--Она обязательно найдётся, Санавбер, ведь не могла же она никуда деться из гарема!—во время чего ласково поглаживал возлюбленную по румяным бархатистым щекам, что вызвало у девушки новый печальный вздох, с которым она медленно подняла на Шехзаде бирюзовые, полные невыносимой печали, глаза, в которых заблестели горькие слёзы, готовые в любую минуту скатиться тонкими ручьями по щекам и с всё той же тревогой произнесла:
--Селим, а, если она внезапно попала под ярость Хюррем Султан, которая приказала своим прихвостням убить и утопить в Босфоре бедняжку?!—даже не догадываясь о том, что её предчувствия окажутся правдивы, невольно приведя это к тому, что из мужественной груди юного Шехзаде Селима вырвался новый тяжёлый понимающий вздох, с которым он с огромной нежностью поцеловал возлюбленную в чувственные мягкие тёплые губы и, подбадривая произнёс:
--Не думай о плохом, любовь моя! С твоей калфой всё будет хорошо, и она непременно вернётся к тебе.
Только юная Санавбер Хатун, хотя и искренне желала надеяться на лучшее, но верила в возвращение подруги с большим трудом, благодаря чему, опять тяжело вздохнула и заключила:
--Даже не знаю, Шехзаде! Аминь!—невольной свидетельницей чего стала, крайне бесшумно вошедшая в просторные покои к любимому племяннику Шаххубан Султан, выглядевшая какой-то чрезмерно перевозбуждённой, чем встревожила ещё больше и без того, очень сильно обеспокоенных юношу с девушкой, заставив их, незамедлительно опомниться и, встав с широкого ложа, почтительно поклониться Султанше, которая, словно угадав их тревожные мысли, выпалила, практически с порога:
--Не жди возвращения Михрибишах-калфы, Санавбер, ибо несчастная погибла от руки коварной проклятущей змеи Хюррем! Она приказала утопить бедняжку в Босфоре!—чем потрясла не на шутку молодых людей, заставив их ошарашено переглянуться между собой.
--Но, откуда Вам стало об этом известно, Султанша?—собравшись постепенно с мыслями, наконец, поинтересовался Шехзаде Селим, благодаря чему, Шаххубан Султан понимающе тяжело вздохнула и, ничего не скрывая, ответила:
--Я только что сама видела, как стражники выносили из хаммама её, зашитый в кожаный мешок, труп.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого все стояли посреди роскошных покоев и скорбно смотрели друг на друга, хорошо ощущая то, как в их справедливой душе постепенно закипает праведный гнев с непреодолимой жаждой немедленного отмщения.
Но, а, когда первые солнечные лучи озарили всё вокруг ярким золотисто-медным светом, юная Санавбер Хатун, облачённая в шёлковые сиреневато-синие сорочку с пеньюаром с гипюровой тесьмой, уже больше не спала, а стояла перед большим прямоугольным зеркалом с золотой рамой, глубоко погружённая во мрачную задумчивость о вечернем разговоре с Шах Султан, известившей её с Шехзаде Селимом о трагической гибели Михрибишах-калфы, искренне жалея верную подругу-рабыню и не понимая одного, для чего та пошла в хамам в тот момент, когда там находилась Главная Хасеки Повелителя Хюррем Султан. Неужели Михрибишах, считая Султаншу виновной в, якобы, гибели её, Санавбер, пришла туда для того, чтобы справедливо покарать проклятущую госпожу, но, в результате погибла сама?! Сколько вопросов, на которые нет ответа проносились в золотоволосой голове очаровательной юной Санавбер Хатун, невольно приведя это к тому, что из её соблазнительной упругой пышной груди вырвался измождённый, наполненный невыносимой печалью, вздох:
--Покойся с миром, Михрибишах!—что не укрылось от внимания, вышедшего к дражайшей возлюбленной из спальни, Шехзаде Селима, одетого в шёлковую пижаму цвета золотистого шампанского и, держа в сильных мужественных руках шифоновый светлый платок, вытирал им их. Он был заворожён чарующим обликом дражайшей юной возлюбленной, благодаря чему, поддержал её взаимным печальным вздохом:
