– Кого там черти принесли? – Щёлкнул замок, и недовольная интонация тут же сменилась восторженным изумлением: – Хайни!
Мама была маленькой и сухонькой. Когда-то она казалась ему полной и высокой; то ли он вырос, то ли она съёжилась, не поймёшь. Но эта маленькая старушка вцепилась в него с энергией пяти молодых и не выпустила из рук, пока не затискала и не зацеловала со всех сторон.
– Пауль! Смотри, кто к нам приехал! – Только после этого она сочла возможным поделиться радостью.
Пришаркал отец, долго тряс ему руку, хлопал по спине и плечам. Наконец, церемония встречи завершилась, его втащили в прихожую, мама повесила в шкаф его плащ, а папа выдал мохнатые тапочки. Пока он переобувался, мама с восторгом пялилась на мундир.
– Хайни, какая красивая звёздочка! Почему ты раньше её не носил?
– Мам, это знак различия, – смущаясь, ответил он. – Звезда адмирала. Меня ж повысили.
– Я всегда говорил, что в конце концов из тебя выйдет толк, – проворчал отец.
– А вот эта? – Мама ткнула в мальтийский крест. – Тоже очень миленькая.
– А это мне вручил сам великий магистр мальтийского ордена. – Хайнрих не удержался от хвастовства. – Я теперь рыцарь-командор.
– Ох, Хайни! – Мама сложила ладошки с мягким упрёком. – Когда же ты повзрослеешь? Всё играешь в рыцарей…
– Мам, да я серьёзно, – обиделся он. – Я в Рим ездил, в резиденцию мальтийцев. Меня сочли достойным.
Мама капризно поджала губки.
– Нет чтобы сразу домой, к родителям, ты по всяким Римам разъезжаешь!
Хайнрих молча закатил глаза. В силу некоторых непреодолимых причин высказать ей то, что он обязательно вывалил бы на любого другого, предъявившего ему необоснованную претензию, было никак нельзя. Он уже жалел, что сказал о поездке в Рим. И радовался, что не заикнулся о визите к координатору. Служба – для родителей не оправдание.
– Совсем о нас не думаешь, – с укором сказала мама и обернулась к папе за поддержкой.
– Да, – пробурчал тот.
– Мам, пап… ну, я больше не буду. – Бороться с этим невозможно, лучше сдаться сразу и добровольно. – Я исправлюсь, честное слово.
– Вот то-то же. – Мама стукнула его пальчиком по носу и поволокла к столу. – У нас жареные колбаски. Надеюсь, у тебя хватило ума не перебивать аппетит?
– Я всё съем, – клятвенно пообещал он.
Они с папой наворачивали колбаски под пиво, а мама без перерыва болтала, подкладывая гарнир.
– Хайни, как здорово, что ты приехал! Дядя Берти сейчас в Инсбруке, он будет рад с тобой повидаться…
– Мам, я ненадолго, – предупредил он.
– Дорогой, ну о чём ты говоришь? Тебе обязательно надо встретиться с дядей Берти. А с ним Лаура и Ганс. Они приехали на свадьбу Барбары… Кстати, ты тоже должен пойти, вот удачно, что ты приехал!
Хайнрих помнил дядю Берти, маминого младшего двоюродного брата, но кто такие Лаура с Гансом, не имел понятия. Или просто забыл? Ещё и Барбара какая-то. О Боже, они потащат его на свадьбу. Они же знают, как он ненавидит все эти свадьбы, крестины, дни рождения…
– Там будут незамужние подруги Барбары, – намекнула мама.
Поэтому он их и ненавидит!
– Ты знаешь, Хайни, мы не думали, что ты приедешь, и не присмотрели для тебя девушку…
Вот счастье-то!
– Но Барбара очень милая, и её подруги тоже. Образованные, воспитанные девушки из приличных семей. Они тебе понравятся. Дорогой, не гримасничай, матери лучше знать! Ты уже большой мальчик, тебе давно пора завести невесту, а там и…
Он тихо застонал.
– Мам…
– Не спорь! Хайни, тебе уже пятьдесят лет, а ты до сих пор…
– Мне сорок девять, – поправил он.
