Только вся жратва пролетала мимо – он оставался худым, как рельс. Да и сама Татка выглядела зачётной стройной козочкой. Со спины Матюха мог бы подъехать к такой с перспективным предложением.
Тётушка наполнила тарелку Матвея салатом, положила шмат домашней буженины, сунула в руку пирог с мясом. И пока он всё это наворачивал, постанывая от наслаждения, приступила к расспросам.
- Как отец? Когда ты с ним виделся?
- На прошлой неделе, - прошамкал Матюха полным ртом. - Воюет с моей сводной сестрицей. Алька до последней сопли отстаивает собственную независимость. Из неё, походу, министр обороны вырастет. А вообще у них всё зачётно – семейная идиллия.
- А ты, Матюша, когда семью заведёшь? Тридцать три – это зрелый возраст, а у тебя на уме только байк да девушки приходно-расходные. Пора бы задуматься о продолжении рода Назимовых.
Аццкий абзац! Тётка снова завелась на любимую тему. Нотации типа «пора остепениться» надоели Матюхе ещё в Москве: отец не упускал возможности наставить его на путь праведный. Какого хрена они все к нему пристали? На шее он ни у кого не сидел, денег не просил. Жил в своё удовольствие – не тужил. Так нет же, родственничкам обязательно надо чужой кайф обломать!
Матвей прожевал салат и сердито буркнул:
- С какого перепуга я должен заботиться о продолжении рода Назимовых? Что, от этого судьбы мира зависят? Лично я стопроцентов не буду жалеть, если на мне Назимовы кончатся. Или пусть Алька оставляет себе девичью фамилию.
- Значит, фамилия тебе не дорога? – насмешливо уточнил Денисов. - И ответственности за свой род ты не признаёшь?
- Тётя и дядя, дядя и тётя, хорош меня прессовать! Какая ответственность? Каждый имеет право жить, как ему хочется. Вам нравиться жить семьёй – окэ, на здоровье! А я люблю свободу. И мне ваше продолжение рода на хрен не сдалось.
Внезапно приоткрытое окно широко распахнулось и оттуда повеяло сырым не-майским холодом. А лысый кошак, всё время уютно крутившийся возле Таткиных ног, задрал хвост и испуганно бросился вон.
Перед отъездом, Татка надиктовала длинный список инструкций по проживанию в графской квартире:
- … не оставляй окна открытыми. Следи, чтобы у кота всё время в миске была вода. Дверь в туалет до конца не закрывай, чтобы Омон Ра мог справить свои дела. И, пожалуйста, Матюша, не води сюда чужих людей. Это и к девушкам тоже относится. Знаю, ты у нас известный плейбой. Но я не хочу, чтобы кто-то посторонний мочился в наш унитаз или спал на моём постельном белье.
- Татуль, не загоняйся, все будет окэ, - заверил тётушку Матвей и наткнулся на недоверчивый взгляд круглых карих глаз Денисова. Походу, тот не верил в Матюхину показную добродетель. И правильно делал! Будь он лет на пятнадцать помоложе, сам забил бы на душные запреты. Не на улице же питерских козочек трахать, если имеешь в своём распоряжении шестикомнатную квартиру в графском особняке!
- Всё, за нами уже машина пришла, - Татка в последний раз обняла Матвея и чмокнула его в колючую от щетины щёку. – Веди себя хорошо, родной, много не балуйся.
- Стопроцентов. Всю неделю буду повышать культурный уровень в Эрмитаже. Или в Русском музее.
Как только за хозяевами захлопнулась дверь, Матюха подпрыгнул, взбрыкнул в воздухе ногами и в полный голос проорал: «Йаху-у-у!». Впереди открывалась неделя зачётных удовольствий: скорость, ветер, свобода, красоты, новые девчонки и безлимит секса. Питер – крутой город, не говоря уж об окрестностях, рассекать по которым с тёпленькой козочкой за спиной – мечта любого байкера. Надо было только сколотить команду для покатушек и присмотреть покладистую подружку. Но это дело техники, а с техникой у Матюхи всё было окэ. Да ещё Татка полный холодильник жратвы оставила. Живи – не тужи!