--Аминь, Санавбер!—чем мгновенно привлёк к себе внимание дражайшей возлюбленной, которая, слегка вздрогнув от неожиданности, постепенно собралась с мыслями и, вовремя спохватившись, плавно обернулась к нему и, почтительно поклонившись возлюбленному мужчине, с доброжелательной улыбкой приветственно выдохнула:
--Доброе утро, Шехзаде!—что послужило сигналом к решительным действиям для юного Шехзаде Селима, благодаря чему, он уверенно подошёл к дражайшей юной возлюбленной и, заключив её в крепкие объятия, заворожено всмотрелся в бездонные омуты голубых глаз Санавбер Хатун, хорошо ощущая то, как он начинает в них добровольно тонуть, чуть слышно выдохнул:
--И тебе, моя Санавбер!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно припал к её чувственным пухлым губам тёплыми мягкими губами и поцеловал их с неистовым пылом, перед чем юная девушка не смогла устоять и, инстинктивно обвив его мужественный стройный стан заботливыми руками, ответила на его пламенный сладостный зов с взаимным неистовым пылом, от которого у возлюбленной пары голова пошла кругом, не говоря уже о том, что ноги стали, словно ватные, а души стали единым целым.
Немного позднее, а менно сразу после свершения утреннего намаза, когда возлюбленная юная пара Шехзаде Селим с Санавбер Хатун уже привели себя в благопристойный вид, облачившись в роскошные одеяния, они сидели на тахте напротив круглого низкого стола, накрытого многочисленными, испускающими, разыгрывающий аппетит, вкусными ароматы, яствами, ведя душевный разговор друг с другом во время лёгкого завтрака, тяжёлые дубовые створки широкой двери, крайне бесшумно отворились, и в просторные, дорого обставленные, покои к Шехзаде Селиму робко вошла хорошенькая черноволосая с выразительными тёмными карими, почти чёрными, надёжно скрытыми под густой чёлкой, глазами, очень юная наложница, обладающая стройной фигурой со светлой, практически белоснежной гладкой, как лицевая сторона атласного тканевого полотна, кожей, которой на вид было, где-то лет 13-15, не больше. Девушка была облачена в яркое оранжевое шёлковое платье с парчовым безрукавным кафтаном и шифоновыми рукавами. Она мягко, подобно невесомой пушинке, либо снежинке, приблизилась к юной возлюбленной паре и, почтительно им, поклонившись, откровенно доложила, словно, читая их немой вопрос, застывший во внимательном заинтересованном взгляде:
--Меня прислала к вам в услужение Шах Султан, многоуважаемая Санавбер Хатун. Моё имя—Дилвин. Мне пятнадцать лет. В гареме нахожусь уже два года. Привезена из Румынии.–и для большей убедительности, даже поцеловала полы роскошного шёлкового яркого зелёного атласного, обшитого золотым кружевом, платья Санавбер Хатун в знак преданности, чем заставила возлюбленных потрясённо переглянуться между собой и, постепенно, хотя это и далось им не сразу, собраться с мыслями и, наконец, снова заговорить, что сделала сама дражайшая икбаль Шехзаде Селима Санавбер Хатун с искренней доброжелательностью и дипломатичностью:
--В том, что ты преданная, ещё необходимо проверить тебя, Дилвин, но, а как ты докажешь мне с Шехзаде Селимом свою преданность, уже решать тебе самой.
Юная Дилвин Хатун прекрасно поняла дражайшую возлюбленную юного Шехзаде Селима, собственно, как и его самого, благодаря чему, вновь почтительно им поклонилась и принялась молчаливо им прислуживать во время завтрака, стараясь быть для них, как можно не заметной, что далось ей успешно, ведь юноша с девушкой уже совершенно забыли о её существовании и присутствии здесь в покоях, вернувшись к своему душевному разговору.