– Какая разница? – Ну да, попробовал бы он сказать маме, что ей девяносто! Не миновать скандала и покаяния, и весь сыр-бор из-за того, что ей восемьдесят восемь с половиной. – Тебе почти пятьдесят, а ты продолжаешь вести себя, как безответственный мальчишка! – Она обернулась к папе.
– Да, – проворчал отец.
– Хайни, тебе что, не нравятся женщины? – Мама сделала большие глаза. – Ну, надо как-то преодолеть себя! К твоему возрасту женятся даже убеждённые гомосексуалисты.
– Я не гомосексуалист! – взвился он. Да что ж это такое? Чёрт, надо стереть тот проклятый рисунок. – У меня есть женщина. Я люблю её, и она меня любит. Всё!
Мама упёрла руки в боки, не выпуская полотенца и поварёшки.
– Что значит – всё, Хайни? У тебя появилась девушка, а мы с папой ничего не знаем? Пауль! – Она топнула ногой.
Отец отвлёкся от колбаски и хмуро подтвердил:
– Да.
– Дорогой, ты должен всё нам рассказать. Где вы познакомились?
– На орбитальной станции, – честно ответил Хайнрих.
– Боже мой! – воскликнула мама. – Ну откуда на вашей станции взяться приличной девушке? Наверняка какая-нибудь авантюристка или развратница. – Она скорбно покачала головой. – Как её зовут?
– Салима, – сказал он.
И пожалел.
– Хайни! Это не христианское имя.
– Она мусульманка, – признался он.
Мама схватилась за правую сторону груди:
– Боже мой! Хайни, ты сошёл с ума? Пауль, ты слышал? Наш сын спутался с мусульманкой! Он не сможет венчаться, он… Боже, о чём я? Хайни, мы с отцом не можем этого позволить! Пауль, ты представляешь? В нашей семье – какая-то мусульманская мигрантка, как пить дать, нищая и вороватая!
– Линда, сердце не там, – неловко поправил отец.
Она тотчас схватилась за грудь слева. Эти сцены были знакомы Хайнриху с детства, но мама до сих пор не запомнила, где должно быть сердце, шестьдесят пять лет замужества за кардиохирургом не помогли.
– Мам, ну прекрати, – попросил Хайнрих. – Ты её не знаешь, зачем заранее оскорблять? Она вовсе не нищая. Настоящая принцесса, честное слово.
Мама всплеснула руками:
– Хайни, как в твои годы можно быть таким наивным? Посмотри на себя! Ты же не юный Аполлон, бреешь голову, чтобы не замечали лысину. Ты даже на танцы не ходишь, потому что не умеешь танцевать. Торчишь годами в Богом забытой дыре, совсем одичал! Какая принцесса на такое сокровище позарится? Поверь мне, дорогой: она аферистка.
Хайнрих заскрипел зубами.
– Втёрлась к тебе в доверие, – продолжала мама, – потом просочится в нашу семью, унаследует наш дом… Пауль?
Отец кашлянул.
– Линда, послушай меня. Какая, по большому счёту, разница? Нам бы радоваться, что мальчику приглянулась хоть какая-то девка. Мусульманка, не мусульманка, аферистка, не аферистка… Пусть быстрее женится на ней и заделает ребёнка, не откладывая! Вот что важно.
Мама фыркнула. Однако Хайнрих по своему опыту знал: отец молчун и почти всегда поддакивает матери, но если уж выскажет особое мнение, будет держаться за него до конца, проще убить, чем переубедить. Мама его любит и в конце концов с ним согласится.
– И верно, дорогой, – проговорила она менее нетерпимо. – Женись уже на ком хочешь, только поскорее. Хайни, нам нужны внуки! У всех наших соседей есть внуки, и не по одному. Только мы, как неприкаянные… – Она всхлипнула и утёрла слезу полотенцем.
Хайнрих закусил губу. Он очень хотел бы жениться на Салиме, даже вопреки родительской воле, если бы так повернулось. Но о внуках для мамы с папой он как-то не думал. Он вовсе не видел своё жизненное призвание в том, чтобы становиться отцом. Нет – и не надо. Но, кажется, родителям сильно не понравится, если он скажет им, что его девушка не рвётся продолжить их род. Сейчас прямо, всё бросит и начнёт им внуков рожать, одного за другим, ага.
