--Госпожи, Вы уж великодушно простите меня за дерзость. Только могу ли я просить Вас о покровительстве для меня и о помощи в моём сближении с Шехзаде Селимом, ибо он продолжает не замечать меня.—невольно приведя это к тому, что обе молодые женщины изумлённо переглянулись между собой, переполненные огромного возмущения, с которым Айше Хатун высказала дерзкой рабыне:
--Что ты себе позволяешь, Хатун?! Какая наглость! Как ты смеешь разговаривать в таком тоне с Валиде Султан! Совсем стыд потеряла! Пошла вон!
--Не стоит тратить нервы на, зарвавшуюся до предела, рабыню, Айше. Она того не стоит.—с безразличной небрежностью отмахнулась Хандан Султан и, выдержав небольшую паузу лишь для того, чтобы постепенно собраться с мыслями и лишь только после этого обратилась уже к самой венецианской наложнице, как ей казалось, более миролюбивым тоном, хотя и наигранно, то есть вторя самой рабыне.—Конечно, каждая наложница имеет право на мечты о том, чтобы вырваться в фаворитки к Шехзаде, или Падишаху, Нурбану. Так и ты. Это, вполне нормально и приемлемо. Только, как я могу принять тебя в мою семью после того, как от тебя отказалась твоя покровительница Хюррем Султан?! Вдруг, она специально отвергла тебя для того, чтобы ты шпионила для неё и докладывала ей обо всём том, чем живёт мой дражайший Шехзаде и я. Да и, откуда мне знать, может ваша с ней ссора—показушная и для отвода глаз.
Эта проницательность Хандан Султан поразила до глубины души Нурбану Хатун, ведь между ней—простой наложницей из Венеции и главной Хасеки Повелителя так и есть на самом деле, собственно, как и заслана она в гарем к Шехзаде Селиму именно для этого, благодаря чему, Нурбану для того, чтобы не выдать себя, кинулась к подолу роскошного яркого зелёного парчового платья Хандан Султан и, пламенно поцеловав его, с жаром присягнула на верность, невольно приведя это к тому, что Султанша со своей собеседницей, вновь потрясённо переглянулись между собой.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в главных покоях между султанской четой, удобно восседающей на широком ложе, состоялся душевный, носяший чрезвычайно серьёзный характер, разговор, во время которого они вдумчиво всматривались друг в друга и с огромной нежностью держались за руки.
--Сулейман, а ты часом ни поторопился, назначив, совершенно неопытного в управленческих делах Шехзаде Селима?—проявляя к мужу предельное внимание, с мрачной глубокой задумчивостью в ясных изумрудных глазах душевно поинтересовалась у правящего мужа Хюррем Султан, но, заметив изумление в его светлых глазах, мгновенно поспешила объясниться.—Я, конечно, совсем не против того, чтобы юный Шехзаде набирался опыта, но ему необходим опытный наставник. Хандан для этого слишком глупа.
Султан Сулейман, хотя и внимательно выслушал разумные доводы горячо любимой жены, с которыми был абсолютно согласен, но всё же поспешил предостеречь:
--Даже вздумай вмешиваться в личную жизнь моего сына, Хюррем! Да и, тебе не о чем беспокоиться. Я уже назначил к нему в наставники моего Великого визиря Лютфи-пашу. Он вместе с моей сестрой Шах Султан на период моего отсутствия переберутся сюда во дворец.—невольно приведя это к тому, что дражайшая Хюррем оказалась на столько потрясена проницательностью мужа о её коварных планах, ведь она собиралась отправить ненавистных ей Санавбер Хатун с Хандан Султан во дворец плача, а Селиму приблизить ещё сильнее свою преданную воспитанницу Нурбану Хатун, из-за чего тяжело вздохнула, притворившись покорной:
--Как Вам будет угодно, Повелитель!—благодаря чему, её подобное луне, привлекательное лицо озарилось загадочной улыбкой, от чего Повелителю стало как-то не по себе, в связи с чем, он бегло взглянул на, смиренно ожидающего от них новых распоряжений, стоя немного в стороне в почтительном поклоне, Сюмбуля-агу и заинтересованно спросил, тем-самым, сменив тему разговора:
--Чем занимается, в данную минуту, Шехзаде Мустафа, Сюмбуль?