--Вероятно, достопочтенная Шах Султан решила, что мне никак нельзя обходиться без верной помощницы, вот и приблизила ко мне эту, совсем ещё юную девочку с кукольной внешностью!—с одобрительным вздохом заключила Санавбер Хатун, периодически приветливо посматривая на свою новую компаньонку-помощницу, чем вызвала понимающий доброжелательный вздох у Шехзаде Селима:
--Таковы традиции османского султанского гарема, гласящие о том, что фаворитки Падишаха, либо Шехзаде, не говоря уже о женских представительницах Правящей семьи не должны обходиться без верных слуг, следующих за госпожами повсюду, Санавбер!
Юная Санавбер Хатун, вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что, здесь в гареме, на смену погибших рабов приближаются новые рабы, благодаря чему, совершенно не заметила того, как, вновь печально вздохнула.
Когда же Дилвин Хатун освободилась и была отправлена Санавбер Хатун обратно в гарем, девушка, проходя по, залитому яркими солнечными лучами, мраморному дворцовому коридору, уже подходила к гарему, у самого выхода из которого встретилась с , вышедшими к ней, о чём-то беззаботно и весело беседующими, Михримах с Эсмахан Султан, которым Дилвин мгновенно почтительно поклонилась и добродушно произнесла:
--Позвольте пожелать вам самого доброго дня, Султанши!—чем мгновенно привлекла к себе внимание обеих Султанш, заставив их, бросить на неё одобрительный взгляд и единогласно произнести в ответ с взаимной приветливостью:
--И тебе того же, Дилвин Хатун!—и, не говоря больше ни единого слова, уже собрались продолжить свой путь в сторону мужской части дворца, вознамерившись проведать Шехзаде Селима, о чём и, вновь весело заговорили друг с другом, заставив, стоявшую всё это время возле них, Дилвин Хатун, внезапно опомниться и, словно спохватившись, незамедлительно доложить:
--Великодушно простите меня за дерзость, Султанши. Только позвольте мне Вам доложить о том, что Шехзаде Селим сейчас никого из вас не сможет принять, так как проводит время с Санавбер Хатун—своей дражайшей фавориткой. Они сейчас завтракают, а потом собираются немного прогуляться по дворцовому саду.—чем заставила обеих Султанш, вновь удивлённо переглянуться между собой.
--А откуда ты узнала об их планах, Хатун? Ах, да! Ты же с сегодняшнего дня стала новой помощницей нашей дорогой Санавбер Хатун.—задала собеседнице вопрос, на который сама же и ответила Михримах Султан, но, а, затем выдержав небольшую паузу, отошла с юной рабыней немного в сторону от, ничего не понимающей, Эсмахан Султан и предостерегающе чуть слышно заговорила.—Это, конечно хорошо, что ты вызвалась прислуживать нашей дорогой Санавбер Хатун, Дилвин, только, если хочешь прожить долго и счастливо, старайся остерегаться от всевозможных интриг с провокациями прихвостней Хюррем Султан. Вполне достаточно того, что несчастная Михрибишах-калфа погибла вчера из-за пламенного душевного рвения жестоко покарать проклятую Главную Хасеки Нашего Достопочтенного Повелителя, о чём, сейчас, наверное, во всю шумит весь гарем, подобно пчелиному улию.
Глубоко тронутая искренней душевной заботой о её благополучии, Дилвин Хатун, вновь почтительно поклонилась заботливой Султанше солнца и луны и душевно поблагодарила её искренними заверениями:
--Примите мою искреннюю Вам благодарность за своевременные предостережения, только можете не беспокоиться, Султанша, ибо я хорошо знаю своё место и сама в бессмысленный бой с главной Хасеки не полезу, даже, если она с её преданными людьми будут вести активную провокацию.—и, не говоря больше ни единого слова, почтительно откланялась, и с молчаливого позволения обеих Султанш продолжила свой путь в общую комнату, провожаемая одобряющим взглядом Михримах с Эсмахан Султан, погружённых в глубокую мрачную задумчивость.