Лучше бы он вообще не заводил этот разговор. Всё равно он не может сказать родителям самого главного. Пока Салима официально не объявила его женихом, он не позволит себе прямым текстом трепаться об их отношениях, давая поводы для всевозможных пересудов. А может, и не объявит никогда. Вот же засада!
Дьёрдь Галаци вылез из такси, придерживая полы сутаны, чтобы не запачкаться о мокрый порожек и заляпанный ледяной слякотью кузов. Время для возвращения на «Ийон Тихий» он выбрал крайне неудачное: сверху падал не то дождь со снегом, не то снег с дождём, а у курсантов Академии как раз был перерыв, и они, невзирая на пакостную погоду, высыпали поглазеть на корабль и поприставать к настоящим космическим волкам. Дьёрдь торопливо миновал молодёжь, благословляя всех без разбору и молясь, чтобы никто не зацепил его расспросами, каково оно там, в космосе. Он и так чувствовал себя выпотрошенным.
Кардинал Джеронимо Натта вызвал его к себе в Байк-паркинг и устроил форменный допрос с пристрастием. Выспрашивал до мельчайших подробностей всё, что происходило на «Ийоне Тихом» с того самого момента, как епископ Галаци ступил на его борт: и кто что кому говорил, и кто как выглядел, и что он по каждому поводу мыслил и предпринимал. Кардинал был холоден и сердит, его речь так и сочилась недовольством, и Дьёрдь уже думал, что судьба ему закончить карьеру в каком-нибудь дальнем монастыре, выпрашивая у Господа помилование за невольные грехи. Однако – обошлось. Репрессий не последовало, хотя резюме кардинала было малоприятным:
– Вы слабы и несовершенны, Галаци. Ваше счастье в том, что вы это сознаёте и не грешите самонадеянностью. Во времена расцвета Церкви вы не поднялись бы выше приходского священника, но ныне я вынужден дорожить теми, кто честно служит Богу всеми своими силами и умениями, как бы они ни были ничтожны. Вы останетесь на своём месте, Галаци.
У епископа вырвался непроизвольный вздох облегчения, и кардинал Натта поморщился, прежде чем продолжить:
– Вы останетесь, ибо вреда и неправильности я в ваших действиях не нахожу. Вы исполняли свой долг в той мере, в какой это было для вас посильно. Вы заметили вмешательство сатаны, пускай всего лишь по косвенным признакам, вы незамедлительно доложили мне, и не ваша вина в том, что не удалось вовремя достучаться до главнокомандующего. Вы смогли несколько облегчить душу капитана Гржельчика, вы отвратили его от суицида… Малая капля, лёгшая в чашу света, может стать решающей, когда весы колеблются. Вот почему я не смещаю вас и не назначаю наказания… надеюсь, вам понятно, за что?
– Да, ваше высокопреосвященство. – Дьёрдь склонил голову. – Я не справился с ситуацией в целом, чего требовал мой высокий сан.
– Помните об этом, Галаци. Половина наших епископов немощны и неумелы, таковы реалии современности. Но нам необходима сильная Церковь, и недостаток мощи следует восполнить избытком веры, рвения и здравого размышления. Постарайтесь не разочаровать меня, епископ. Это в ваших же интересах.
Кардинал отпустил его взмахом руки. Сутана на спине Дьёрдя насквозь промокла от пота, сердце бешено стучало. Всю дорогу до Ебурга он не расставался с чётками и привёл-таки дух в надлежащее состояние покоя, но до сих пор чувствовал себя выжатым, как лимон в чае.
И тем не менее, выйдя к тренировочному полю Академии, Дьёрдь почувствовал себя так, словно почву окончательно выбили из-под ног. На какой-то миг ему показалось, будто корабль, стоящий посреди бетонной площадки, подменили. Бог так не шутит, значит… Он с замиранием сердца пригляделся, и его слегка отпустило. Всё же это был «Ийон Тихий», просто расписанный до неузнаваемости невразумительными сентенциями по-хантски и странными картиночками. Одна из картинок изображала верхнюю половину сурового мужчины в красной кардинальской шапочке и мантии, вокруг шапочки сиял золотистый нимб, а мужчина оч-чень недобро грозил пальцем неизвестному собеседнику. Несмотря на немного карикатурный стиль, в нём легко узнавался Джеронимо Натта. Подпись под картинкой гласила: «Бог с нами, пенис с вами». Хорошо, что не наоборот. Дьёрдю стало вдруг интересно: одобрил бы кардинал эту живопись? С одной стороны, шокирующе и где-то даже кощунственно. С другой – идеологически верно.