Вдруг в тишине опустевшей квартиры раздался тонкий стеклянный треньк. Походу, звук прилетел из столовой. Матвей метнулся туда. На полу из-под горстки фарфоровых осколков медленно расплывалась чёрная гуще-кофейная лужа. Аццкий абзац! Первый ущерб на первой же бесхозяйственной минуте. Как эта хренова посудина свалилась со стола? Не от прыжка же? Матюха - парень тяжёлый, но не настолько, чтобы вызвать домотрясение. И тут же в голове оформилась догадка – кошак! Вот кто виновник беспорядков!
- Омон, тварь облезлая, - завопил Назимов. – Иди сюда, я с тебя шкуру сдеру и бандану себе сделаю.
Но кота в столовой не наблюдалось. Спрятался, уродец хренов! Расправа откладывалась до подходящего случая. Матвей наскоро прибрал следы разгрома, собрался и двинул в город в поисках развлечений.
День пролетел со скоростью «Харлея» под ездоком, забывшем о тормозах. Назимов, или как его звали среди байкеров – Зима, мотался по Питеру, периодически зависая на разных базах. Удалось и старые контакты реанимировать, и новые завести. Двенадцать питерских братьев подписались на покатушки по столичным предместьям. Договорились ехать в Ораниенбаум, а оттуда – дальше до Кронштадта.
Вечером, в самый разгар веселья, Матюха вдруг понял, что израсходовал горючку до нуля – выдохся, устал. Заводные питерцы предлагали махнуть в легендарный бар «Route 148» на Лиговке, где активно тусовалась байкерская братва, но Назимов отказался. Отговорился тем, что должен покормить отставленного хозяевами кошака. Хреновая отмазка для взрослого мужика, но сгодилась и такая.
Около полуночи Матвей вернулся в пустую, подозрительно тихую квартиру. Он двинул прямиком в столовую, открыл холодильник и достал миску с остатками вчерашнего салата. Всё-таки никакая общепитовская еда близко не лежала с Таткиной. Охренительно вкусно! Назимов даже мурлыкнул от наслаждения. И тут же услышал ответное «мяу» – как отзыв на правильно названный пароль.
У пустой миски нарисовался уродец сфинкс. Он сердито покосился на Матюху, открыл розовую пасть с острыми гвоздиками зубов и требовательно мяукнул: пить и жрать!
- Явился, погромщик хренов? – утренняя злость на кота давно рассеялась. И сейчас, в пустоте огромной квартиры, присутствие живой души, пусть даже и кошачьей, было утешительным. - Как тебя там? Омон Ра – это слишком пафосно. Я буду звать тебя Омкой. Окэ?
Кошак снова мяукнул.
- Вот и пообщались. Колбаски хочешь?
Матвей выковырял из салата кубик колбасы и на раскрытой ладони протянул сфинксу. Тот подошел, понюхал и равнодушно отвернулся.
- Ты что, чувак, сторонник нездорового питания? – Назимов вскрыл оставленный Таткой пакетик кошачьего корма и вывалил содержимое в миску. А во вторую, питьевую, плеснул воды из-под крана. - Походу, у тебя потому и шерсть не растёт, что жрёшь один «Вискас».
Благородный сфинкс зачавкал плебейским торопливым чавканьем. И Матюха вернулся доедать свой салат. Когда оба насытились, Назимов поставил грязную тарелку в раковину и предложил коту:
- Ну что, Омка, пошли спать?
Кошак принял приглашение: гордой фараонской поступью он выплыл из столовой и, бесшумно ступая мягкими лапами, двинулся по коридору. Но у гостевой спальни сфинкс не остановился, а проследовал дальше - к залу «с историческим интерьером». По необъяснимой тяге Матюха поплёлся следом за ним. Кот просочился в узкую щель приоткрытой двери и скрылся в темноте.
Из зала, точно из склепа, тянуло сырым холодом. Матвей зябко поёжился. Походу, беспамятная Татка второпях забыла закрыть окно. Но в столовой тоже была открыта форточка, и ничего – с улицы веяло свежим майским теплом, а вовсе не замогильной стылостью. Парадокс. Но логичное объяснение нашлось быстро – эркер. Стопроцентов это архитектурное излишество порождало сквозняки.
