Глава 1. Бриллиантовое дыхание Байкала
Снег под колёсами внедорожника перестал хрустеть и начал… петь. Длинный, высокий, чистый звук, будто кто-то провёл смычком по краю хрустального бокала. София прижалась лбом к ледяному стеклу микроавтобуса и замерла от восторга.
— Слышишь? Это он, — прошептала она Анне, сидевшей рядом.
— Лёд? — Аня, обычно скептик, наклонилась, прислушиваясь. — Да это же физика! Трение, напряжение в толще…
— Это музыка, — не отрываясь от окна, возразила София. — Он нас встречает.
За окном разворачивалась картина, от которой перехватывало дыхание даже у её вечно занятых, смотрящих в телефоны родителей. Они выехали на лёд.
Байкал.
Не озеро, а бесконечная, сияющая вселенная. Солнце, низкое январское, висело над цепью заснеженных гор Приморского хребта, отливая розовым золотом. Его лучи падали на лёд, и он вспыхивал. Не просто сверкал, а горел внутренним огнём. Казалось, под ногами не вода, а гигантская отполированная пластина из аквамарина, сапфира и горного хрусталя, брошенная меж неба и земли.
— Смотрите, пузыри! — воскликнула мама Софии, и её голос, обычно такой деловой, звучал по-детски восхищённо.
Автобус замедлил ход. Прямо под тончайшим, прозрачным, как стекло, верхним слоем льда застыли целые галактики. Сотни, тысячи идеальных серебристых сфер, выстроившихся в цепочки, гроздья, спирали. Они были похожи на застывшие во времени слова неведомого языка или на жемчужины, которые Байкал носил на своей груди.
— Это метан, — тут же нашла объяснение Аня, но и её взгляд был прикован к этой неземной красоте. — Органика на дне разлагается, газ поднимается и замерзает. Но такие формы… это же почти искусство.
А потом появились торосы. Не просто нагромождения льдин, а фантастические ледяные скульптуры, созданные ветром и течением. Гротескные замки с остроконечными шпилями, застывшие волны высотой в два человеческих роста, арки и тоннели, переливающиеся всеми оттенками голубого — от нежно-молочного до пугающей, бездонной синевы. Автобус объезжал их, как чудеса света, а девочки молчали, подавленные масштабом и величием.
Их временное жильё оказалось не просто гостиницей, а крошечным поселком из бревенчатых домиков на самом берегу, в бухте, укрытой от ветра скалой. Домик, в котором поселились девочки с родителями Софии, пах смолой, тёплым деревом и печным дымком. Из окна открывался вид на бескрайний лёд, уходящий к силуэту далёкого острова Ольхон.
— Завтра туда, — сказал папа Софии, указывая на тёмную полоску земли на горизонте. — На очень интересную экскурсию. Говорят, там пещеры, которым нет равных.
И он стал рассказывать девочкам об Ольхоне. София знала этот остров по фотографиям в интернете — скалистый, суровый, окутанный туманами и легендами. Но сейчас, в этом призрачном свете, он казался не просто островом. Он казался зверем, припавшим к воде и затаившим дыхание.
— Там мыс Хобой, — оживилась мама, разворачивая на столе карту. — Самая северная точка Ольхона. Читала, что буряты считают это место обитанием духов. А пещеры... говорят, их возраст — десятки тысяч лет. Лед, вода и ветер выточили в скалах настоящие дворцы.
Она говорила с тем особенным восторгом, который прорывался в ней только в путешествиях. В Москве, в своем кожаном кресле, с вечно звенящим телефоном в руке, мама была другим человеком — собранным, быстрым, чуть усталым. А здесь, на Байкале, она вдруг оттаяла. Улыбалась чаще. Смотрела по сторонам. Даже шарф повязала по-другому — не строгим узлом, а мягко, как учила бабушка.
— Только представь, София, — мама повернулась к дочери, и в ее глазах блеснул тот самый огонек, который София помнила с детства, с тех редких зимних каникул, когда они выбирались за город, — ты заходишь внутрь, а вокруг тебя — лед. Не просто лед, а тысячи лет замерзшей воды. В нем пузырьки воздуха, которым больше века. И если прислушаться, кажется, что пещеры дышат...