Передёрнувшись – то ли от специфического впечатления, то ли от общей промозглости воздуха, – он поднялся по трапу. На верхней площадке курил сигарету вампир, ничуть не страдая от холода, ветра и сыплющейся с неба дряни, в отличие от попрятавшихся землян.
– Грешная привычка, – осуждающе заметил Дьёрдь.
Шитанн пожал плечами.
– Это не привычка. Ребята угостили, почему не попробовать?
– Все так поначалу говорят, – проворчал епископ. – А потом оглянуться не успеешь, как затянет, и свернёшь на дорогу в геенну огненную.
– Тебе-то что, церковник? – прищурился Аддарекх. – Я ж, по-твоему, и так адская нечисть.
– Нечисть нечисти рознь, – нейтрально промолвил Дьёрдь, не вступая в дискуссию, и сменил тему, от греха подальше: – Охота тебе торчать в этой сырости, словно нарочно созданной Господом, дабы люди дома сидели?
Он снова пожал плечами.
– Нормальная погода. У меня дома как раз такая погода обычно и есть. Там, где когда-то был мой дом. – Он помрачнел.
Кардинал с неодобрением отнесся к тому, что на «Ийоне» теперь служит вампир, но ни о каких санкциях не распорядился. Отпустить ситуацию, и всё. Однако он не мог не понимать, что Дьёрдь уже в этой ситуации по уши. Епископ знал, что шитанн отрёкся от родины, и знал, что его на это толкнуло. Хуже того, забывшись, он дал вампиру утешение. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Но кардинал не лишил его сана и не осудил, даже за это. Новый враг нынче был для Церкви важнее старого, с тысячелетним стажем. И Дьёрдь колебался, не будучи твёрдо уверен в своей линии. Должен ли он, как официальный представитель Церкви, встать на её позиции и не сходить с них, будучи стоек к искушениям? Но Аддарекх – член экипажа «Ийона», он сражался за него, он оброс связями, у него тут женщина, друзья, приятели, они поят его кровью… Проклясть их всех заодно – посеять на крейсере недовольство и рознь, вбить в корабельное братство клин, в конечном счёте своими руками открыть дорогу тьме, которая всегда готова хлынуть в любую щель. Да и чисто по-человечески вампир не казался засланцем ада. Вон, кот к нему ластится. Если шитанн сотворил и не Бог, то, пребывая в этом мире, грешат они не более иных Божьих рас и страдают не менее. Поговорив несколько раз с Аддарекхом, епископ стал это отчётливо понимать.
Утраченный дом был для Аддарекха больной темой, и Дьёрдь поспешил свернуть с неё.
– А что такое с кораблём, вампир? Зачем его этак размалевали? Я чуть умом не повредился.
Шитанн хмыкнул.
– Зачем да почему – не моё маленькое дело, поп. У крейсера объявился капитан, а у капитана на борту, как известно, власть абсолютная. Он приказал – мы сделали.
– Капитан? – невольно заинтересовался Дьёрдь. – Что за капитан?
– Хайнрих Шварц. Он на периметре сидел, когда «Ийон» швартовал там пострадавших от шнурогрызок.
Дьёрдь перекрестился и символически обозначил сплёвывание через плечо – плевать по-настоящему на корабле и вблизи оного не годится, негигиенично. Эти шнурогрызки – уж точно не от Господа.
– Как он к нам-то попал? – удивился епископ. – Где станция периметра, и где ГС-крейсер!
Вампир опять пожал плечами – любимый жест.
– Личное решение координатора.
Дьёрдь почти не помнил Шварца, у орбитальной станции они стояли недолго, поводов знакомиться с комендантом не было.
– И как он? – осторожно осведомился Дьёрдь.
Шитанн ухмыльнулся.
– Нравом крут и бездельников не терпит. Христианин – тебя ведь это больше всего волнует, церковник? Член какого-то вашего воинствующего ордена, будь он неладен.
– Следи за словами, вампир, – строго напомнил епископ. – Как ты, любопытно, будешь уживаться с адептом воинствующего ордена, да с твоим-то вольным языком? Гржельчик сквозь пальцы смотрел, а этот погонит прочь с корабля, и вся недолга.