Назимов вошёл в тёмный зал и несколько раз шлёпнул ладонью по стене в поисках выключателя. Искристым светом вспыхнула огромная люстра, имитировавшая канделябр со свечами. И между слепотой и ясностью мелькнуло перед глазами что-то высокое, прозрачно-белёсое – как свисавшее вдоль стены полотнище. Мелькнуло и исчезло. Назимов потёр левый глаз, иногда подводивший расплывающейся резкостью. Нет, всё окэ. Почудилось. Зал выглядел так же, как накануне, во время Таткиной экскурсии: на стенах резвились упитанные амуры и нимфы, часы скучно махали маятником.
По холодной воздушной дорожке сквозняка Матвей дошёл до окна и заглянул за складчатую золотистую штору. Рамы эркера оказались плотно закрытыми. Откуда же несло холодом? Да хрен с ним – дует себе и дует. Пусть отличник-Денисов разбирается, когда вернётся.
Матюха смачно зевнул. Баиньки пора! Слева раздалось осторожное и словно бы вопрошающее «мяу?». Он обернулся на звук: сфинкс вытянулся в струнку и застыл, уставившись немигающим янтарным взглядом на фортепьяно.
- Эй, Омка, - окликнул его Матвей, - ты что там высматриваешь?
Но кошак даже ухом не повёл. Сейчас он был похож на собаку-пойнтера, что сделала стойку на запах близкой дичи.
- Всё-таки какой-то ты ненормальный. Котомумия. Спать пойдёшь? Или всю ночь будешь на пианино пялиться?
Омон Ра дважды дернул кончиком хвоста - подал знак, что услышал, но с места не сдвинулся.
- Ну, как хочешь, лысый.
В спальне Назимов кучей сбросил одежду на стул возле кровати, лёг. Но сон не шёл, несмотря на давешнюю усталость. Раздражала легкомысленная скользкость шёлкового белья и мягкость продавившегося под весом тела ложа. В Москве матюхина кровать была жёсткой, с ортопедическим матрацем. И бельё плотное, сатиновое. А здесь – не постель, а дамское недоразумение.
Некоторое время Матвей ворочался с боку на бок, стараясь найти удобную для сна позу. Мысли лениво кружились вокруг завтрашних дел: перед покатушками надо бы залить полный бак горючки. Назимов ещё ни разу не был в Ораниенбауме, а Татка говорила, что там красиво. Погоду обещали зачётную: тёплую и даже солнечную - редкость для страдающего недержанием Питера. А вот с козочками пока вышел облом – ему сегодня одна не приглянулась.
Вдруг в ночной тишине Назимов услышал осторожные, застенчивые аккорды. Будто бы неизвестный музыкант замечтался над клавиатурой и вложил свою меланхолию в рассыпАвшиеся на ноты аккорды. Звуки дрожали в воздухе и с серебряным звоном осеивались на пол. «А вот и пианист для тётушкиных музыкальных вечеров, - лениво подумал Матюха. - Удобно, что по соседству. Надо будет Татке сказать».
В меланхолической мелодии он не без труда узнал вальс. Раз-два-три, раз-два-три – дурманила загустевшее, вязкое сознание музыка. Матвей начал было задрёмывать, как вдруг от внезапного прозрения сон слетел, будто сдёрнутое рывком одеяло. Вальс доносился совсем не из окна – там, во дворе, было тихо. Музыка звучала из глубины квартиры. Походу, играли… в музыкальном салоне. Оп-пачки! Кто? Кто там мог музицировать? Ведь не кошак же?
Встревоженный Назимов спрыгнул с постели и, как был, голым, пробежал по тёмному коридору до музыкального салона. У высокой двустворчатой двери он замер и прислушался. Мелодия оборвалась - походу, музыканта спугнул топот босых пяток. Только эхо последнего аккорда трепетало в воздухе ночным мотыльком.
Матвей резко распахнул створки двери, включил свет и на секунду зажмурился. Но, когда открыл глаза, увидел одного Омона Ра. Кошак сидел на полу у полированной ортопедической ступни фортепьяно и укоризненно смотрел на Матюху узкими вертикальными зрачками. На морде его было написано возмущение: «Зачем припёрся? Весь кайф обломал!».