Только вместо кизляра-аги ему ответила главная Хасеки Хюррем Султан:
--Я приказала нашей новой ункяр-калфе вместе с её младшими помощницами подготовить и сопроводить в Шехзаде Мустафе Нергиз Хатун. Вполне возможно, что девушка уже в его покоях.
Довольный её ответом, Султан Сулейман одобрительно кивнул и, заключив:
--Да, будет это во благо, Хюррем!—погрузился в глубокую мрачную задумчивость.
Главная Хасеки Султана Сулеймана не солгала горячо любимому мужу, сообщив ему о том, что уже распорядилась подготовить и отвести в покои к их самому старшему сыну Нергиз Хатун—бывшую ункяр-калфу, должность которой, отныне занимает Джаннет-калфа, ведь молоденькая золотоволосая девушка с небесно-голубыми глазами, действительно уверенно вошла в просторные светлые покои к Шехзаде Мустафе сразу после того, как, как молчаливые стражники распахнули перед ней дубовые створки широкой двери.
И вот Нергиз Хатун уже стояла в почтительном поклоне напротив Шехзаде Мустафы, который удобно восседал на парчовой тахте и, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, сконцентрировано вчитывался в отчёты визирей, что доверил старшему сыну Повелитель, за что молодой Шехзаде был искренне ему благодарен, но не понимал одного, почему отец назначил Регентом Османской Империи совсем не опытного в управленческих делах Шехзаде Селима вместо него—Шехзаде Мустафы, являющегося любимцем всех янычар, из-за чего печально вздохнул:
--Как бы Вам потом ни пришлось пожалеть о Вашем решении, Повелитель!—продолжая считать о том, что он находится в своих покоях, совершенно один, но это было далеко не так, ведь, стоявшая перед ним, Нергиз Хатун, которая,, смиренно ожидая момента, когда молодой Шехзаде Мустафа, наконец-то, соизволит обратить на неё своё царственное внимание, испытывая, огромное волнение, лёгкий страх и нескрываемое смущение перед их предстоящим самым первым трепетным сближением, от чего её хорошенькое личико залилось румянцем, а сердце учащённо колотилось в упругой соблазнительной полобнажённой груди, каждый тихий стук которого, эхом отдавался в её голове, но, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, юноша не торопился этого сделать, пока, случайно ни оторвав взгляд от от очередного, читаемого им, отчёта, увидел, смиренно ожидающую его внимания, хорошенькую наложницу, не смеющую сдвинуться с места без его высочайшего позволения вместе с огромным волнением, что заставило парня, невольно добродушно ухмыльнуться:
--Ладно, Хатун! Подойди, раз уж пришла!—в миг отбросив все мрачные мысли и страхи, благодаря чему, он медленно поднялся с тахты и приманил её к себе, что позволило Нергиз чуть слышно выдохнуть с облегчением и, вовремя собравшись с мыслями, робко приблизиться к старшему Шехзаде и плавно опуститься перед молодым человеком на одно колено и, взяв в дрожащие руки, подол его парчового коричневого халата, медленно поднесла к чувственным губам и поцеловала в знак искреннего почтения с покорностью, при этом, не смея даже дышать, благодаря чему, не желая её больше мучить, Мустафа, вновь понимающе вздохнул и, осторожно взяв наложницу за аккуратно очерченный подбородок двумя пальцами, бережно поднял её с колен и, отведя к широкому ложу, сел вместе с ней на самый его край и вдумчиво принялся всматриваться в её бездонные серо-голубые глаза, хорошо ощущая то, как она вся дрожит, из-за чего приветливо ей улыбнулся и, чуть слышно заключив:
--Расслабься, Хатун! Я не причиню тебе боль!—и не говоря больше ни единого слова, плавно и медленно дотянулся до сладостный, как дикий мёд, чувственных губ наложницы, предварительно обвив её стройный стан сильными руками, и принялся неистово целовать их, хорошо ощущая то, как Нергиз вся дрожит от перевозбуждения. Девушка не возражала о проявлении его по отношению к ней пламенных чувств, напротив, она даже сама вся льнула к нему и таяла, словно льдинка в хрустальном бокале с вином, чувствуя то, как головокружительная страсть, постепенно накрывает её, словно ласковой тёплой набегающей волной, сумев лишь выдохнуть прямо в тёплые мягкие губы старшему Шехзаде в перерыве между их неистовыми взаимными поцелуями с головокружительными ласками:
--Я полностью в Вашем распоряжении, Шехзаде!—при этом не обращая никакого внимания на то, что они уже были абсолютно голыми, лёжа в жарких объятиях друг друга на шёлковых золотистых простынях, да и это их, совершенно не смущало, а напротив, позволяло им чувствовать себя более раскованными, не говоря уже о, продолжающем, мучить их чувстве невыносимого душевного переживания за друг друга, что лишь распаляло их головокружительную страсть ещё сильнее, благодаря чему, просторные, выполненные в красных тонах с разбавлением многочисленной различной золотой лепниной, главные покои с дорогим убранством, постепенно наполнялись их единогласными сладострастными вздохами со стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока молодые люди ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, разгорячённые, запыхавшиеся, но, очень счастливые.
А между тем, в своих просторных покоях, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о предстоящем военном походе, Шехзаде Ахмет, вальяжно восседая на дорогом пёстром персидском ковре с, разбросанными по нему, мягкими подушками с бархатными наволочками тёмных оттенков, лениво попивал ягодный шербет из серебряного кубка и заедал его фруктами из фарфоровой вазы, что принесла возлюбленному Элеонур Хатун, облачённая в красивое бархатное тёмное синее платье с парчовыми вставками атласными рукавами.
Девушка находилась возле юного Шехзаде и молчаливо расставляла по, накрытому парчовой скатертью, низкому круглому столу различные, ароматно пахнувшие и разыгрывающие аппетит, блюда.
--Что-то мне совсем не нравится то, что мой брат Шехзаде Селим остаётся в столице, абсолютно беззащитным, Элеонур!—мрачно вздыхая, нарушил своё молчание Шехзаде Ахмет, чем привлёк к себе внимание дражайшей возлюбленной, наконец, удобно расположившись на подушке за столом рядом с ним и, не смея поднять на него серые глаза, но, почувствовав его молчаливое одобрение, понимающе и очень тихо вздохнула, участливо спросив:
--Вам всё не дают покоя коварные интриги Вашей достопочтенной Валиде Хюррем Султан, Шехзаде?
Шехзаде Ахмет молчаливо кивнул в знак согласия и, не произнося ни единого слова, с аппетитом принялся ужинать, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в мраморном камине, лёгкое медное мерцание которого смешалось с отсветом пламени свечей в золотых канделябрах и в подсвечниках, и окутало всё вокруг, разбавляя собой непроглядную вечернюю тьму, что продлилось ровно до тех пор, пока юный темноволосый кареглазый Шехзаде ни, заключив очаровательную белокурую возлюбленную в крепкие объятия, решительно впился в чувственные губы пламенным поцелуем, перед которым Элеонур Хатун не смогла устоять и поддалась на волю неистовым чувствам, самозабвенно утонув в их сладостных бурных волнах, что продлилось ровно до тех пор, пока она, случайно ни спохватившись, нехотя ни отстранилась от возлюбленного и деловито ни произнесла:
--В гареме поговаривают, что Повелитель в помощь Шехзаде Селиму с его дражайшей фавориткой Санавбер Хатун оставляет Великого визиря Лютви-пашу с Шах-ы-Хубан Султан, которые, наверное уже прибыли во дворец, так что за коварными проделками Хюррем Султан есть кому присмотреть и укротить.—что прозвучало с добродушным беззаботным заразительным смехом, благодаря чему, Шехзаде Ахмет не удержался и, тоже звонко рассмеялся, заключив лишь одно:
--Уж, это точно, Элеонур!