Мама была маленькой и сухонькой. Когда-то она казалась ему полной и высокой; то ли он вырос, то ли она съёжилась, не поймёшь. Но эта маленькая старушка вцепилась в него с энергией пяти молодых и не выпустила из рук, пока не затискала и не зацеловала со всех сторон.
– Пауль! Смотри, кто к нам приехал! – Только после этого она сочла возможным поделиться радостью.
Пришаркал отец, долго тряс ему руку, хлопал по спине и плечам. Наконец, церемония встречи завершилась, его втащили в прихожую, мама повесила в шкаф его плащ, а папа выдал мохнатые тапочки. Пока он переобувался, мама с восторгом пялилась на мундир.
– Хайни, какая красивая звёздочка! Почему ты раньше её не носил?
– Мам, это знак различия, – смущаясь, ответил он. – Звезда адмирала. Меня ж повысили.
– Я всегда говорил, что в конце концов из тебя выйдет толк, – проворчал отец.
– А вот эта? – Мама ткнула в мальтийский крест. – Тоже очень миленькая.
– А это мне вручил сам великий магистр мальтийского ордена. – Хайнрих не удержался от хвастовства. – Я теперь рыцарь-командор.
– Ох, Хайни! – Мама сложила ладошки с мягким упрёком. – Когда же ты повзрослеешь? Всё играешь в рыцарей…
– Мам, да я серьёзно, – обиделся он. – Я в Рим ездил, в резиденцию мальтийцев. Меня сочли достойным.
Мама капризно поджала губки.
– Нет чтобы сразу домой, к родителям, ты по всяким Римам разъезжаешь!
Хайнрих молча закатил глаза. В силу некоторых непреодолимых причин высказать ей то, что он обязательно вывалил бы на любого другого, предъявившего ему необоснованную претензию, было никак нельзя. Он уже жалел, что сказал о поездке в Рим. И радовался, что не заикнулся о визите к координатору. Служба – для родителей не оправдание.
– Совсем о нас не думаешь, – с укором сказала мама и обернулась к папе за поддержкой.
– Да, – пробурчал тот.
– Мам, пап… ну, я больше не буду. – Бороться с этим невозможно, лучше сдаться сразу и добровольно. – Я исправлюсь, честное слово.
– Вот то-то же. – Мама стукнула его пальчиком по носу и поволокла к столу. – У нас жареные колбаски. Надеюсь, у тебя хватило ума не перебивать аппетит?
– Я всё съем, – клятвенно пообещал он.
Они с папой наворачивали колбаски под пиво, а мама без перерыва болтала, подкладывая гарнир.
– Хайни, как здорово, что ты приехал! Дядя Берти сейчас в Инсбруке, он будет рад с тобой повидаться…
– Мам, я ненадолго, – предупредил он.
– Дорогой, ну о чём ты говоришь? Тебе обязательно надо встретиться с дядей Берти. А с ним Лаура и Ганс. Они приехали на свадьбу Барбары… Кстати, ты тоже должен пойти, вот удачно, что ты приехал!
Хайнрих помнил дядю Берти, маминого младшего двоюродного брата, но кто такие Лаура с Гансом, не имел понятия. Или просто забыл? Ещё и Барбара какая-то. О Боже, они потащат его на свадьбу. Они же знают, как он ненавидит все эти свадьбы, крестины, дни рождения…
– Там будут незамужние подруги Барбары, – намекнула мама.
Поэтому он их и ненавидит!
– Ты знаешь, Хайни, мы не думали, что ты приедешь, и не присмотрели для тебя девушку…
Вот счастье-то!
– Но Барбара очень милая, и её подруги тоже. Образованные, воспитанные девушки из приличных семей. Они тебе понравятся. Дорогой, не гримасничай, матери лучше знать! Ты уже большой мальчик, тебе давно пора завести невесту, а там и…
Он тихо застонал.
– Мам…
– Не спорь! Хайни, тебе уже пятьдесят лет, а ты до сих пор…
– Мне сорок девять, – поправил он.
– Какая разница? – Ну да, попробовал бы он сказать маме, что ей девяносто! Не миновать скандала и покаяния, и весь сыр-бор из-за того, что ей восемьдесят восемь с половиной. – Тебе почти пятьдесят, а ты продолжаешь вести себя, как безответственный мальчишка! – Она обернулась к папе.