— Дышат и поют, — подхватил папа, улыбаясь. — Я читал отзывы. Туристы говорят, что в тишине слышен тонкий звон, будто где-то далеко играют на хрустальных бокалах.
Он был инженером-проектировщиком, привыкшим оперировать цифрами и чертежами, но в этом путешествии даже его прагматичный ум сдался перед величием Байкала. София ловила на себе его взгляды — теплые, чуть виноватые. Словно он извинялся за все те годы, когда работа была важнее совместных выходных.
— Только вы там не замерзните, — проворчала мама, заботливо пододвигая к Софии кружку с дымящимся чаем. — Термобелье взяли? Запасные носки? София, ты опять в этой тонкой кофте!
— Ма-ам, — протянула София, но без раздражения. Она уже давно привыкла к маминой гиперопеке, прорывающейся сквозь любую усталость. Это была ее странная, неловкая форма любви — проверять, утеплять, кормить. И сейчас, после стольких месяцев почти не видимых друг друга, это даже было... приятно.
— Аня, а ты что молчишь? — папа повернулся к подруге Софии, которая сидела в углу с телефоном в руках. — Опять работаешь на каникулах?
Аня подняла голову. Ее лицо, обычно сосредоточенное и чуть отстраненное, на мгновение стало мягче.
— Нет, я... смотрю информацию. По пещерам Байкала. — Она сунула телефон в карман, словно пряча улику. — Там интересная геология. Ледяные сталактиты, кристаллизация, акустические эффекты. Некоторые пещеры обладают уникальными резонансными свойствами.
— Аня мечтает стать ученым, — с гордостью сказала София. — Она уже сейчас публикуется в школьном научном журнале.
— Публиковала одну заметку, — поправила Аня, но щеки ее порозовели.
Они были подругами с пятого класса — две абсолютные противоположности, которые каким-то чудом сошлись в одной орбите. София — романтичная, верящая в знаки судьбы и застывшую в янтаре красоту. Аня — прагматичная, с вечным блокнотом для заметок и взглядом, препарирующим реальность на атомы. София рисовала в альбомах сказочные замки; Аня чертила графики и диаграммы. София плакала над фильмами; Аня искала логические нестыковки в сценарии.
Но именно Аня пришла к ней в больницу, когда София сломала ногу на физкультуре, и просидела три часа, молча рисуя в ее альбоме забавных котиков. Именно София уговорила замкнутую Аню пойти на школьный бал, а потом всю ночь они ели мороженое на кухне и болтали до утра. Их дружба не нуждалась в объяснениях — она просто была.
— Девочки, вы бы хоть погуляли, — вздохнула мама. — Вечер-то какой!
— Мы на завтра бережем силы, — улыбнулась София. — Правда, Ань?
— Правда, — кивнула та. И добавила почти неслышно: — Там, на Ольхоне, должно быть... красиво.
Для Ани это был комплимент высшей пробы.
Вечером, устроившись на широких деревянных нарах под стёгаными одеялами, девочки не могли уснуть.
— Я чувствую, будто мы не просто на отдыхе, — тихо сказала София, глядя на тень от печной заслонки, пляшущую на потолке. — Будто нас куда-то зовут.
— Зовёт смена часовых поясов, — фыркнула Аня, но беззлобно. Она вглядывалась в темноту за окном. — Но да… здесь что-то есть. Воздух… он не просто чистый. Он звенящий. Им трудно дышать, не захлебнувшись красотой.
Ночь опустилась на Байкал внезапно, как занавес в театре.
София лежала на кровати и слушала, как за стеной родители тихо переговариваются. Папа рассказывал о каком-то проекте, мама смеялась — тем редким, искренним смехом, который София слышала все реже. Ей вдруг подумалось: а ведь они тоже устали. От работы, от бесконечной гонки, от необходимости всегда быть сильными. И это путешествие — их общая попытка вернуться друг к другу.
— Не спишь? — шепнула Аня с соседней кровати.
— Не могу.
— Я тоже.
Повисла пауза. За окном мерцали звезды — невероятно крупные, почти осязаемые.
— Ань, — позвала София. — Ты веришь в чудеса?
— В смысле?