--Ну, раз к Шехзаде Селиму нам не сходить, то можно проведать Шехзаде Мустафу. Он, кажется, сегодня уезжает обратно в санджак Амасья, Михримах.—привлекая к себе внимание дражайшей кузины, воодушевлённо предложила ей Эсмахан Султан, благодаря чему её белокурая двоюродная сестра, мгновенно вышла из глубокой мрачной задумчивости и со слабой надеждой в приятном мягком голосе небрежно произнесла со вздохом огромного облегчения:
--Дай то, милостивейший Аллах, и его проклятущая мамаша уберётся вместе с ним отсюда, чтобы нам, хоть, наконец-то, стало легче жить!—что вызвало беззаботный звонкий смех её черноволосой собеседницы.
Именно, в эту самую минуту, к ним, сопровождаемый своими телохранителями, на встречу вышел сам Шехзаде Мустафа, который, вероятно, шёл в покои к дражайшей Валиде за благословением на дальнюю дорогу, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, что ему здесь больше делать нечего, да и санджак больше не может находиться без своего санджак-бея, но, услыхав беззаботный весёлый звонкий смех дражайших кузин, подал повелительный знак телохранителям о том, чтобы те оставались на месте и не шли с ним дальше, так как в гарем посторонним мужчинам, не являющимися представителями султанской семьи, путь в гарем строжайше запрещён, решительно приблизился к кузинам и, одарив их искренней доброжелательной улыбкой, участливо спросил:
--Ну и, что же, позвольте мне узнать, вас так сильно развеселило?—благодаря чему, Михримах Султан, вновь приобрела прежнюю серьёзность, с которой небрежно обронила:
--Да, вот радуемся тому, что ты вместе со своей надоедливой мамашей, наконец-то, уберётесь отсюда и вернётесь в Амасью, дорогой братец!—что прозвучало очень саркастически, не говоря уже о том, что заразительно, из-за чего Шехзаде Мустафа поддержал сестру добродушным смехом, во время которого поспешил её разочаровать:
--Мне, конечно, искренне хотелось бы тоже, чтобы моя Валиде поехала вместе со мной и моим гаремом, который бы и возглавила, но она решила остаться здесь, ждать возвращения Повелителя из военного похода, чтобы потом поехать вместе с Шехзаде Баязидом в его санджак. Так что, вам всем придётся её потерпеть ещё пару лет.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Шехзаде вместе с двумя юными Султаншами погрузились в глубокую мрачную задумчивость о том, как им защититься от пагубного влияния Хюррем Султан, уже изрядно действующее им всем на нервы и уверенные в том, что Шах Султан вместе с Лютфи-пашой, непременно найдут выход из столь серьёзной проблемы, как Главная Хасеки Султана Сулеймана, о чём уже подумывала амбициозная Михримах Султан, подтверждая это загадочной, даже в какой-то степени, коварной улыбкой, что, внутренне всего напрягло Шехзаде Мустафу.
Только он не стал ничего высказывать ей и, наконец, распрощавшись с обеими Султаншами, продолжил свой путь к покоям дражайшей Валиде Хюррем Султан, провожаемый, всё тем же, очень мрачным задумчивым взглядом Михримах и Эсмахан Султан.
Хюррем Султан находилась в своих просторных покоях и, царственно восседая на парчовой тахте, утопая в золотых ярких солнечных лучах, давала последние наставления, стоявшей перед ней в почтительном поклоне, Нергиз Хатун, которая сегодня была облачена в изящное сиреневое атласное, обшитое бирюзовым блестящим кружевом, платье с шифоновыми сиреневыми рукавами, не смеющей поднять на влиятельную госпожу голубых глаз, выражающих глубокую мрачную задумчивость.