Не говоря больше ни единого слова и в волю просмеявшись, юная возлюбленная пара погрузилась, вновь в глубокую мрачную задумчивость, с которой они вернулись к ужину.
Возлюбленные даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, в своих просторных, выполненных в светлых тонах, покоях Санавбер Хатун вместе с, одетой в яркое фиолетовое атласное платье с серебряным орнаментом и парчовыми вставками, Михримах Султан сидели на парчовой тахте, расположенной возле широкого арочного окна, озаряемые лёгким медным мерцанием свечей в золотых канделябрах и вели душевный разговор друг с другом, носящий, очень серьёзный разговор:
--Коварная Хюррем Султан только и ждёт дня, когда Повелитель вместе с тремя своими старшими Шехзаде благополучно отбудут в морской военный поход для того, чтобы с помощью своей венецианской девки Нурбану подчинить себе волю моего несчастного брата Шехзаде Селима—невольно приведя это к тому, что, обеспокоенная до смерти, из-за хрупкости своего счастья с благополучием в справедливом сердце дражайшего возлюбленного, очаровательная юная Санавбер Хатун побледнела до такой степени, что, находящаяся немного в стороне от них, Михрибишах Хатун, назначенная Хандан Султан ещё в прошлом месяце личной калфой для дражайшей фаворитки своего единственного сына и, проходящая соответствующее обучение, аккуратно налила в медный кубок из хрустального кувшина прохладную ключевую воду и, мягко приблизившись к Санавбер Хатун, заботливо подала ей кубок.
Санавбер Хатун, чуть слышно выдохнув в знак искренней благодарности:
--Спасибо, Михрибишах!—грациозно поднесла к чувственным губам и, сделав несколько глотков, терпеливо дождалась момента, пока ни прояснилось в её золотоволосой голове и, собравшись постепенно с мыслями, с невыносимым беспокойством в приятном тихом мелодичном голосе, спросила, пристально всматриваясь в хорошенькое, как луна, светлое лицо Михримах Султан.—И, что же мне делать, Султанша? Как бороться с ними обеими?
От внимания Михримах Султан ни укрылось то, как в ясных голубых глазах юной собеседницы заблестели горькие слёзы, готовые в любую минуту, скатиться тонкими прозрачными ручьями по бледным бархатистым щекам, благодаря чему, Султанша солнца и луны одарила Санавбер Хатун доброжелательной улыбкой, с которой поспешила её успокоить:
--Можешь выдохнуть с облегчением, Санавбер. Повелитель уже принял необходимые меры для сохранения твоего с Шехзаде Селимом душевного покоя с благополучием.—чем, очень сильно заинтересовала очаровательную юную собеседницу, заставив её, незамедлительно, снова спросить:
--И как же Повелитель решил нас обезопасить, Султанша?
--Всего лишь назначил Великого визиря Лютфи-пашу политическим наставником Шехзаде Селима, а это значит лишь одно, что Паша вместе с семейством перебираются к нам в главный дворец.—с той же беззаботностью ответила Михримах Султан, благодаря чему, её очаровательная юная собеседница вздохнула с огромным облегчением:
--Да, будет это во благо нам всем!—пока внезапно ни, испытав невыносимую боль в животе, вся побледнела ещё больше и потеряла сознание, чем не на шутку перепугала Михрибишах-калфу, заставив её, мгновенно выбежать из просторных покоев и отправиться в дворцовый лазарет за главной акушеркой с помощницами.