- Только не говори, что это ТЫ тут музицировал, - набросился на лысого уродца Матвей. - А кто? Я же слышал!
Сфинкс равнодушно отвернулся. Назимов огляделся: зал был пуст, крышка фортепьяно закрыта, и ничто не намекало даже на возможность ночного концерта. Походу, обманулся: музыка звучала от соседей. Аццкий абзац! Старый дом, а слышимость как в хрущобе! И сосед тоже хорош: долбит, дятел, по клавишам, когда весь дом уже спит. На месте Денисова, Матвей наведался бы к этому хренову Рихтеру и объяснил ему правила общежития.
Но раздражение быстро улетучилось. Соседская музыка – человеческая, объяснимая - больше не пугала. Матюха шикнул на Омку – просто так, для острастки - и вернулся в спальню. Лёг, натянул одеяло, свернулся эмбрионом, угрелся и наконец-то погрузился в сон.
Неизвестно, как долго он проспал, но в какой-то момент до слуха вновь донеслись тихие мечтательные аккорды. Они звучали на зыбкой грани между сном и явью. Мелодия вальса качала и нежила, дарила чувство давно забытого детского безгрешного счастья. Под веками вдруг стало влажно: восторг проступил слезами. И вместе с солёной влагой уходили застарелые тревоги, страхи, вины и обиды. Матвей погрузился в сладкий, мёдом загустевший транс. Блаженство было таким полным, таким чистым, что хотелось только одного – чтобы оно никогда не кончалось. Остановись, мгновенье!
Но постепенно мелодия, тонкая до разрыва, набрала силу, задышала и наполнилась страстью. Вальс отбросил притворство меланхолии. Теперь в его подчиняющем ритме зазвучала та откровенная чувственность, за которую танец когда-то предавали анафеме. Вальс пел о любви, о наслаждении жарким слиянием двух тел, которые всё теснее прижимала друг к другу центростремительная сила кружения и вожделения.
Раз-два-три. На плечо Назимова легла чья-то невесомая прохладная ладонь. Раз-два-три. Руки сомкнулись на девичьей талии - такой тонкой, что боязно было сломать. Раз-два-три. Ноздри жадно вдохнули волнующий свежий аромат. «Фиалка» - отчего-то подумалось Матюхе. По щеке скользнул пушистый локон, выбившийся из причёски на очередном вираже.
Чувства Назимова обострились до болезненного наслаждения. Губами, наощупь, он нашёл губы неведомой партнёрши. Они раскрылись от первого же прикосновения и впустили в рот жадный матюхин язык. Дыхание сбилось. Сердце завелось так, что, казалось, выломится наружу сквозь решётку рёбер. Экстаз! Незнакомка ответила на поцелуй такой упоительной сладостью, какой Матвей ещё не пробовал, несмотря на обширную практику плейбоя.
Вожделение разгоралось катастрофическим пожаром, обжигало изнутри. Назимов сжал призрачную возлюбленную так, что хрустнули её лёгкие косточки, вмял в себя. Он уже не владел собой. Руки скользнули вдоль бёдер ночной красавицы. Матвей подхватил шёлковый подол юбки, смял и потянул вверх, попутно ощущая безупречную гладкость девичьей кожи.
Незнакомка коротко хохотнула манящим серебристым хохотком и отстранилась. Матюха разочарованно застонал. Но страстная красавица изогнулась и припала губами к вытатуированной на груди саламандре. Разбуженная поцелуем ящерица начала вспухать, наливаться кровью, пульсировать и наконец совсем ожила. Дёргающим усилием она отлепилась от кожи и поползла вниз, щекотно перебирая когтистыми лапками и волоча за собой длинный скользкий хвост. Саламандра обжигала тело жаром открытого пламени. Огонь опалил живот, лобок, пах…
И тут Назимов очнулся. Он рывком приподнялся, сел в постели и нервно пощупал татуировку на груди. Всё было, как обычно – гладкая кожа с чуть заметной припухлостью. Но впечатления сна были так живы и ярки, что Матвей на всякий случай пошарил рукой по простыне рядом: никого. Не было никакой ночной красавицы! Был только душный эротический сон - следствие нерегулярности половой жизни.