--Сегодня ты вместе с моим самым старшим Шехзаде возвращаешься в провинцию Амасия, где тебе предстоит не только возглавить управление его гаремом, но, что самое главное, стать в нём моими глазами и ушами, докладывая мне обо всём том, что там происходит. В этом тебе станут помогать Джаннет-калфа и Хаджи-ага. Их я уже обо всём проинструктировала,
--Селим, а, если она внезапно попала под ярость Хюррем Султан, которая приказала своим прихвостням убить и утопить в Босфоре бедняжку?!—даже не догадываясь о том, что её предчувствия окажутся правдивы, невольно приведя это к тому, что из мужественной груди юного Шехзаде Селима вырвался новый тяжёлый понимающий вздох, с которым он с огромной нежностью поцеловал возлюбленную в чувственные мягкие тёплые губы и, подбадривая произнёс:
--Не думай о плохом, любовь моя! С твоей калфой всё будет хорошо, и она непременно вернётся к тебе.
Только юная Санавбер Хатун, хотя и искренне желала надеяться на лучшее, но верила в возвращение подруги с большим трудом, благодаря чему, опять тяжело вздохнула и заключила:
--Даже не знаю, Шехзаде! Аминь!—невольной свидетельницей чего стала, крайне бесшумно вошедшая в просторные покои к любимому племяннику Шаххубан Султан, выглядевшая какой-то чрезмерно перевозбуждённой, чем встревожила ещё больше и без того, очень сильно обеспокоенных юношу с девушкой, заставив их, незамедлительно опомниться и, встав с широкого ложа, почтительно поклониться Султанше, которая, словно угадав их тревожные мысли, выпалила, практически с порога:
--Не жди возвращения Михрибишах-калфы, Санавбер, ибо несчастная погибла от руки коварной проклятущей змеи Хюррем! Она приказала утопить бедняжку в Босфоре!—чем потрясла не на шутку молодых людей, заставив их ошарашено переглянуться между собой.
--Но, откуда Вам стало об этом известно, Султанша?—собравшись постепенно с мыслями, наконец, поинтересовался Шехзаде Селим, благодаря чему, Шаххубан Султан понимающе тяжело вздохнула и, ничего не скрывая, ответила:
--Я только что сама видела, как стражники выносили из хаммама её, зашитый в кожаный мешок, труп.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого все стояли посреди роскошных покоев и скорбно смотрели друг на друга, хорошо ощущая то, как в их справедливой душе постепенно закипает праведный гнев с непреодолимой жаждой немедленного отмщения.
Но, а, когда первые солнечные лучи озарили всё вокруг ярким золотисто-медным светом, юная Санавбер Хатун, облачённая в шёлковые сиреневато-синие сорочку с пеньюаром с гипюровой тесьмой, уже больше не спала, а стояла перед большим прямоугольным зеркалом с золотой рамой, глубоко погружённая во мрачную задумчивость о вечернем разговоре с Шах Султан, известившей её с Шехзаде Селимом о трагической гибели Михрибишах-калфы, искренне жалея верную подругу-рабыню и не понимая одного, для чего та пошла в хамам в тот момент, когда там находилась Главная Хасеки Повелителя Хюррем Султан. Неужели Михрибишах, считая Султаншу виновной в, якобы, гибели её, Санавбер, пришла туда для того, чтобы справедливо покарать проклятущую госпожу, но, в результате погибла сама?! Сколько вопросов, на которые нет ответа проносились в золотоволосой голове очаровательной юной Санавбер Хатун, невольно приведя это к тому, что из её соблазнительной упругой пышной груди вырвался измождённый, наполненный невыносимой печалью, вздох:
--Покойся с миром, Михрибишах!—что не укрылось от внимания, вышедшего к дражайшей возлюбленной из спальни, Шехзаде Селима, одетого в шёлковую пижаму цвета золотистого шампанского и, держа в сильных мужественных руках шифоновый светлый платок, вытирал им их. Он был заворожён чарующим обликом дражайшей юной возлюбленной, благодаря чему, поддержал её взаимным печальным вздохом:
--Аминь, Санавбер!—чем мгновенно привлёк к себе внимание дражайшей возлюбленной, которая, слегка вздрогнув от неожиданности, постепенно собралась с мыслями и, вовремя спохватившись, плавно обернулась к нему и, почтительно поклонившись возлюбленному мужчине, с доброжелательной улыбкой приветственно выдохнула:
--Доброе утро, Шехзаде!—что послужило сигналом к решительным действиям для юного Шехзаде Селима, благодаря чему, он уверенно подошёл к дражайшей юной возлюбленной и, заключив её в крепкие объятия, заворожено всмотрелся в бездонные омуты голубых глаз Санавбер Хатун, хорошо ощущая то, как он начинает в них добровольно тонуть, чуть слышно выдохнул:
--И тебе, моя Санавбер!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно припал к её чувственным пухлым губам тёплыми мягкими губами и поцеловал их с неистовым пылом, перед чем юная девушка не смогла устоять и, инстинктивно обвив его мужественный стройный стан заботливыми руками, ответила на его пламенный сладостный зов с взаимным неистовым пылом, от которого у возлюбленной пары голова пошла кругом, не говоря уже о том, что ноги стали, словно ватные, а души стали единым целым.