– Да, – проворчал отец.
– Хайни, тебе что, не нравятся женщины? – Мама сделала большие глаза. – Ну, надо как-то преодолеть себя! К твоему возрасту женятся даже убеждённые гомосексуалисты.
– Я не гомосексуалист! – взвился он. Да что ж это такое? Чёрт, надо стереть тот проклятый рисунок. – У меня есть женщина. Я люблю её, и она меня любит. Всё!
Мама упёрла руки в боки, не выпуская полотенца и поварёшки.
– Что значит – всё, Хайни? У тебя появилась девушка, а мы с папой ничего не знаем? Пауль! – Она топнула ногой.
Отец отвлёкся от колбаски и хмуро подтвердил:
– Да.
– Дорогой, ты должен всё нам рассказать. Где вы познакомились?
– На орбитальной станции, – честно ответил Хайнрих.
– Боже мой! – воскликнула мама. – Ну откуда на вашей станции взяться приличной девушке? Наверняка какая-нибудь авантюристка или развратница. – Она скорбно покачала головой. – Как её зовут?
– Салима, – сказал он.
И пожалел.
– Хайни! Это не христианское имя.
– Она мусульманка, – признался он.
Мама схватилась за правую сторону груди:
– Боже мой! Хайни, ты сошёл с ума? Пауль, ты слышал? Наш сын спутался с мусульманкой! Он не сможет венчаться, он… Боже, о чём я? Хайни, мы с отцом не можем этого позволить! Пауль, ты представляешь? В нашей семье – какая-то мусульманская мигрантка, как пить дать, нищая и вороватая!
– Линда, сердце не там, – неловко поправил отец.
Она тотчас схватилась за грудь слева. Эти сцены были знакомы Хайнриху с детства, но мама до сих пор не запомнила, где должно быть сердце, шестьдесят пять лет замужества за кардиохирургом не помогли.
– Мам, ну прекрати, – попросил Хайнрих. – Ты её не знаешь, зачем заранее оскорблять? Она вовсе не нищая. Настоящая принцесса, честное слово.
Мама всплеснула руками:
– Хайни, как в твои годы можно быть таким наивным? Посмотри на себя! Ты же не юный Аполлон, бреешь голову, чтобы не замечали лысину. Ты даже на танцы не ходишь, потому что не умеешь танцевать. Торчишь годами в Богом забытой дыре, совсем одичал! Какая принцесса на такое сокровище позарится? Поверь мне, дорогой: она аферистка.
Хайнрих заскрипел зубами.
– Втёрлась к тебе в доверие, – продолжала мама, – потом просочится в нашу семью, унаследует наш дом… Пауль?
Отец кашлянул.
– Линда, послушай меня. Какая, по большому счёту, разница? Нам бы радоваться, что мальчику приглянулась хоть какая-то девка. Мусульманка, не мусульманка, аферистка, не аферистка… Пусть быстрее женится на ней и заделает ребёнка, не откладывая! Вот что важно.
Мама фыркнула. Однако Хайнрих по своему опыту знал: отец молчун и почти всегда поддакивает матери, но если уж выскажет особое мнение, будет держаться за него до конца, проще убить, чем переубедить. Мама его любит и в конце концов с ним согласится.
– И верно, дорогой, – проговорила она менее нетерпимо. – Женись уже на ком хочешь, только поскорее. Хайни, нам нужны внуки! У всех наших соседей есть внуки, и не по одному. Только мы, как неприкаянные… – Она всхлипнула и утёрла слезу полотенцем.
Хайнрих закусил губу. Он очень хотел бы жениться на Салиме, даже вопреки родительской воле, если бы так повернулось. Но о внуках для мамы с папой он как-то не думал. Он вовсе не видел своё жизненное призвание в том, чтобы становиться отцом. Нет – и не надо. Но, кажется, родителям сильно не понравится, если он скажет им, что его девушка не рвётся продолжить их род. Сейчас прямо, всё бросит и начнёт им внуков рожать, одного за другим, ага.
Лучше бы он вообще не заводил этот разговор. Всё равно он не может сказать родителям самого главного. Пока Салима официально не объявила его женихом, он не позволит себе прямым текстом трепаться об их отношениях, давая поводы для всевозможных пересудов. А может, и не объявит никогда. Вот же засада!