Матюха глубоко вздохнул – то ли от облегчения, то ли от сожаления. Раскачанное вальсом и распалённое вожделением сердце медленно снижало обороты.
Тётушка наполнила тарелку Матвея салатом, положила шмат домашней буженины, сунула в руку пирог с мясом. И пока он всё это наворачивал, постанывая от наслаждения, приступила к расспросам.
- Как отец? Когда ты с ним виделся?
- На прошлой неделе, - прошамкал Матюха полным ртом. - Воюет с моей сводной сестрицей. Алька до последней сопли отстаивает собственную независимость. Из неё, походу, министр обороны вырастет. А вообще у них всё зачётно – семейная идиллия.
- А ты, Матюша, когда семью заведёшь? Тридцать три – это зрелый возраст, а у тебя на уме только байк да девушки приходно-расходные. Пора бы задуматься о продолжении рода Назимовых.
Аццкий абзац! Тётка снова завелась на любимую тему. Нотации типа «пора остепениться» надоели Матюхе ещё в Москве: отец не упускал возможности наставить его на путь праведный. Какого хрена они все к нему пристали? На шее он ни у кого не сидел, денег не просил. Жил в своё удовольствие – не тужил. Так нет же, родственничкам обязательно надо чужой кайф обломать!
Матвей прожевал салат и сердито буркнул:
- С какого перепуга я должен заботиться о продолжении рода Назимовых? Что, от этого судьбы мира зависят? Лично я стопроцентов не буду жалеть, если на мне Назимовы кончатся. Или пусть Алька оставляет себе девичью фамилию.
- Значит, фамилия тебе не дорога? – насмешливо уточнил Денисов. - И ответственности за свой род ты не признаёшь?
- Тётя и дядя, дядя и тётя, хорош меня прессовать! Какая ответственность? Каждый имеет право жить, как ему хочется. Вам нравиться жить семьёй – окэ, на здоровье! А я люблю свободу. И мне ваше продолжение рода на хрен не сдалось.
Внезапно приоткрытое окно широко распахнулось и оттуда повеяло сырым не-майским холодом. А лысый кошак, всё время уютно крутившийся возле Таткиных ног, задрал хвост и испуганно бросился вон.
Глава 2
Перед отъездом, Татка надиктовала длинный список инструкций по проживанию в графской квартире:
- … не оставляй окна открытыми. Следи, чтобы у кота всё время в миске была вода. Дверь в туалет до конца не закрывай, чтобы Омон Ра мог справить свои дела. И, пожалуйста, Матюша, не води сюда чужих людей. Это и к девушкам тоже относится. Знаю, ты у нас известный плейбой. Но я не хочу, чтобы кто-то посторонний мочился в наш унитаз или спал на моём постельном белье.
- Татуль, не загоняйся, все будет окэ, - заверил тётушку Матвей и наткнулся на недоверчивый взгляд круглых карих глаз Денисова. Походу, тот не верил в Матюхину показную добродетель. И правильно делал! Будь он лет на пятнадцать помоложе, сам забил бы на душные запреты. Не на улице же питерских козочек трахать, если имеешь в своём распоряжении шестикомнатную квартиру в графском особняке!
- Всё, за нами уже машина пришла, - Татка в последний раз обняла Матвея и чмокнула его в колючую от щетины щёку. – Веди себя хорошо, родной, много не балуйся.
- Стопроцентов. Всю неделю буду повышать культурный уровень в Эрмитаже. Или в Русском музее.
Как только за хозяевами захлопнулась дверь, Матюха подпрыгнул, взбрыкнул в воздухе ногами и в полный голос проорал: «Йаху-у-у!». Впереди открывалась неделя зачётных удовольствий: скорость, ветер, свобода, красоты, новые девчонки и безлимит секса. Питер – крутой город, не говоря уж об окрестностях, рассекать по которым с тёпленькой козочкой за спиной – мечта любого байкера. Надо было только сколотить команду для покатушек и присмотреть покладистую подружку. Но это дело техники, а с техникой у Матюхи всё было окэ. Да ещё Татка полный холодильник жратвы оставила. Живи – не тужи!