Немного позднее, а менно сразу после свершения утреннего намаза, когда возлюбленная юная пара Шехзаде Селим с Санавбер Хатун уже привели себя в благопристойный вид, облачившись в роскошные одеяния, они сидели на тахте напротив круглого низкого стола, накрытого многочисленными, испускающими, разыгрывающий аппетит, вкусными ароматы, яствами, ведя душевный разговор друг с другом во время лёгкого завтрака, тяжёлые дубовые створки широкой двери, крайне бесшумно отворились, и в просторные, дорого обставленные, покои к Шехзаде Селиму робко вошла хорошенькая черноволосая с выразительными тёмными карими, почти чёрными, надёжно скрытыми под густой чёлкой, глазами, очень юная наложница, обладающая стройной фигурой со светлой, практически белоснежной гладкой, как лицевая сторона атласного тканевого полотна, кожей, которой на вид было, где-то лет 13-15, не больше. Девушка была облачена в яркое оранжевое шёлковое платье с парчовым безрукавным кафтаном и шифоновыми рукавами. Она мягко, подобно невесомой пушинке, либо снежинке, приблизилась к юной возлюбленной паре и, почтительно им, поклонившись, откровенно доложила, словно, читая их немой вопрос, застывший во внимательном заинтересованном взгляде:
--Меня прислала к вам в услужение Шах Султан, многоуважаемая Санавбер Хатун. Моё имя—Дилвин. Мне пятнадцать лет. В гареме нахожусь уже два года. Привезена из Румынии.–и для большей убедительности, даже поцеловала полы роскошного шёлкового яркого зелёного атласного, обшитого золотым кружевом, платья Санавбер Хатун в знак преданности, чем заставила возлюбленных потрясённо переглянуться между собой и, постепенно, хотя это и далось им не сразу, собраться с мыслями и, наконец, снова заговорить, что сделала сама дражайшая икбаль Шехзаде Селима Санавбер Хатун с искренней доброжелательностью и дипломатичностью:
--В том, что ты преданная, ещё необходимо проверить тебя, Дилвин, но, а как ты докажешь мне с Шехзаде Селимом свою преданность, уже решать тебе самой.
Юная Дилвин Хатун прекрасно поняла дражайшую возлюбленную юного Шехзаде Селима, собственно, как и его самого, благодаря чему, вновь почтительно им поклонилась и принялась молчаливо им прислуживать во время завтрака, стараясь быть для них, как можно не заметной, что далось ей успешно, ведь юноша с девушкой уже совершенно забыли о её существовании и присутствии здесь в покоях, вернувшись к своему душевному разговору.