И вот, оказавшись за пределами покоев Санавбер Хатун, очень сильно обеспокоенная, внезапно поплохевшим, здоровьем несчастной подруги, Михрибишах-калфа стремительно шла по тёмному, плохо освещаемому, мраморному коридору, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что бы или кто мог
--Что ты себе позволяешь, Хатун?! Какая наглость! Как ты смеешь разговаривать в таком тоне с Валиде Султан! Совсем стыд потеряла! Пошла вон!
--Не стоит тратить нервы на, зарвавшуюся до предела, рабыню, Айше. Она того не стоит.—с безразличной небрежностью отмахнулась Хандан Султан и, выдержав небольшую паузу лишь для того, чтобы постепенно собраться с мыслями и лишь только после этого обратилась уже к самой венецианской наложнице, как ей казалось, более миролюбивым тоном, хотя и наигранно, то есть вторя самой рабыне.—Конечно, каждая наложница имеет право на мечты о том, чтобы вырваться в фаворитки к Шехзаде, или Падишаху, Нурбану. Так и ты. Это, вполне нормально и приемлемо. Только, как я могу принять тебя в мою семью после того, как от тебя отказалась твоя покровительница Хюррем Султан?! Вдруг, она специально отвергла тебя для того, чтобы ты шпионила для неё и докладывала ей обо всём том, чем живёт мой дражайший Шехзаде и я. Да и, откуда мне знать, может ваша с ней ссора—показушная и для отвода глаз.
Эта проницательность Хандан Султан поразила до глубины души Нурбану Хатун, ведь между ней—простой наложницей из Венеции и главной Хасеки Повелителя так и есть на самом деле, собственно, как и заслана она в гарем к Шехзаде Селиму именно для этого, благодаря чему, Нурбану для того, чтобы не выдать себя, кинулась к подолу роскошного яркого зелёного парчового платья Хандан Султан и, пламенно поцеловав его, с жаром присягнула на верность, невольно приведя это к тому, что Султанша со своей собеседницей, вновь потрясённо переглянулись между собой.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в главных покоях между султанской четой, удобно восседающей на широком ложе, состоялся душевный, носяший чрезвычайно серьёзный характер, разговор, во время которого они вдумчиво всматривались друг в друга и с огромной нежностью держались за руки.
--Сулейман, а ты часом ни поторопился, назначив, совершенно неопытного в управленческих делах Шехзаде Селима?—проявляя к мужу предельное внимание, с мрачной глубокой задумчивостью в ясных изумрудных глазах душевно поинтересовалась у правящего мужа Хюррем Султан, но, заметив изумление в его светлых глазах, мгновенно поспешила объясниться.—Я, конечно, совсем не против того, чтобы юный Шехзаде набирался опыта, но ему необходим опытный наставник. Хандан для этого слишком глупа.
Султан Сулейман, хотя и внимательно выслушал разумные доводы горячо любимой жены, с которыми был абсолютно согласен, но всё же поспешил предостеречь:
--Даже вздумай вмешиваться в личную жизнь моего сына, Хюррем! Да и, тебе не о чем беспокоиться. Я уже назначил к нему в наставники моего Великого визиря Лютфи-пашу. Он вместе с моей сестрой Шах Султан на период моего отсутствия переберутся сюда во дворец.—невольно приведя это к тому, что дражайшая Хюррем оказалась на столько потрясена проницательностью мужа о её коварных планах, ведь она собиралась отправить ненавистных ей Санавбер Хатун с Хандан Султан во дворец плача, а Селиму приблизить ещё сильнее свою преданную воспитанницу Нурбану Хатун, из-за чего тяжело вздохнула, притворившись покорной:
--Как Вам будет угодно, Повелитель!—благодаря чему, её подобное луне, привлекательное лицо озарилось загадочной улыбкой, от чего Повелителю стало как-то не по себе, в связи с чем, он бегло взглянул на, смиренно ожидающего от них новых распоряжений, стоя немного в стороне в почтительном поклоне, Сюмбуля-агу и заинтересованно спросил, тем-самым, сменив тему разговора:
--Чем занимается, в данную минуту, Шехзаде Мустафа, Сюмбуль?