Дьёрдь Галаци вылез из такси, придерживая полы сутаны, чтобы не запачкаться о мокрый порожек и заляпанный ледяной слякотью кузов. Время для возвращения на «Ийон Тихий» он выбрал крайне неудачное: сверху падал не то дождь со снегом, не то снег с дождём, а у курсантов Академии как раз был перерыв, и они, невзирая на пакостную погоду, высыпали поглазеть на корабль и поприставать к настоящим космическим волкам. Дьёрдь торопливо миновал молодёжь, благословляя всех без разбору и молясь, чтобы никто не зацепил его расспросами, каково оно там, в космосе. Он и так чувствовал себя выпотрошенным.
Кардинал Джеронимо Натта вызвал его к себе в Байк-паркинг и устроил форменный допрос с пристрастием. Выспрашивал до мельчайших подробностей всё, что происходило на «Ийоне Тихом» с того самого момента, как епископ Галаци ступил на его борт: и кто что кому говорил, и кто как выглядел, и что он по каждому поводу мыслил и предпринимал. Кардинал был холоден и сердит, его речь так и сочилась недовольством, и Дьёрдь уже думал, что судьба ему закончить карьеру в каком-нибудь дальнем монастыре, выпрашивая у Господа помилование за невольные грехи. Однако – обошлось. Репрессий не последовало, хотя резюме кардинала было малоприятным:
– Вы слабы и несовершенны, Галаци. Ваше счастье в том, что вы это сознаёте и не грешите самонадеянностью. Во времена расцвета Церкви вы не поднялись бы выше приходского священника, но ныне я вынужден дорожить теми, кто честно служит Богу всеми своими силами и умениями, как бы они ни были ничтожны. Вы останетесь на своём месте, Галаци.
У епископа вырвался непроизвольный вздох облегчения, и кардинал Натта поморщился, прежде чем продолжить:
– Вы останетесь, ибо вреда и неправильности я в ваших действиях не нахожу. Вы исполняли свой долг в той мере, в какой это было для вас посильно. Вы заметили вмешательство сатаны, пускай всего лишь по косвенным признакам, вы незамедлительно доложили мне, и не ваша вина в том, что не удалось вовремя достучаться до главнокомандующего. Вы смогли несколько облегчить душу капитана Гржельчика, вы отвратили его от суицида… Малая капля, лёгшая в чашу света, может стать решающей, когда весы колеблются. Вот почему я не смещаю вас и не назначаю наказания… надеюсь, вам понятно, за что?
– Да, ваше высокопреосвященство. – Дьёрдь склонил голову. – Я не справился с ситуацией в целом, чего требовал мой высокий сан.
– Помните об этом, Галаци. Половина наших епископов немощны и неумелы, таковы реалии современности. Но нам необходима сильная Церковь, и недостаток мощи следует восполнить избытком веры, рвения и здравого размышления. Постарайтесь не разочаровать меня, епископ. Это в ваших же интересах.
Кардинал отпустил его взмахом руки. Сутана на спине Дьёрдя насквозь промокла от пота, сердце бешено стучало. Всю дорогу до Ебурга он не расставался с чётками и привёл-таки дух в надлежащее состояние покоя, но до сих пор чувствовал себя выжатым, как лимон в чае.
И тем не менее, выйдя к тренировочному полю Академии, Дьёрдь почувствовал себя так, словно почву окончательно выбили из-под ног. На какой-то миг ему показалось, будто корабль, стоящий посреди бетонной площадки, подменили. Бог так не шутит, значит… Он с замиранием сердца пригляделся, и его слегка отпустило. Всё же это был «Ийон Тихий», просто расписанный до неузнаваемости невразумительными сентенциями по-хантски и странными картиночками. Одна из картинок изображала верхнюю половину сурового мужчины в красной кардинальской шапочке и мантии, вокруг шапочки сиял золотистый нимб, а мужчина оч-чень недобро грозил пальцем неизвестному собеседнику. Несмотря на немного карикатурный стиль, в нём легко узнавался Джеронимо Натта. Подпись под картинкой гласила: «Бог с нами, пенис с вами». Хорошо, что не наоборот. Дьёрдю стало вдруг интересно: одобрил бы кардинал эту живопись? С одной стороны, шокирующе и где-то даже кощунственно. С другой – идеологически верно.