--Вероятно, достопочтенная Шах Султан решила, что мне никак нельзя обходиться без верной помощницы, вот и приблизила ко мне эту, совсем ещё юную девочку с кукольной внешностью!—с одобрительным вздохом заключила Санавбер Хатун, периодически приветливо посматривая на свою новую компаньонку-помощницу, чем вызвала понимающий доброжелательный вздох у Шехзаде Селима:
--Таковы традиции османского султанского гарема, гласящие о том, что фаворитки Падишаха, либо Шехзаде, не говоря уже о женских представительницах Правящей семьи не должны обходиться без верных слуг, следующих за госпожами повсюду, Санавбер!
Юная Санавбер Хатун, вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что, здесь в гареме, на смену погибших рабов приближаются новые рабы, благодаря чему, совершенно не заметила того, как, вновь печально вздохнула.
Когда же Дилвин Хатун освободилась и была отправлена Санавбер Хатун обратно в гарем, девушка, проходя по, залитому яркими солнечными лучами, мраморному дворцовому коридору, уже подходила к гарему, у самого выхода из которого встретилась с , вышедшими к ней, о чём-то беззаботно и весело беседующими, Михримах с Эсмахан Султан, которым Дилвин мгновенно почтительно поклонилась и добродушно произнесла:
--Позвольте пожелать вам самого доброго дня, Султанши!—чем мгновенно привлекла к себе внимание обеих Султанш, заставив их, бросить на неё одобрительный взгляд и единогласно произнести в ответ с взаимной приветливостью:
--И тебе того же, Дилвин Хатун!—и, не говоря больше ни единого слова, уже собрались продолжить свой путь в сторону мужской части дворца, вознамерившись проведать Шехзаде Селима, о чём и, вновь весело заговорили друг с другом, заставив, стоявшую всё это время возле них, Дилвин Хатун, внезапно опомниться и, словно спохватившись, незамедлительно доложить:
--Великодушно простите меня за дерзость, Султанши. Только позвольте мне Вам доложить о том, что Шехзаде Селим сейчас никого из вас не сможет принять, так как проводит время с Санавбер Хатун—своей дражайшей фавориткой. Они сейчас завтракают, а потом собираются немного прогуляться по дворцовому саду.—чем заставила обеих Султанш, вновь удивлённо переглянуться между собой.
--А откуда ты узнала об их планах, Хатун? Ах, да! Ты же с сегодняшнего дня стала новой помощницей нашей дорогой Санавбер Хатун.—задала собеседнице вопрос, на который сама же и ответила Михримах Султан, но, а, затем выдержав небольшую паузу, отошла с юной рабыней немного в сторону от, ничего не понимающей, Эсмахан Султан и предостерегающе чуть слышно заговорила.—Это, конечно хорошо, что ты вызвалась прислуживать нашей дорогой Санавбер Хатун, Дилвин, только, если хочешь прожить долго и счастливо, старайся остерегаться от всевозможных интриг с провокациями прихвостней Хюррем Султан. Вполне достаточно того, что несчастная Михрибишах-калфа погибла вчера из-за пламенного душевного рвения жестоко покарать проклятую Главную Хасеки Нашего Достопочтенного Повелителя, о чём, сейчас, наверное, во всю шумит весь гарем, подобно пчелиному улию.
Глубоко тронутая искренней душевной заботой о её благополучии, Дилвин Хатун, вновь почтительно поклонилась заботливой Султанше солнца и луны и душевно поблагодарила её искренними заверениями:
--Примите мою искреннюю Вам благодарность за своевременные предостережения, только можете не беспокоиться, Султанша, ибо я хорошо знаю своё место и сама в бессмысленный бой с главной Хасеки не полезу, даже, если она с её преданными людьми будут вести активную провокацию.—и, не говоря больше ни единого слова, почтительно откланялась, и с молчаливого позволения обеих Султанш продолжила свой путь в общую комнату, провожаемая одобряющим взглядом Михримах с Эсмахан Султан, погружённых в глубокую мрачную задумчивость.