Вдруг в тишине опустевшей квартиры раздался тонкий стеклянный треньк. Походу, звук прилетел из столовой. Матвей метнулся туда. На полу из-под горстки фарфоровых осколков медленно расплывалась чёрная гуще-кофейная лужа. Аццкий абзац! Первый ущерб на первой же бесхозяйственной минуте. Как эта хренова посудина свалилась со стола? Не от прыжка же? Матюха - парень тяжёлый, но не настолько, чтобы вызвать домотрясение. И тут же в голове оформилась догадка – кошак! Вот кто виновник беспорядков!
- Омон, тварь облезлая, - завопил Назимов. – Иди сюда, я с тебя шкуру сдеру и бандану себе сделаю.
Но кота в столовой не наблюдалось. Спрятался, уродец хренов! Расправа откладывалась до подходящего случая. Матвей наскоро прибрал следы разгрома, собрался и двинул в город в поисках развлечений.
***
День пролетел со скоростью «Харлея» под ездоком, забывшем о тормозах. Назимов, или как его звали среди байкеров – Зима, мотался по Питеру, периодически зависая на разных базах. Удалось и старые контакты реанимировать, и новые завести. Двенадцать питерских братьев подписались на покатушки по столичным предместьям. Договорились ехать в Ораниенбаум, а оттуда – дальше до Кронштадта.
Вечером, в самый разгар веселья, Матюха вдруг понял, что израсходовал горючку до нуля – выдохся, устал. Заводные питерцы предлагали махнуть в легендарный бар «Route 148» на Лиговке, где активно тусовалась байкерская братва, но Назимов отказался. Отговорился тем, что должен покормить отставленного хозяевами кошака. Хреновая отмазка для взрослого мужика, но сгодилась и такая.
Около полуночи Матвей вернулся в пустую, подозрительно тихую квартиру. Он двинул прямиком в столовую, открыл холодильник и достал миску с остатками вчерашнего салата. Всё-таки никакая общепитовская еда близко не лежала с Таткиной. Охренительно вкусно! Назимов даже мурлыкнул от наслаждения. И тут же услышал ответное «мяу» – как отзыв на правильно названный пароль.
У пустой миски нарисовался уродец сфинкс. Он сердито покосился на Матюху, открыл розовую пасть с острыми гвоздиками зубов и требовательно мяукнул: пить и жрать!
- Явился, погромщик хренов? – утренняя злость на кота давно рассеялась. И сейчас, в пустоте огромной квартиры, присутствие живой души, пусть даже и кошачьей, было утешительным. - Как тебя там? Омон Ра – это слишком пафосно. Я буду звать тебя Омкой. Окэ?
Кошак снова мяукнул.
- Вот и пообщались. Колбаски хочешь?
Матвей выковырял из салата кубик колбасы и на раскрытой ладони протянул сфинксу. Тот подошел, понюхал и равнодушно отвернулся.
- Ты что, чувак, сторонник нездорового питания? – Назимов вскрыл оставленный Таткой пакетик кошачьего корма и вывалил содержимое в миску. А во вторую, питьевую, плеснул воды из-под крана. - Походу, у тебя потому и шерсть не растёт, что жрёшь один «Вискас».
Благородный сфинкс зачавкал плебейским торопливым чавканьем. И Матюха вернулся доедать свой салат. Когда оба насытились, Назимов поставил грязную тарелку в раковину и предложил коту:
- Ну что, Омка, пошли спать?
Кошак принял приглашение: гордой фараонской поступью он выплыл из столовой и, бесшумно ступая мягкими лапами, двинулся по коридору. Но у гостевой спальни сфинкс не остановился, а проследовал дальше - к залу «с историческим интерьером». По необъяснимой тяге Матюха поплёлся следом за ним. Кот просочился в узкую щель приоткрытой двери и скрылся в темноте.
Из зала, точно из склепа, тянуло сырым холодом. Матвей зябко поёжился. Походу, беспамятная Татка второпях забыла закрыть окно. Но в столовой тоже была открыта форточка, и ничего – с улицы веяло свежим майским теплом, а вовсе не замогильной стылостью. Парадокс. Но логичное объяснение нашлось быстро – эркер. Стопроцентов это архитектурное излишество порождало сквозняки.