Только вместо кизляра-аги ему ответила главная Хасеки Хюррем Султан:
--Я приказала нашей новой ункяр-калфе вместе с её младшими помощницами подготовить и сопроводить в Шехзаде Мустафе Нергиз Хатун. Вполне возможно, что девушка уже в его покоях.
Довольный её ответом, Султан Сулейман одобрительно кивнул и, заключив:
--Да, будет это во благо, Хюррем!—погрузился в глубокую мрачную задумчивость.
Главная Хасеки Султана Сулеймана не солгала горячо любимому мужу, сообщив ему о том, что уже распорядилась подготовить и отвести в покои к их самому старшему сыну Нергиз Хатун—бывшую ункяр-калфу, должность которой, отныне занимает Джаннет-калфа, ведь молоденькая золотоволосая девушка с небесно-голубыми глазами, действительно уверенно вошла в просторные светлые покои к Шехзаде Мустафе сразу после того, как, как молчаливые стражники распахнули перед ней дубовые створки широкой двери.
И вот Нергиз Хатун уже стояла в почтительном поклоне напротив Шехзаде Мустафы, который удобно восседал на парчовой тахте и, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, сконцентрировано вчитывался в отчёты визирей, что доверил старшему сыну Повелитель, за что молодой Шехзаде был искренне ему благодарен, но не понимал одного, почему отец назначил Регентом Османской Империи совсем не опытного в управленческих делах Шехзаде Селима вместо него—Шехзаде Мустафы, являющегося любимцем всех янычар, из-за чего печально вздохнул:
--Как бы Вам потом ни пришлось пожалеть о Вашем решении, Повелитель!—продолжая считать о том, что он находится в своих покоях, совершенно один, но это было далеко не так, ведь, стоявшая перед ним, Нергиз Хатун, которая,, смиренно ожидая момента, когда молодой Шехзаде Мустафа, наконец-то, соизволит обратить на неё своё царственное внимание, испытывая, огромное волнение, лёгкий страх и нескрываемое смущение перед их предстоящим самым первым трепетным сближением, от чего её хорошенькое личико залилось румянцем, а сердце учащённо колотилось в упругой соблазнительной полобнажённой груди, каждый тихий стук которого, эхом отдавался в её голове, но, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, юноша не торопился этого сделать, пока, случайно ни оторвав взгляд от от очередного, читаемого им, отчёта, увидел, смиренно ожидающую его внимания, хорошенькую наложницу, не смеющую сдвинуться с места без его высочайшего позволения вместе с огромным волнением, что заставило парня, невольно добродушно ухмыльнуться:
--Ладно, Хатун! Подойди, раз уж пришла!—в миг отбросив все мрачные мысли и страхи, благодаря чему, он медленно поднялся с тахты и приманил её к себе, что позволило Нергиз чуть слышно выдохнуть с облегчением и, вовремя собравшись с мыслями, робко приблизиться к старшему Шехзаде и плавно опуститься перед молодым человеком на одно колено и, взяв в дрожащие руки, подол его парчового коричневого халата, медленно поднесла к чувственным губам и поцеловала в знак искреннего почтения с покорностью, при этом, не смея даже дышать, благодаря чему, не желая её больше мучить, Мустафа, вновь понимающе вздохнул и, осторожно взяв наложницу за аккуратно очерченный подбородок двумя пальцами, бережно поднял её с колен и, отведя к широкому ложу, сел вместе с ней на самый его край и вдумчиво принялся всматриваться в её бездонные серо-голубые глаза, хорошо ощущая то, как она вся дрожит, из-за чего приветливо ей улыбнулся и, чуть слышно заключив:
--Расслабься, Хатун! Я не причиню тебе боль!—и не говоря больше ни единого слова, плавно и медленно дотянулся до сладостный, как дикий мёд, чувственных губ наложницы, предварительно обвив её стройный стан сильными руками, и принялся неистово целовать их, хорошо ощущая то, как Нергиз вся дрожит от перевозбуждения. Девушка не возражала о проявлении его по отношению к ней пламенных чувств, напротив, она даже сама вся льнула к нему и таяла, словно льдинка в хрустальном бокале с вином, чувствуя то, как головокружительная страсть, постепенно накрывает её, словно ласковой тёплой набегающей волной, сумев лишь выдохнуть прямо в тёплые мягкие губы старшему Шехзаде в перерыве между их неистовыми взаимными поцелуями с головокружительными ласками:
--Я полностью в Вашем распоряжении, Шехзаде!—при этом не обращая никакого внимания на то, что они уже были абсолютно голыми, лёжа в жарких объятиях друг друга на шёлковых золотистых простынях, да и это их, совершенно не смущало, а напротив, позволяло им чувствовать себя более раскованными, не говоря уже о, продолжающем, мучить их чувстве невыносимого душевного переживания за друг друга, что лишь распаляло их головокружительную страсть ещё сильнее, благодаря чему, просторные, выполненные в красных тонах с разбавлением многочисленной различной золотой лепниной, главные покои с дорогим убранством, постепенно наполнялись их единогласными сладострастными вздохами со стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока молодые люди ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, разгорячённые, запыхавшиеся, но, очень счастливые.
А между тем, в своих просторных покоях, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о предстоящем военном походе, Шехзаде Ахмет, вальяжно восседая на дорогом пёстром персидском ковре с, разбросанными по нему, мягкими подушками с бархатными наволочками тёмных оттенков, лениво попивал ягодный шербет из серебряного кубка и заедал его фруктами из фарфоровой вазы, что принесла возлюбленному Элеонур Хатун, облачённая в красивое бархатное тёмное синее платье с парчовыми вставками атласными рукавами.
Девушка находилась возле юного Шехзаде и молчаливо расставляла по, накрытому парчовой скатертью, низкому круглому столу различные, ароматно пахнувшие и разыгрывающие аппетит, блюда.
--Что-то мне совсем не нравится то, что мой брат Шехзаде Селим остаётся в столице, абсолютно беззащитным, Элеонур!—мрачно вздыхая, нарушил своё молчание Шехзаде Ахмет, чем привлёк к себе внимание дражайшей возлюбленной, наконец, удобно расположившись на подушке за столом рядом с ним и, не смея поднять на него серые глаза, но, почувствовав его молчаливое одобрение, понимающе и очень тихо вздохнула, участливо спросив:
--Вам всё не дают покоя коварные интриги Вашей достопочтенной Валиде Хюррем Султан, Шехзаде?
Шехзаде Ахмет молчаливо кивнул в знак согласия и, не произнося ни единого слова, с аппетитом принялся ужинать, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в мраморном камине, лёгкое медное мерцание которого смешалось с отсветом пламени свечей в золотых канделябрах и в подсвечниках, и окутало всё вокруг, разбавляя собой непроглядную вечернюю тьму, что продлилось ровно до тех пор, пока юный темноволосый кареглазый Шехзаде ни, заключив очаровательную белокурую возлюбленную в крепкие объятия, решительно впился в чувственные губы пламенным поцелуем, перед которым Элеонур Хатун не смогла устоять и поддалась на волю неистовым чувствам, самозабвенно утонув в их сладостных бурных волнах, что продлилось ровно до тех пор, пока она, случайно ни спохватившись, нехотя ни отстранилась от возлюбленного и деловито ни произнесла:
--В гареме поговаривают, что Повелитель в помощь Шехзаде Селиму с его дражайшей фавориткой Санавбер Хатун оставляет Великого визиря Лютви-пашу с Шах-ы-Хубан Султан, которые, наверное уже прибыли во дворец, так что за коварными проделками Хюррем Султан есть кому присмотреть и укротить.—что прозвучало с добродушным беззаботным заразительным смехом, благодаря чему, Шехзаде Ахмет не удержался и, тоже звонко рассмеялся, заключив лишь одно:
--Уж, это точно, Элеонур!