--Ну, раз к Шехзаде Селиму нам не сходить, то можно проведать Шехзаде Мустафу. Он, кажется, сегодня уезжает обратно в санджак Амасья, Михримах.—привлекая к себе внимание дражайшей кузины, воодушевлённо предложила ей Эсмахан Султан, благодаря чему её белокурая двоюродная сестра, мгновенно вышла из глубокой мрачной задумчивости и со слабой надеждой в приятном мягком голосе небрежно произнесла со вздохом огромного облегчения:
--Дай то, милостивейший Аллах, и его проклятущая мамаша уберётся вместе с ним отсюда, чтобы нам, хоть, наконец-то, стало легче жить!—что вызвало беззаботный звонкий смех её черноволосой собеседницы.
Именно, в эту самую минуту, к ним, сопровождаемый своими телохранителями, на встречу вышел сам Шехзаде Мустафа, который, вероятно, шёл в покои к дражайшей Валиде за благословением на дальнюю дорогу, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, что ему здесь больше делать нечего, да и санджак больше не может находиться без своего санджак-бея, но, услыхав беззаботный весёлый звонкий смех дражайших кузин, подал повелительный знак телохранителям о том, чтобы те оставались на месте и не шли с ним дальше, так как в гарем посторонним мужчинам, не являющимися представителями султанской семьи, путь в гарем строжайше запрещён, решительно приблизился к кузинам и, одарив их искренней доброжелательной улыбкой, участливо спросил:
--Ну и, что же, позвольте мне узнать, вас так сильно развеселило?—благодаря чему, Михримах Султан, вновь приобрела прежнюю серьёзность, с которой небрежно обронила:
--Да, вот радуемся тому, что ты вместе со своей надоедливой мамашей, наконец-то, уберётесь отсюда и вернётесь в Амасью, дорогой братец!—что прозвучало очень саркастически, не говоря уже о том, что заразительно, из-за чего Шехзаде Мустафа поддержал сестру добродушным смехом, во время которого поспешил её разочаровать:
--Мне, конечно, искренне хотелось бы тоже, чтобы моя Валиде поехала вместе со мной и моим гаремом, который бы и возглавила, но она решила остаться здесь, ждать возвращения Повелителя из военного похода, чтобы потом поехать вместе с Шехзаде Баязидом в его санджак. Так что, вам всем придётся её потерпеть ещё пару лет.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Шехзаде вместе с двумя юными Султаншами погрузились в глубокую мрачную задумчивость о том, как им защититься от пагубного влияния Хюррем Султан, уже изрядно действующее им всем на нервы и уверенные в том, что Шах Султан вместе с Лютфи-пашой, непременно найдут выход из столь серьёзной проблемы, как Главная Хасеки Султана Сулеймана, о чём уже подумывала амбициозная Михримах Султан, подтверждая это загадочной, даже в какой-то степени, коварной улыбкой, что, внутренне всего напрягло Шехзаде Мустафу.
Только он не стал ничего высказывать ей и, наконец, распрощавшись с обеими Султаншами, продолжил свой путь к покоям дражайшей Валиде Хюррем Султан, провожаемый, всё тем же, очень мрачным задумчивым взглядом Михримах и Эсмахан Султан.
Хюррем Султан находилась в своих просторных покоях и, царственно восседая на парчовой тахте, утопая в золотых ярких солнечных лучах, давала последние наставления, стоявшей перед ней в почтительном поклоне, Нергиз Хатун, которая сегодня была облачена в изящное сиреневое атласное, обшитое бирюзовым блестящим кружевом, платье с шифоновыми сиреневыми рукавами, не смеющей поднять на влиятельную госпожу голубых глаз, выражающих глубокую мрачную задумчивость.
--Сегодня ты вместе с моим самым старшим Шехзаде возвращаешься в провинцию Амасия, где тебе предстоит не только возглавить управление его гаремом, но, что самое главное, стать в нём моими глазами и ушами, докладывая мне обо всём том, что там происходит. В этом тебе станут помогать Джаннет-калфа и Хаджи-ага. Их я уже обо всём проинструктировала,