Назимов вошёл в тёмный зал и несколько раз шлёпнул ладонью по стене в поисках выключателя. Искристым светом вспыхнула огромная люстра, имитировавшая канделябр со свечами. И между слепотой и ясностью мелькнуло перед глазами что-то высокое, прозрачно-белёсое – как свисавшее вдоль стены полотнище. Мелькнуло и исчезло. Назимов потёр левый глаз, иногда подводивший расплывающейся резкостью. Нет, всё окэ. Почудилось. Зал выглядел так же, как накануне, во время Таткиной экскурсии: на стенах резвились упитанные амуры и нимфы, часы скучно махали маятником.
По холодной воздушной дорожке сквозняка Матвей дошёл до окна и заглянул за складчатую золотистую штору. Рамы эркера оказались плотно закрытыми. Откуда же несло холодом? Да хрен с ним – дует себе и дует. Пусть отличник-Денисов разбирается, когда вернётся.
Матюха смачно зевнул. Баиньки пора! Слева раздалось осторожное и словно бы вопрошающее «мяу?». Он обернулся на звук: сфинкс вытянулся в струнку и застыл, уставившись немигающим янтарным взглядом на фортепьяно.
- Эй, Омка, - окликнул его Матвей, - ты что там высматриваешь?
Но кошак даже ухом не повёл. Сейчас он был похож на собаку-пойнтера, что сделала стойку на запах близкой дичи.
- Всё-таки какой-то ты ненормальный. Котомумия. Спать пойдёшь? Или всю ночь будешь на пианино пялиться?
Омон Ра дважды дернул кончиком хвоста - подал знак, что услышал, но с места не сдвинулся.
- Ну, как хочешь, лысый.
В спальне Назимов кучей сбросил одежду на стул возле кровати, лёг. Но сон не шёл, несмотря на давешнюю усталость. Раздражала легкомысленная скользкость шёлкового белья и мягкость продавившегося под весом тела ложа. В Москве матюхина кровать была жёсткой, с ортопедическим матрацем. И бельё плотное, сатиновое. А здесь – не постель, а дамское недоразумение.
Некоторое время Матвей ворочался с боку на бок, стараясь найти удобную для сна позу. Мысли лениво кружились вокруг завтрашних дел: перед покатушками надо бы залить полный бак горючки. Назимов ещё ни разу не был в Ораниенбауме, а Татка говорила, что там красиво. Погоду обещали зачётную: тёплую и даже солнечную - редкость для страдающего недержанием Питера. А вот с козочками пока вышел облом – ему сегодня одна не приглянулась.
Вдруг в ночной тишине Назимов услышал осторожные, застенчивые аккорды. Будто бы неизвестный музыкант замечтался над клавиатурой и вложил свою меланхолию в рассыпАвшиеся на ноты аккорды. Звуки дрожали в воздухе и с серебряным звоном осеивались на пол. «А вот и пианист для тётушкиных музыкальных вечеров, - лениво подумал Матюха. - Удобно, что по соседству. Надо будет Татке сказать».
В меланхолической мелодии он не без труда узнал вальс. Раз-два-три, раз-два-три – дурманила загустевшее, вязкое сознание музыка. Матвей начал было задрёмывать, как вдруг от внезапного прозрения сон слетел, будто сдёрнутое рывком одеяло. Вальс доносился совсем не из окна – там, во дворе, было тихо. Музыка звучала из глубины квартиры. Походу, играли… в музыкальном салоне. Оп-пачки! Кто? Кто там мог музицировать? Ведь не кошак же?
Встревоженный Назимов спрыгнул с постели и, как был, голым, пробежал по тёмному коридору до музыкального салона. У высокой двустворчатой двери он замер и прислушался. Мелодия оборвалась - походу, музыканта спугнул топот босых пяток. Только эхо последнего аккорда трепетало в воздухе ночным мотыльком.
Матвей резко распахнул створки двери, включил свет и на секунду зажмурился. Но, когда открыл глаза, увидел одного Омона Ра. Кошак сидел на полу у полированной ортопедической ступни фортепьяно и укоризненно смотрел на Матюху узкими вертикальными зрачками. На морде его было написано возмущение: «Зачем припёрся? Весь кайф обломал!».
- Только не говори, что это ТЫ тут музицировал, - набросился на лысого уродца Матвей. - А кто? Я же слышал!
