь, в этом храме знаний, была пустота.
И вот, когда я уже готов был сдаться, мои пальцы наткнулись на крошечную, вклеенную от руки вырезку из газеты в самой старой книге, датированной началом века. Она была без даты, пожелтевшая и хрупкая. Текст был написан старомодным слогом.
«…и вновь слух проходит по уезду о Безликой Пряхе, что в чащобах у Слезного озера обретается. Старожилы глаголют, что является она к тем, коей род пресекся на деянии черном, либо кои сами несут в душе семя предательства. Прядением своим опутывает она волю человечью, а нитями своими — саму душу, покуда не станет живой мертвец, в паутине иллюзий бредущий. И нет от нее спасения, окромя как пройти сквозь ее стан да обрести начало нити в месте, где завяз узел греха…»
Я перечитал текст раз, другой, третий. Сердце заколотилось в груди. «Безликая Пряха». Это было Она. Это было имя моего кошмара. Но что означали эти слова? «Пройти сквозь ее стан»? «Обрести начало нити в месте, где завяз узел греха»?
И тут меня осенило с леденящей душу ясностью. «Узел греха». История, которую рассказывал Васька. Мальчик. Предательство. Взрыв мины. Лес. Всё вело туда. Место, где всё началось для того призрака, а может, и для самой Пряхи.
Мне нужно было вернуться в тот лес.
Мысль была настолько чудовищной, что я едва не засмеялся от ужаса. Добровольно? Один? Но другого выхода не было. Это был единственный клочок карты в абсолютно слепом пятне.
На следующее утро, солгав матери, что иду к старому другу, я вышел из дома. Город казался чужим и безразличным. Каждый прохожий бросал на меня пустой, стеклянный взгляд, и мне повсюду чудилось то самое мерзкое жужжание.
Лес встретил меня гробовой тишиной. Та самая тропинка, что когда-то казалась загадочной, теперь зияла, как вход в пасть чудовища. Воздух был неподвижен и тяжел. Я сделал шаг под сень деревьев, и звуки города мгновенно отрезало, словно захлопнулась дверь. Я был один. Совершенно один.
Я шел, ориентируясь по смутным воспоминаниям, пытаясь найти ту самую поляну, где мы разбили лагерь. Каждый шорох, каждый хруст ветки под ногой заставлял меня вздрагивать. Я ждал, что из-за деревьев выглянут те самые дети-марионетки или появится полуразложившаяся тварь.
Внезапно позади меня хрустнула ветка. Я резко обернулся, сердце ушло в пятки.
Из-за ствола старой сосны вышел он. Генрих. Бородач выглядел еще более изможденным и грязным, чем в нашу первую встречу. Его глаза, умные и усталые, горели гневом.
— Ты совсем рехнулся, пацан? — его голос прозвучал тихо, но в нем была сталь. — Один? Сюда? Тебе жить надоело?
— Я… мне нужно было… — я запнулся, не зная, что сказать.
— Тебе нужно было сидеть дома и радоваться, что ты живой! — Он подошел ближе, и от него пахло дымом, потом и чем-то горьким, травяным. — Ты что, думаешь, оно всё закончилось? Что она тебя просто так отпустила?
— Кто «она»? — спросил я, цепляясь за эту соломинку. — Я нашел кое-что. Безликая Пряха. Ты знаешь, что это?
Лицо Генриха исказилось гримасой, в которой было и знание, и страх, и бессильная ярость.
— Забудь эти глупости. Названия не имеют значения. Имеет значение только то, что она хочет. А хочет она тебя. И ты, идиот, сам приполз к ней на блюдечке.
— Но я должен понять! — в голосе моем послышались нотки истерики. — Моя мама… она не моя мама! Доктор… Они все куклы!
Генрих сжал моё плечо так сильно, что я вскрикнул.
— И ты думаешь, что, покопавшись в старых книжках, ты всё поймешь? — Он язвительно фыркнул. — Здесь всё не так, малец. Здесь тени глубже, а правда спрятана так, что не найдешь. Убирайся отсюда. Пока не поздно.
— А что такое «Слезное озеро»? — выпалил я, вспомнив старую статью.
Генрих замер. Его глаза сузились. В них мелькнуло что-то неуловимое — не удивление, а скорее… уважение? Или опасение?
— Откуда ты про него знаешь?
— Я нашел…
— Мало найти, — резко оборвал он меня. — Нужно быть готовым увидеть то, что откроется. А ты не готов.
Он отпустил моё плечо и отступил на шаг назад, в тень деревьев.
— Уходи, Петр. И не возвращайся. Следующий раз я тебе не помогу. И она… она уже не будет просто смотреть.
Он развернулся и растворился в чаще так же бесшумно, как и появился. Я остался стоять один, с дрожью в коленях и с одним-единственным, но страшным пониманием. Генрих знал. Он знал всё. Но он не говорил. И это было хуже любой разгадки. Потому что это означало, что правда была настолько ужасна, что ее боялся даже он.
А жужжание в глубине леса, едва уловимое, снова дало о себе знать. Она знала, что я здесь. И теперь игра начиналась по-настоящему.
Лежа в своей комнате, я впивался взглядом в трещину на потолке, пытаясь ухватиться за что-то реальное. Жужжание отступило, оставив после себя звенящую тишину, которая была почти так же невыносима. Слова Генриха эхом отдавались в черепе: «Она уже не будет просто смотреть». Но что она сделает? И почему до сих пор ничего не сделала?
Это ожидание было хуже любой конкретной угрозы. Оно разъедало изнутри, превращая каждый день в пытку. Мама, как заведенная кукла, продолжала свой спектакль. Сегодня на завтрак были идеально круглые, поджаренные до одинакового коричневого оттенка блинчики. Слишком идеальные. Я видел, как ее пальцы, двигаясь с механической точностью, перекладывали их на тарелку.
— Кушай, сыночек, тебе нужны силы, — ее голос был сладким сиропом. Она поставила передо мной стакан воды и очередную сиреневую таблетку. — Доктор сказал, нельзя пропускать.
Я сделал вид, что проглотил ее, зажав в кулаке. После этих таблеток граница между сном и явью истончалась до предела. Вчера я «проснулся» от того, что по моей ноге ползли серебристые пауки, сплетая из моей кожи кокон. Я орал, пока не сорвал голос, а потом обнаружил себя стоящим посреди комнаты в холодном поту, с исцарапанными в кровь ногами. Было ли это сном? Или это Пряха уже начала «вплетать» меня в свое полотно?
Мысль о лесе не отпускала. Старая газетная вырезка говорила о «месте, где завяз узел греха». Это должно было быть там. Я был в этом уверен. И я чувствовал, что должен вернуться. Несмотря на предупреждение Генриха. Несмотря на животный страх.
На этот раз я пошел другой дорогой, той, что вела вглубь, к старой, заброшенной лесной сторожке, о которой я когда-то слышал от старожилов. Может, именно там и было то самое «Слезное озеро»? Лес встретил меня неестественной притаившейся тишиной. Даже птицы молчали. Я шел, и мне постоянно казалось, что между деревьями мелькает высокая худая тень. Я слышал шуршание — то слева, то справа, то сзади. Оборачивался — никого. Один раз я увидел ее — Безликую Пряху. Она стояла в полутьме чащобы, неподвижная, как мертвое дерево. Ее безликая маска была повернута в мою сторону.