— Ну... в то, что мир не только то, что можно пощупать и измерить. Что есть что-то еще.
Аня молчала долго. София уже решила, что ответа не последует, но вдруг услышала:
— Я верю в то, что можно доказать. Но иногда... — она запнулась, — иногда мне хочется, чтобы существовало то, что доказать нельзя.
— Например?
— Например... чтобы у озера была душа. Чтобы лед помнил прикосновения. Чтобы ветер приносил вести от тех, кто далеко.
София улыбнулась в темноте.
— Ты самая ненаучная ученая, которую я знаю.
— Никому не говори, — буркнула Аня. — Репутация пострадает.
Они заснули под тихий разговор родителей Софии и далекий, едва уловимый звук — чистый, высокий, похожий на пение хрустальных бокалов. Это Байкал дышал во сне, готовясь открыть им свои самые сокровенные тайны.
Утром их разбудил рассвет.
Он был не постепенным, а мгновенным. Чёрное небо над горами вдруг вспорола огненная щель, и свет хлынул на лёд, превратив его в гигантское зеркало. Вся бухта загорелась алым и оранжевым цветом. Девочки, кутаясь в пуховые шарфы и пуховики, высыпали на крыльцо. Мороз, острый и колкий, щипал щёки, но они его не чувствовали.
— Красота-то какая… Лепота… — прошептал кто-то из уже собиравшихся туристов.
Они позавтракали горячей овсянкой и таёжным чаем с чабрецом. Экипировка была серьёзной: термобельё, две пуховые куртки, шапки-«бочки», балаклавы, огромные варежки. Они были похожи на неуклюжих, но очень тепло одетых пингвинов.
Гид — бородатый мужчина по имени Максим с глазами, похожими на байкальский лёд (прозрачными и знающими) — провёл инструктаж.
— На Ольхоне душа Байкала живёт, — сказал он негромко. — А в пещерах у мыса Хобой — его сокровенные мысли. Там тихо. Там нужно слушать. И смотреть под ноги. Лёд коварен, красив, но своенравен.
Они ехали по льду на «буханке» — уютном, громоздком УАЗике, который гид Максим называл ласково «наша ласточка». За окном проплывали ледяные поля, испещренные сеткой трещин, и торосы, похожие на застывшие волны.
— А теперь, — Максим обернулся с водительского сиденья, — слушайте главную легенду.
Глава 2.Пещера.
Он рассказывал о мысе Хобой, о шаманских обрядах, о том, как древние буряты приносили духам дары, чтобы те не гневались. О пещерах, где до сих пор находят остатки жертвоприношений — монеты, кости, кусочки ткани, выбеленные временем и ветром.
— А еще говорят, — понизил он голос, — что в самой глубокой пещере есть Ледяное Зеркало. Если в него посмотреть с чистым сердцем, увидишь свою судьбу. Туристы часто пробуют, но никто ничего не видел. Наверное, сердце не то.
София почувствовала, как Аня сжала ее руку.
— Веришь? — шепнула подруга.
— Не знаю, — так же тихо ответила София. — Но хочу проверить.
Машина остановилась.
— Приехали, — объявил Максим. — Мыс Хобой. Пещеры — вон там, за скалой. Обувайте кошки, берите фонари. И смотрите под ноги — лед коварный, красивый, но своенравный.
Они вышли навстречу ветру, холоду и вечности.
И вот он — Ольхон. Скалистый, суровый, одетый в снежные шапки. Автобус остановился у подножия мыса. Далее — пешком. Подъём по склону, засыпанному крупным, хрустящим снегом. Сосны, склонившиеся под тяжестью шапок. И наконец — чёрный провал в белоснежном склоне, обрамлённый свисающими, как зубы, сосульками.
Пещера.
Из неё веяло тишиной. Не просто отсутствием звука, а густой, бархатной, впитывающей тишиной. Включили фонарики. И София ахнула.
Стены, пол, потолок — всё было изо льда. Но это не был однородный лёд. Это была книга, написанная водой и холодом за тысячелетия. Слоистая, с прожилками, с пузырями, замурованными навеки. Лучи фонарей, преломляясь, рождали в толще радужные всполохи, и вся пещера мерцала, как полость гигантского драгоценного камня.