Передёрнувшись – то ли от специфического впечатления, то ли от общей промозглости воздуха, – он поднялся по трапу. На верхней площадке курил сигарету вампир, ничуть не страдая от холода, ветра и сыплющейся с неба дряни, в отличие от попрятавшихся землян.
– Грешная привычка, – осуждающе заметил Дьёрдь.
Шитанн пожал плечами.
– Это не привычка. Ребята угостили, почему не попробовать?
– Все так поначалу говорят, – проворчал епископ. – А потом оглянуться не успеешь, как затянет, и свернёшь на дорогу в геенну огненную.
– Тебе-то что, церковник? – прищурился Аддарекх. – Я ж, по-твоему, и так адская нечисть.
– Нечисть нечисти рознь, – нейтрально промолвил Дьёрдь, не вступая в дискуссию, и сменил тему, от греха подальше: – Охота тебе торчать в этой сырости, словно нарочно созданной Господом, дабы люди дома сидели?
Он снова пожал плечами.
– Нормальная погода. У меня дома как раз такая погода обычно и есть. Там, где когда-то был мой дом. – Он помрачнел.
Кардинал с неодобрением отнесся к тому, что на «Ийоне» теперь служит вампир, но ни о каких санкциях не распорядился. Отпустить ситуацию, и всё. Однако он не мог не понимать, что Дьёрдь уже в этой ситуации по уши. Епископ знал, что шитанн отрёкся от родины, и знал, что его на это толкнуло. Хуже того, забывшись, он дал вампиру утешение. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Но кардинал не лишил его сана и не осудил, даже за это. Новый враг нынче был для Церкви важнее старого, с тысячелетним стажем. И Дьёрдь колебался, не будучи твёрдо уверен в своей линии. Должен ли он, как официальный представитель Церкви, встать на её позиции и не сходить с них, будучи стоек к искушениям? Но Аддарекх – член экипажа «Ийона», он сражался за него, он оброс связями, у него тут женщина, друзья, приятели, они поят его кровью… Проклясть их всех заодно – посеять на крейсере недовольство и рознь, вбить в корабельное братство клин, в конечном счёте своими руками открыть дорогу тьме, которая всегда готова хлынуть в любую щель. Да и чисто по-человечески вампир не казался засланцем ада. Вон, кот к нему ластится. Если шитанн сотворил и не Бог, то, пребывая в этом мире, грешат они не более иных Божьих рас и страдают не менее. Поговорив несколько раз с Аддарекхом, епископ стал это отчётливо понимать.
Утраченный дом был для Аддарекха больной темой, и Дьёрдь поспешил свернуть с неё.
– А что такое с кораблём, вампир? Зачем его этак размалевали? Я чуть умом не повредился.
Шитанн хмыкнул.
– Зачем да почему – не моё маленькое дело, поп. У крейсера объявился капитан, а у капитана на борту, как известно, власть абсолютная. Он приказал – мы сделали.
– Капитан? – невольно заинтересовался Дьёрдь. – Что за капитан?
– Хайнрих Шварц. Он на периметре сидел, когда «Ийон» швартовал там пострадавших от шнурогрызок.
Дьёрдь перекрестился и символически обозначил сплёвывание через плечо – плевать по-настоящему на корабле и вблизи оного не годится, негигиенично. Эти шнурогрызки – уж точно не от Господа.
– Как он к нам-то попал? – удивился епископ. – Где станция периметра, и где ГС-крейсер!
Вампир опять пожал плечами – любимый жест.
– Личное решение координатора.
Дьёрдь почти не помнил Шварца, у орбитальной станции они стояли недолго, поводов знакомиться с комендантом не было.
– И как он? – осторожно осведомился Дьёрдь.
Шитанн ухмыльнулся.
– Нравом крут и бездельников не терпит. Христианин – тебя ведь это больше всего волнует, церковник? Член какого-то вашего воинствующего ордена, будь он неладен.
– Следи за словами, вампир, – строго напомнил епископ. – Как ты, любопытно, будешь уживаться с адептом воинствующего ордена, да с твоим-то вольным языком? Гржельчик сквозь пальцы смотрел, а этот погонит прочь с корабля, и вся недолга.