Не говоря больше ни единого слова и в волю просмеявшись, юная возлюбленная пара погрузилась, вновь в глубокую мрачную задумчивость, с которой они вернулись к ужину.
Возлюбленные даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, в своих просторных, выполненных в светлых тонах, покоях Санавбер Хатун вместе с, одетой в яркое фиолетовое атласное платье с серебряным орнаментом и парчовыми вставками, Михримах Султан сидели на парчовой тахте, расположенной возле широкого арочного окна, озаряемые лёгким медным мерцанием свечей в золотых канделябрах и вели душевный разговор друг с другом, носящий, очень серьёзный разговор:
--Коварная Хюррем Султан только и ждёт дня, когда Повелитель вместе с тремя своими старшими Шехзаде благополучно отбудут в морской военный поход для того, чтобы с помощью своей венецианской девки Нурбану подчинить себе волю моего несчастного брата Шехзаде Селима—невольно приведя это к тому, что, обеспокоенная до смерти, из-за хрупкости своего счастья с благополучием в справедливом сердце дражайшего возлюбленного, очаровательная юная Санавбер Хатун побледнела до такой степени, что, находящаяся немного в стороне от них, Михрибишах Хатун, назначенная Хандан Султан ещё в прошлом месяце личной калфой для дражайшей фаворитки своего единственного сына и, проходящая соответствующее обучение, аккуратно налила в медный кубок из хрустального кувшина прохладную ключевую воду и, мягко приблизившись к Санавбер Хатун, заботливо подала ей кубок.
Санавбер Хатун, чуть слышно выдохнув в знак искренней благодарности:
--Спасибо, Михрибишах!—грациозно поднесла к чувственным губам и, сделав несколько глотков, терпеливо дождалась момента, пока ни прояснилось в её золотоволосой голове и, собравшись постепенно с мыслями, с невыносимым беспокойством в приятном тихом мелодичном голосе, спросила, пристально всматриваясь в хорошенькое, как луна, светлое лицо Михримах Султан.—И, что же мне делать, Султанша? Как бороться с ними обеими?
От внимания Михримах Султан ни укрылось то, как в ясных голубых глазах юной собеседницы заблестели горькие слёзы, готовые в любую минуту, скатиться тонкими прозрачными ручьями по бледным бархатистым щекам, благодаря чему, Султанша солнца и луны одарила Санавбер Хатун доброжелательной улыбкой, с которой поспешила её успокоить:
--Можешь выдохнуть с облегчением, Санавбер. Повелитель уже принял необходимые меры для сохранения твоего с Шехзаде Селимом душевного покоя с благополучием.—чем, очень сильно заинтересовала очаровательную юную собеседницу, заставив её, незамедлительно, снова спросить:
--И как же Повелитель решил нас обезопасить, Султанша?
--Всего лишь назначил Великого визиря Лютфи-пашу политическим наставником Шехзаде Селима, а это значит лишь одно, что Паша вместе с семейством перебираются к нам в главный дворец.—с той же беззаботностью ответила Михримах Султан, благодаря чему, её очаровательная юная собеседница вздохнула с огромным облегчением:
--Да, будет это во благо нам всем!—пока внезапно ни, испытав невыносимую боль в животе, вся побледнела ещё больше и потеряла сознание, чем не на шутку перепугала Михрибишах-калфу, заставив её, мгновенно выбежать из просторных покоев и отправиться в дворцовый лазарет за главной акушеркой с помощницами.
И вот, оказавшись за пределами покоев Санавбер Хатун, очень сильно обеспокоенная, внезапно поплохевшим, здоровьем несчастной подруги, Михрибишах-калфа стремительно шла по тёмному, плохо освещаемому, мраморному коридору, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что бы или кто мог