— Идём глубже, — позвал Максим. — Там «сердце» пещеры.
Они шли по скользкому полу, держась за холодные стены. Воздух становился ещё тише, ещё гуще. И тогда София увидела Его.
В самом конце грота, куда не доходил даже отражённый свет, стоял ледяной столп. Он был совершенен. Абсолютно прозрачный, без единого пузырька, и в его глубине, пойманный когда-то давно, сиял один-единственный луч света. Он был похож на застывшую молнию, на алмазную струну.
— Красиво, да? — сказал гид. — Легенды говорят, если к нему прикоснуться с чистым сердцем, можно услышать шёпот духов острова.
Туристы снимали его на телефоны. Аня изучала структуру, бормоча что-то про «монокристаллический лёд редкой чистоты». А София не могла оторвать глаз. Её потянуло вперёд, будто на невидимую нить. Она сняла варежку.
— Софья, что ты делаешь? — шикнула Аня.
— Просто… хочу прикоснуться, — прошептала София.
Её пальцы, тёплые и живые, коснулись гладкой, обжигающе холодной поверхности столпа.
И случилось Ничего. Ни шёпота, ни грома. Только леденящий холод, пробирающийся до костей.
Разочарованно вздохнув, она хотела отойти, но её взгляд упал на то место, которое коснулась её ладонь. Там, где секунду назад был идеальный лёд, проступил слабый, едва заметный узор. Узор, похожий на папоротниковый лист или на ветвящуюся молнию. Он светился изнутри тёплым золотистым светом, абсолютно чуждым этому синему царству.
И в тот же миг лёд под её ногами… зазвучал. Тот же чистый, высокий звук, что был на дороге, но в тысячу раз громче. Он наполнил пещеру, заставив вибрировать стены. С потолка посыпались ледяные иголки.
— Что происходит?! — крикнул кто-то.
— Землетрясение? На льду? Быть не может! — вскричал растерянный Максим.
Аня бросилась к подруге, чтобы оттащить её. Но было поздно.
Тот самый узор под ладонью Софии вспыхнул ослепительно. Ледяной столп перестал быть твёрдым. Его поверхность заколыхалась, превратившись в зеркальную воду, твёрдую, как сталь, и непроницаемую, как граница между мирами.
София почувствовала неодолимую тягу. Не падение, а шаг вперёд, в собственное отражение, которое вдруг улыбнулось ей знакомой, но бесконечно древней улыбкой.
— ДЕРЖИСЬ! — закричала Аня, хватая её за куртку.
Но сила была сильнее. Обе девочки, сцепленные в одном порыве, потеряли опору и…
…шагнули сквозь серебристую плёнку.
Звук оборвался. Свет погас. В пещере воцарилась привычная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием перепуганных туристов. На том месте, где секунду назад стояли две девушки в ярких пуховиках, остался лишь идеально гладкий, абсолютно цельный ледяной пол.
И глубоко в его толще, уже уходя в неизмеримую глубину, гасли, как умирающие звёзды, два золотистых отблеска.
Глава 3. Другой мир.
Они падали.
Не вниз, а внутрь — внутрь собственного отражения, внутрь льда, внутрь тишины. Мир вокруг превратился в калейдоскоп синих, голубых, серебристых вспышек, и в каждой вспышке мелькали лица: мама, папа, гид Максим, одноклассники — все те, кто остался там, по ту сторону зеркала.
А потом падение прекратилось.
София открыла глаза и поняла, что лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в потолок. Потолок был прекрасен — он состоял из тысяч ледяных сосулек, свисающих вниз, как хрустальная люстра, и каждая сосулька горела изнутри мягким голубым светом.
— Аня? — позвала она, приподнимаясь.
— Я здесь, — раздался знакомый голос справа. Аня сидела в двух шагах, растирая ушибленное плечо и с ужасом оглядываясь по сторонам. — София... где мы?
— Не знаю. Но это точно не Ольхон.
Девочки поднялись и замерли.
Они стояли в ледяном соборе. Это было единственное слово, способное описать это место. Гигантское пространство уходило ввысь, теряясь в синеватой дымке. Стены были не гладкими — они состояли из миллионов вертикальных ледяных трубок, похожих на органные трубы фантастического инструмента.