Сфинкс равнодушно отвернулся. Назимов огляделся: зал был пуст, крышка фортепьяно закрыта, и ничто не намекало даже на возможность ночного концерта. Походу, обманулся: музыка звучала от соседей. Аццкий абзац! Старый дом, а слышимость как в хрущобе! И сосед тоже хорош: долбит, дятел, по клавишам, когда весь дом уже спит. На месте Денисова, Матвей наведался бы к этому хренову Рихтеру и объяснил ему правила общежития.
Но раздражение быстро улетучилось. Соседская музыка – человеческая, объяснимая - больше не пугала. Матюха шикнул на Омку – просто так, для острастки - и вернулся в спальню. Лёг, натянул одеяло, свернулся эмбрионом, угрелся и наконец-то погрузился в сон.
Неизвестно, как долго он проспал, но в какой-то момент до слуха вновь донеслись тихие мечтательные аккорды. Они звучали на зыбкой грани между сном и явью. Мелодия вальса качала и нежила, дарила чувство давно забытого детского безгрешного счастья. Под веками вдруг стало влажно: восторг проступил слезами. И вместе с солёной влагой уходили застарелые тревоги, страхи, вины и обиды. Матвей погрузился в сладкий, мёдом загустевший транс. Блаженство было таким полным, таким чистым, что хотелось только одного – чтобы оно никогда не кончалось. Остановись, мгновенье!
Но постепенно мелодия, тонкая до разрыва, набрала силу, задышала и наполнилась страстью. Вальс отбросил притворство меланхолии. Теперь в его подчиняющем ритме зазвучала та откровенная чувственность, за которую танец когда-то предавали анафеме. Вальс пел о любви, о наслаждении жарким слиянием двух тел, которые всё теснее прижимала друг к другу центростремительная сила кружения и вожделения.
Раз-два-три. На плечо Назимова легла чья-то невесомая прохладная ладонь. Раз-два-три. Руки сомкнулись на девичьей талии - такой тонкой, что боязно было сломать. Раз-два-три. Ноздри жадно вдохнули волнующий свежий аромат. «Фиалка» - отчего-то подумалось Матюхе. По щеке скользнул пушистый локон, выбившийся из причёски на очередном вираже.
Чувства Назимова обострились до болезненного наслаждения. Губами, наощупь, он нашёл губы неведомой партнёрши. Они раскрылись от первого же прикосновения и впустили в рот жадный матюхин язык. Дыхание сбилось. Сердце завелось так, что, казалось, выломится наружу сквозь решётку рёбер. Экстаз! Незнакомка ответила на поцелуй такой упоительной сладостью, какой Матвей ещё не пробовал, несмотря на обширную практику плейбоя.
Вожделение разгоралось катастрофическим пожаром, обжигало изнутри. Назимов сжал призрачную возлюбленную так, что хрустнули её лёгкие косточки, вмял в себя. Он уже не владел собой. Руки скользнули вдоль бёдер ночной красавицы. Матвей подхватил шёлковый подол юбки, смял и потянул вверх, попутно ощущая безупречную гладкость девичьей кожи.
Незнакомка коротко хохотнула манящим серебристым хохотком и отстранилась. Матюха разочарованно застонал. Но страстная красавица изогнулась и припала губами к вытатуированной на груди саламандре. Разбуженная поцелуем ящерица начала вспухать, наливаться кровью, пульсировать и наконец совсем ожила. Дёргающим усилием она отлепилась от кожи и поползла вниз, щекотно перебирая когтистыми лапками и волоча за собой длинный скользкий хвост. Саламандра обжигала тело жаром открытого пламени. Огонь опалил живот, лобок, пах…
И тут Назимов очнулся. Он рывком приподнялся, сел в постели и нервно пощупал татуировку на груди. Всё было, как обычно – гладкая кожа с чуть заметной припухлостью. Но впечатления сна были так живы и ярки, что Матвей на всякий случай пошарил рукой по простыне рядом: никого. Не было никакой ночной красавицы! Был только душный эротический сон - следствие нерегулярности половой жизни.
Матюха глубоко вздохнул – то ли от облегчения, то ли от сожаления. Раскачанное вальсом и распалённое вожделением сердце медленно снижало обороты.
